Текст книги "Между Памиром и Каспием"
Автор книги: Борис Ставиский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Рис. 60. Первый «камень» Айртамского фриза
В октябре 1932 г. пограничники с катера «Октябренок», патрулировавшего афганскую границу, заметили в воде на дне Аму-Дарьи, возле урочища Айртам, какой-то странный камень. Не без труда «камень» был вынут на берег, а фотографию его (рис. 60) послали в Ташкент, и вскоре в Айртаме начала раскопки экспедиция во главе с М. Е. Массоном. В результате этих раскопок были открыты остатки небольшого здания, а в нем обнаружены остальные семь кусков айртамского фриза. Предполагалось, что работы в Айртаме будут продолжаться еще не один год. Однако после небольших раскопок, продолженных лишь в 1936 г., работать здесь археологам больше не удалось. К тому же дневники, чертежи и другие материалы по раскопкам Айртама погибли в годы войны.
В итоге айртамский фриз, лучший пока образец кушанского искусства в СССР (ныне он хранится в Эрмитаже), хотя и побудил наших ученых заняться изучением гандхарского искусства, не смог стать достаточно веским аргументом для решения вопроса о его происхождении.
Но как бы то ни было, находки в Топрак-кале и Айртаме включены уже в научный арсенал исследователей гандхарского искусства, а заключения советских ученых об этих находках широко используются в дискуссиях наших зарубежных коллег.
Внимание всех исследователей искусства Востока привлекают теперь и замечательные памятники Нисы, рассмотренные нами в предыдущей главе. Особо пристальное внимание исследователей гандхарского искусства привлекли глиняные статуи Нисы, те самые крупные статуи людей и божеств, которые украшали залы нисийских построек. Эти статуи, вылепленные из сырой глины и стилистически удовлетворяющие всем правилам эллинистической скульптуры, были несомненно изготовлены на месте, в древней Парфиене, на искони среднеазиатской земле, неподалеку от границ Бактрии. Находки этих статуй показали, что в западные районы Средней Азии не только попадали произведения античного искусства, изготовленные (как, например, мраморные фигуры) в средиземноморских областях, но здесь изготовлялись местные «эллинистические» статуи. Находки нисийской глиняной скульптуры позволили предполагать, что подобных же открытий можно ожидать и к востоку от Парфии, на территории Бактрии, где позднее сложилось Кушанское государство.
Слово теперь было за учеными, изучающими Бактрию. Работы в Бактрии разворачиваются все шире и шире, и похоже, что слово, которого ждут исследователи гандхарского искусства, вот-вот готово уже прозвучать. Во всяком случае из сообщений Г. А. Путаченковой известно, что возглавляемая ею экспедиция ташкентского Института искусствознания раскапывает в селении Халчаян (на юге Узбекистана) небольшой дворец (или храм), украшенный глиняными статуями, среди которых встречены и изображения местных царей (рис. 61), и фигуры божеств, и людей античного облика. Эти статуи, по мнению Г. А. Пугаченковой, относятся к концу I в. до н. э., ко времени, предшествующему деятельности Кудзулы Кадфиза. Остается лишь набраться терпения и ждать завершения раскопок в Халчаяне, а может быть, и других таких же открытий.
Рис. 61. Голова глиняной статуи из Халчаяна
Но уже сейчас мы вправе утверждать, что главный вопрос, связанный с гандхарским искусством, решен. Это искусство создали не греки и не римляне, а народы Кушанского царства, освоившие и использовавшие в своем художественном творчестве наряду с местными, индийскими и среднеазиатскими также и иноземные – античные (греко-римские) традиции живописи и скульптуры. Спор ныне может идти лишь о том, чьи традиции были освоены в первую очередь: эллинистические (в первоначальном ядре Кушанского царства – Бактрии) или римские (в последующем центре этого царства – Северной Индии). Для времени же расцвета гандхарского искусства можно, очевидно, говорить о знакомстве его творцов как с первыми, так и со вторыми.
