Текст книги "Между Памиром и Каспием"
Автор книги: Борис Ставиский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Кушанская хронология была бы в значительной мере определена, если бы удалось решить вопрос всего лишь об одной дате – дате воцарения Канишки, самого известного из кушанских государей. Этот вопрос важен также потому, что большинство статуй, рельефов и других памятников кушанского искусства, на которых имеются надписи, датируется годами «эры Канишки». Мы знаем, например, что кушанский храм, раскопанный французскими археологами в Сурх Котале (Северный Афганистан), был восстановлен в