В чем правы буддийские предания
Всякий раз, когда заходит речь о культурном значении Кушанского царства, наряду с вопросом о создании гандхарского искусства обязательно ставится вопрос и о развитии буддизма. Начало распространения этой религии за пределы ее родины – Индии буддийские предания связывают с Куша неким царством. Согласно этим преданиям буддийская религия пользовалась поддержкой и покровительством кушанских властей и в особенности знаменитого Канишки, (который якобы превратил буддизм в официальную религию своей державы и даже был инициатором созыва буддийского собора, заложившего основы учения «Большой Колесницы» (Махаяна), т. е. того самого буддийского учения, которое было позднее распространено в Средней и Центральной Азии и на Дальнем Востоке, С именем Канишки связывают и крупные буддийские постройки, возведенные в районе Пешавара.
Буддийские предания говорят и о крупной роли кушанских буддистов в распространении этого религиозного учения. Они же донесли до нас имена двух монахов, выходцев из кушанской Бактрии, трудившихся над переводом и толкованием буддийских текстов. Это Гхосака, монах из столицы Бактрии – Балха, и Дхармамитра, уроженец города Тармита (Термез) на северном берегу великой реки Паксу (Вахш – Аму-Дарья).
Но беда в том, что сведения буддийских (как и иных) преданий во многом вызывают сомнения, а приводимые ими легендарные подробности еще более затемняют истину. Вызывали серьезные сомнения и сообщения буддийских легенд о распространении буддизма. И действительно, как можно было, казалось, верить этим легендам, если на оборотной стороне монет Канишки, якобы покровительствовавшего буддизму, и его сына и преемника Хувишки мы встречаем изображения примерно тридцати всевозможных божеств (рис. 62). Среди них много ираносреднеазиатских вроде бога солнечных лучей Митры, божества луны Мах, богини плодородия Наны, бога аму-дарьинских вод Вахша; и греко-римских, таких, как Гелиос, Селепа, Сарапис и, по-видимому, обожествленный Рим – Рома; есть и индийские – Шива и Вишну. И лишь на нескольких из этих монет помещено изображение Будды. Все это как-то плохо вязалось с утверждениями буддийских легенд. Во всяком случае было ясно, что их нужно подтвердить какими-нибудь новыми материалами. Такие материалы могла бы дать археология Бактрии. Но буддийские археологические памятники этой области как раз до последнего времени оставались почти не изученными.
Рис. 62. Оборотные стороны кушанских монет с изображением божеств
В южной, левобережной Бактрии (в современном Афганистане) был исследован лишь один буддийский монастырь в Кундузе, причем французские археологи, исследовавшие в 1936 г. его остатки, опубликовали о нем лишь краткий отчет, не решив даже вопроса о его датировке. В северной, правобережной Бактрии буддийским святилищем была, возможно, постройка, в руинах которой экспедиция М. Е. Массона нашла знаменитый айртамский фриз. Но и она, как мы уже видели, не была изучена достаточно полно и назначение ее также остается еще неопределенным.
Именно из-за такого положения дел вопрос о том, правы ли буддийские предания, относящие проникновение буддизма за пределы Индии к кушанскому времени, пришлось решать экспедиции на Кара-тепе («Черный холм»), как называют ныне местные жители остатки буддийского пещерного монастыря в Старом Термезе. История изучения этого монастыря насчитывает уже более тридцати лет. Еще в конце 20-х годов экспедиция московского Музея восточных культур, работавшая в Термезе, обратила внимание на холм Кара-тепе, в толще которого прослеживались какие-то занесенные сыпучими песками пещеры. Эти пещеры обследовал и местный термезский археолог Г. В. Парфенов, и сотрудники Эрмитажа В. Н. Кесаев, Б. Б. Пиотровский, А. С. Стрелков. Наконец в 1937 г. отдельная группа Термезской комплексной археологической экспедиции начала раскопки загадочного памятника. Но материалы всех этих работ не были изданы. Не был опубликован и подробный отчет руководителя работ на Кара-тепе в 1937 г. Е. Г. Пчелиной.
Однако те немногие сведения, которые стали известны из информационной заметки Е. Г. Пчелиной и общих обзоров работ Термезской экспедиции, позволяли предполагать, что Кара-тепе – действительно остатки буддийского пещерного монастыря, первого ставшего нам известным памятника такого рода в Бактрии (ив Средней Азии вообще).
В 1960 г. мне посчастливилось познакомиться с Е. Г. Пчелиной, которая подробно рассказала о своих раскопках и показала мне все имеющиеся у нее материалы. И вот осенью 1961 г. наша экспедиция (организованная Отделом Востока Государственного Эрмитажа по договоренности с Узбекской Академией наук) впервые увидела Кара-тепе. Этот довольно большой холм высится в северо-западном углу огромного городища – Старого Термеза, лежащего в 10 км от современного города.
Как показали работы Термезской комплексной археологической экспедиции 1936–1938 гг., возглавляемой ветераном среднеазиатской археологии М. Е. Массоном, Старый Термез возник не позднее последних веков до нашей эры и погиб после того, как в 1220 г. полчища Чингиз-хана, оставляя за собой пожарища и руины, прошли через древние среднеазиатские земли в области современного Афганистана, Ирана, Индии. Расцвет же в жизни Старого Термеза приходился как раз на время существования Кушанской державы. Тогда-то в его предместье под защитой крепостных стен, но в стороне от оживленной части города и был сооружен кара-тепинский монастырь.
Рис. 63. План раскопа из Кара-тепе
После трех полевых сезонов перед нами раскрылся большой квадратный в плане двор, обрамленный крытыми колоннадами – айванами (рис. 63). Их плоские деревянные кровли и колонны были, вероятно, украшены резьбой, а стены по сей день сохранили следы ярко-красной раскраски. С юга во двор выходило небольшое наземное святилище, состоявшее из замкнутого центрального помещения, огибавшего его с трех сторон обходного коридора и монашеской кельи. Со двора в центральное помещение вела дорожка, выложенная белоснежными плитами мергелистого известняка. Его порог был сооружен из блоков того же камня и украшен изображениями цветов лотоса, а на стенах по сторонам от входа были нарисованы выполненные разноцветными красками человеческие фигуры; от них сохранились, к сожалению, лишь части ног и подолы одежды. Стены и пол центрального помещения были выкрашены в красный цвет, а в центре его в древности стояли, очевидно, статуи. Однако при раскопках ни статуй, ни каких-либо остатков их мы здесь не нашли. Куски крупных гипсовых статуй, в том числе рука с характерным для буддийской скульптуры положением пальцев (рис. 64), были найдены лишь при раскопках двора, и нам еще предстоит решить вопрос, где первоначально стояли эти крупные (не менее чем в натуральную величину) фигуры и куда делись их остальные части.
Рис. 64. Рука гипсовой статуи из Кара-тепе
На западе двор примыкал к склону холма, и здесь прямо в глубь его были пробиты два входа, оформленные величественными арочными нишами. Эти входы вели в огромный пещерный комплекс. Четыре длинных сводчатых коридора, окружавших центральное культовое помещение, складская комната в одном из углов и небольшая жилая келья у одного из входов – таким предстал перед нами этот подземный ансамбль, целиком высеченный в песчаниковой породе холма Кара-тепе. Примерно таковы же и другие раскапываемые нами пещерные комплексы. На стенах их коридоров мы увидели остатки разнообразных орнаментальных расписных бордюров, а в центральном помещении и на полу коридоров подобрали многочисленные, но, к сожалению, мелкие куски каменных рельефов с изображениями листьев аканфа, людей, животных. различных растительных узоров.
Все это лишь жалкие остатки былого убранства древнего монастыря, но и они позволяют судить о его роскоши и богатстве. Здесь же были обнаружены куски каменных зонтиков – чатра, украшавших культовые сооружения – ступы и коробочки со «святыми» реликтами – реликварии. Рядом с ними лежали глиняные крышки всевозможных коробок и сосудов, украшенные рельефными изображениями лотоса (рис. 65), а также разбитые на части глиняные сосуды с дарственными надписями, выполненными черной тушью на «священном» языке буддистов– санскрите. Здесь же, наконец, были найдены многочисленные глиняные плошки-светильники (рис. 66), самый массовый вид посуды, встреченной на Кара-тепе. Эти светильники были незаменимыми спутниками жизни древних обитателей Кара-тепе. Они освещали бедные монашеские кельи и длинные обходные коридоры для культовых процессий, их мерцающий свет озарял статуи и рельефы центрального помещения, где совершались основные культовые обряды.
Рис. 65. Крышки из Кара-тепе
Рис. 66. Глиняные светильники из Кара-тепе
Среди всех этих и иных бытовых находок изредка попадались нам и монеты кушанских царей, позволившие наряду с учетом всех прочих данных определить время возникновения, расцвета и гибели кара-тепинского монастыря. Возник он скорее всего в конце I – начале II в. н. э. и просуществовал примерно до IV в., после чего жизнь теплилась лишь в отдельных его частях. Пещеры долго были доступны случайным посетителям, и при исследовании их мы находили здесь и отдельные черепки XI–XII вв. и настенные арабские надписи. И только после монгольского нашествия большинство пещер оказалось засыпанным так, что в течение последующих семи столетий в них никогда уже не ступала нога человека.
Три полевых сезона, проведенных к тому же небольшой экспедицией, это срок, недостаточный для полного исследования даже незначительного памятника, а ведь Кара-тепе – огромный холм, хранящий не менее нескольких десятков наземных и пещерных сооружений. Но даже те материалы, которые нам удалось добыть, показывают, в чем правы буддийские предания.
Буддийский монастырь в Старом Термезе, одном из городских центров Бактрии, действительно возник в кушанское время. Более того, сооружение этого крупного монастыря с большим числом огромных пещерных сооружений (раскопанные нами коридоры одного из пещерных комплексов достигают 18 м в длину при ширине и высоте 2,5–3 м) требовало уймы времени и труда и так же, как и длительное существование этого монастыря в непосредственной близости от кушанского Термеза, было бы немыслимо без поддержки кушанских властей. Проникновение буддизма в Бактрию при кушанах, таким образом, ныне можно считать доказанным, так же как и проникновение вместе с ним характерных для Индии языка, письменностей, культовых предметов.
Характерно, однако, что планировка кара-тепинских сооружений с широким применением системы обходных коридоров вокруг центрального культового помещения чужда древней архитектуре Индии. В то же время подобная планировка была широко распространена в культовой архитектуре Средней Азии, и, очевидно, именно здесь она и была впервые использована для буддийских построек.
Забытая письменность, неизвестный язык
Одна из сложностей изучения «кушанской проблемы» заключается в том, что основными письменными источниками по истории Кушанского царства служат крайне скудные сообщения иноземных авторов: китайских, греко-римских и т. п. Однако из тех же источников известно, что в Кушанском царстве существовали своя письменность и литература. Как показало изучение надписей на кушанских монетах и печатях, правящая кушанская верхушка первоначально пользовалась греческим языком. В индийских владениях кушанские цари и их наместники использовали также индийские языки и письменности. Но наряду с этим известно, что при кушанах, во всяком случае со времени царствования Канишки, надписи на монетах и печатях стали выполняться на каком-то местном языке, особым, весьма своеобразным алфавитом.
Этот алфавит, получивший название «кушанского письма», основан на греческих буквах. В Кушанском царстве, таким образом, произошло примерно то же, что и у славян: была создана своя собственная письменность путем использования греческого алфавита. Изучение монет и печатей дало возможность таким образом определить характер кушанской письменности. Сообщения же китайских и арабских авторов позволили предполагать ее применение в Бактрии вплоть до монгольского завоевания.
Но если о забытой кушанской письменности мы все же имели хоть какое-то представление, то об языке кушанской Бактрии судить было фактически невозможно, так как надписи на кушанских монетах содержали слишком мало языковых данных; они состояли лишь из титула «царь царей», имени государя и слова «кушан». Термин «царь царей» (шао шаоно) и последовательность в расстановке слов позволяли лишь определить, что это один из языков иранской группы.
Проходили годы и десятилетия, а никаких новых материалов для изучения кушанской письменности и их таинственного языка в руки исследователей так и не поступало. И вот пять лет назад в Афганистане во время работ по сооружению дороги был найден каменный блок с греческими буквами. Эта находка обратила внимание французской «Археологической делегации в Афганистане» на расположенное здесь, в местности Баглан, городище Сурх Котал, где с тех пор и ведутся систематические раскопки. В результате раскопок в Сурх Котале в руки исследователей попала, наконец, первая большая (в 32 строки!) надпись «кушанским письмом» (рис. 67), и притом еще повторенная трижды.
Рис. 67. Надпись из Сурх Котала
Надпись из Сурх Котала была высечена на каменной плите и блоках четкими греческими прописными буквами. Как будто дело теперь было за малым: все буквы надписи ясны – садись и читай. Но прочесть эту надпись оказалось совсем не просто.
Первый исследователь сурхкоталской надписи, молодой иранист Андре Марик смог прочесть в ней лишь несколько слов, в частности имя царя Канишки. В последующих исследованиях надписи из Сурх Котала приняли участие крупнейшие языковеды – иранисты многих стран, в том числе Вальтер Хеннинг, выдающийся немецкий ученый, бежавший в свое время из гитлеровской Германии, и Эмиль Бенвенист, признанный глава парижской лингвистической школы. Их усилиями установлен общий смысл надписи из Сурх Котала: это повествование о ремонтных работах в храме, возведенном первоначально царем Канишкой, а затем пришедшем в запустение. Но наряду с этим чтением предлагалось и совсем иное: немецкий ученый, специалист по древнеиранской религии Хельмут Хумбах, попытался увидеть в ней поэтические гимны в честь бога солнца Митры. Хумбах, правда, оказался в одиночестве, но и в общепризнанном сейчас чтении Хеннинга и Бенвениста некоторые места надписи из Сурх Котала все же оставались спорными, а то и просто непрочитанными.
Не решен еще и вопрос, как обозначать язык сурхкоталской надписи. Марик предполагал, что это язык кочевников-тохаров, одного из кочевых племен, разгромивших власть греков в Бактрии (известно, что в конце кушанского периода Бактрия называлась Тохаристаном – страной тохаров). Хеннинг же считает, что кочевые завоеватели Бактрии переняли древний местный язык. Оба сходятся лишь в том, что этот язык («тохарский», по Марику, или «бактрийский», по Хеннингу) был распространен в кушанской Бактрии и служил официальным языком правящей верхушки Кушанского государства.
Находки в Сурх Котале заметно продвинули вперед изучение забытой письменности и загадочного языка Кушанской державы. Но, как ни велико научное значение этих находок, ясно, что для дальнейшего развития кушановедения необходимы новые надписи и документы. Более того, казалось странным, что все открытые ранее надписи кушанским письмом происходили лишь из южной (левобережной) Бактрии, с территории нынешнего Афганистана, в то время как в Советском Союзе был известен один-единственный памятник этой загадочной письменности – резная каменная гемма-печать, хранившаяся в собраниях Эрмитажа и содержащая два слова (имя и титул ее владельца) (рис. 68, справа).
Рис. 68. Геммы-печати с надписями кушанским письмом (слепки)
Следует сказать, что советские исследователи в послевоенные годы наряду с западными учеными приступили к поискам кушанских надписей, и ко времени открытия в Сурх Котале у нас были опубликованы небольшая надпись на глиняном сосуде из Душанбе и странная, не поддающаяся чтению надпись (скорее всего, имитация надписи) на бронзовом колокольчике из южного Таджикистана. Было издано также еще несколько резных каменных гемм-печатей, выявленных все в тех же неисчерпаемых эрмитажных собраниях. Однако все эти надписи, равно как и подобные им единичные находки в Афганистане и Пакистане, не могли идти ни в какое сравнение с сурхкоталскими, которые в течение пяти лет оставались не только главным, но фактически и единственным связным кушанским текстом. Зная это, каждый, наверное, поймет тот радостный трепет, который охватил сотрудников экспедиции на Кара-тепе, когда весной 1962 г. мы сначала нашли черепок с двенадцатью буквами «кушанского письма» (рис. 69), а затем разглядели на стене одного из коридоров пещерного комплекса процарапанную по штукатурке многострочную надпись.
Рис. 69. Черепок с надписью «кушанским письмом» из Кара-тепе
Но наряду с радостью пришла и тревога: у нас тогда не было с собой ни специалиста-реставратора, ни достаточного количества закрепляющих веществ, чтобы, укрепив штукатурку, срезать ее со стены и доставить в музей или другое научно-исследовательское учреждение. Что только ни делали мы со своей уникальной находкой: с величайшей осторожностью зачистили все ее остатки, долго и упорно пытались скопировать и сфотографировать ее и в конце концов вновь засыпали песком, отложив тем самым до следующего полевого сезона исследование всего этого пещерного коридора.
Наши труды не пропали даром, хотя фотографии, выполненные в почти полной темноте и к тому же в узкой и неудобной щели раскопа, не удались, а копия надписи, продемонстрированная специалистам в области иранской филологии, позволила им лишь подтвердить наше определение: читать надпись по этой копии они отказались, так как не были уверены, что художник в ряде случаев не принял за часть надписи трещины на штукатурке и, напротив, не упустил отдельных деталей букв, сочтя их естественными трещинами. Однако уже сам факт находки большой надписи кушанским письмом, первой на территории нашей Средней Азии и второй (после надписи из Сурх Котала), имел большое значение. И когда осенью 1963 г. наша экспедиция вновь приехала в Термез, в ее составе были уже и В. А. Лившиц, известный нам по дешифровке нисийских надписей, и специалист-реставратор Р. М. Цыпина.
Надпись, засыпанная более года назад, была расчищена вновь, и вот тогда-то рядом с нею по мере раскопок пещерного коридора стали открываться всё новые и новые надписи. По-видимому, вскоре после того, как монастырь пришел в запустение, около середины IV в. н. э., буддийские паломники, а то и просто любопытные путники, осматривая покинутые сооружения, превратили входные части этого пещерного комплекса в своеобразную «книгу посетителей», выцарапывая на стенах всевозможные надписи. Все эти надписи, вернее все то, что от них осталось, были тщательно зарисованы под непосредственным контролем В. А. Лившица, а около десятка наиболее сохранившихся надписей было снято со стены и доставлено в реставрационную мастерскую П. И. Кострова в Эрмитаж.
Сразу же было ясно, что прочесть эти надписи будет не легко: в отличие от сурхкоталской некоторые из них сохранились не полностью, написаны они не прописными, а курсивными («письменными», соединявшимися между собой) буквами, да к тому же обычно их пересекают многочисленные выбоины и трещины. Но как бы то ни было, в научный обиход поступил теперь новый материал, который безусловно позволит сделать новый шаг в изучении некогда забытой письменности и загадочного языка Кушанской державы. Если же говорить о наших, советских ученых, то надписи из Кара-тепе – это первые (если не считать мелких находок) памятники кушанской письменности, которые стали их достоянием и сразу же сделали их обладателями ранее невиданного научного богатства. И, приступив к использованию этого богатства, пытаясь по-настоящему овладеть им, советские ученые-иранисты сразу же активно включились в изучение памятников «кушанского письма» вообще. Да это и понятно, так как для того, чтобы прочесть надписи из Кара-тепе (как и любые новые надписи на малоизвестном языке), нужно было тщательно изучить не только все слова, содержащиеся в открытых ранее текстах, но и те грамматические особенности исследуемого языка, которые можно было выявить по прежним находкам. Более того, необходимо было понять палеографию, т. е. характер написания отдельных знаков, букв и их сочетаний. Приступив к анализу кушанских надписей, В. А. Лившиц вчитался в знаменитый сурхкоталский текст, устранил почти все неясности, которые оставались в переводах этого текста, предложенных А. Мариком, В. Хеннингом, Э. Бенвенистом и другими исследователями, и дал его первый связный перевод на русский язык.
Это уточнение перевода надписи из Сурх Котала – ценный вклад в кушановедение, сделанный благодаря кара-тепинским находкам. А что же дают сами надписи Кара-тепе? На этот вопрос точного ответа пока пет, так как работа по их дешифровке еще только началась. Однако кое-что сделано уже и в этом отношении. Так, В. А. Лившпц дал (пока, правда, предположительное) чтение и наиболее ранней из надписей Кара-тепе, выполненной тушью на ту лове глиняного сосуда, и отдельных фраз из двух текстов, выцарапанных на стенах пещерного коридора, Надпись на черепке довольно обыденна, хотя она и носила, очевидно, характер заклинания: «Этот [сосуд] пусть невредимым буд[ет]». Куда более многозначительно звучат Фразы, разобранные в настенных текстах. В одной из них В. А. Лившиц читает «блистательный бог Митра», в другой – «к верховным правителям парода». Но обший характер текстов, из которых оказались вырваны эти фразы, пока не ясен в отличие от еще одной надписи, процарапанной на стене входной ниши второго кара-тепинского пещерного комплекса.
Разбор этой надписи был начат еще во время раскопок, когда, сидя рядом с художницей, копировавшей надпись, я вдруг ясно и четко увидел имя «Хормузд», хорошо известное по надписям на монетах и резных каменных печатях. Но что значило оно здесь, – имя ли верховного божества среднеазиатского и иранского пантеона (Ахурамазда, упоминание которого мы уже встречали в надписях ахеменидских царей), или происходящее от имени божества (так называемое теофорное) имя какого-нибудь человека? Это сначала не было ясно. Выяснилось это лишь тогда, когда гостивший в Ленинграде известный венгерский иранист, проф. Я. Харматта, рассматривая копию надписи, строчкой ниже прочитал еще одно личное имя. Этим именем было «Бурзмихр», в состав которого также входит имя божества – Михра (Митры), но которое безусловно являлось именем простого смертного; его, в частности, носит один из «наместников» кушанского царя Хувишки в тексте из Сурх Котала. Следующим и, пожалуй, вешающим шагом в выяснении общего характера этой кара-тепинской надписи было чтение В. А. Лившицем часто встречающегося в ней странного сочетания знаков, напоминающего трижды повторенную русскую букву «о». В. А. Лившиц прочитал это сочетание знаков как соединительный союз «и»; в «кушанском письме» он обозначался как «одо», где греческая буква «д» (дельта) изображалась почти неотличимо от «о». В итоге мы теперь можем сказать, что перед нами какой-то список людей, скорее всего перечень посетителей кара-тепинского монастыря. Что же касается прочитанных в этой надписи имен, го это первые ставшие известными современной науке имена живых людей первых веков нашей эры, запечатленные на памятниках северной (правобережной) Бактрии.
Глава VI
В низовьях могучего Окса
…в окруженном пустынями Хорезме, как в окруженной морями Англии, вся жизнь носила своеобразный уклад и даже заимствованные извне черты обнаруживали особую живучесть. В. В. Бартольд
Одной из наиболее ярких страниц в увлекательной летописи археологического изучения Средней Азии безусловно является исследование Хорезма. Ныне земли этой древней культурной области входят в состав Кара-Калпакской АССР, Хорезмской области Узбекистана и северной Туркмении. Но в древности, да и в эпоху средневековья, все они – и те, на которых жизнь не прерывалась, и те, которые вновь осваиваются лишь в последние десятилетия, и наконец, те, которые все еще мертвы и пустынны, – все эти «земли древнего орошения» составляли территорию далекой северо-западной окраины земледельческой Средней Азии, область древнего Хорезма, лежащую в низовьях великой среднеазиатской реки, известной ныне под названием Аму-Дарьи, в средние века – как Джейхун, в древности – как Окс или Вахш.
На заре цивилизации, в то время когда на юге Туркмении делала свои первые шаги культура ранних земледельцев, здесь, в низовьях могучего Окса, обитали еще племена первобытных собирателей, охотников и рыболовов. Однако вскоре, не без воздействия южных соседей, контакты с которыми поддерживались тогда и через степи, и по древнему руслу Аму-Дарьи Узбою (по этому руслу воды Аму текли ранее в Каспийское море), здесь также начали развиваться земледелие и скотоводство, и древний Хорезм (или Хорасмия, как называли его древние греки) пошел по тому же пути исторического развития, что и остальные оседлоземледельческие области Средней Азии.
Чрезвычайная скудость сведений, сообщаемых о древнем Хорезме письменными источниками, не позволяет пока обрисовать его древнейшую политическую историю. Но уже сейчас можно говорить, что Хорезм входил одно время в состав и ахеменидского «царства стран», и могущественного Кушанского царства. Можно также утверждать, что, будучи тесно связан с обитавшими в низовьях Сыр-Дарьи и других близлежащих районах скотоводческими «скифскими» племенами и находясь в стороне от земледельческих областей южной Туркмении и центра среднеазиатского междуречья, Хорезм умело использовал малейшее ослабление крупных держав древности, чтобы выйти из подчинения их государям. Так было в конце V – начале IV в. до н. э, когда Хорезм отпал от Ахеменидского царства. Так было и в III в. н. э., когда он выделился из состава Кушанского государства. Более известна история средневекового Хорезма, бывшего в IX–XII вв. важным центром экономических связей между странами арабского халифата и народами Восточной Европы и Западной Сибири, а позднее, в канун разрушительного монгольского нашествия, – ядром недолговечного, но могущественного государства Хорезмшахов, владевшего значительной частью Средней Азии, Ирана и даже Закавказья.
Однако известность, которую приобрел в последнее время Хорезм, связана не только с расцветом его могущества в начале грозного XIII века или с перипетиями его древней истории. Эту известность Хорезму в значительной мере принесла крупная экспедиция, которая работает на его землях с 1937 г., и руководитель экспедиции член-корр. АН СССР С. П. Толстов.
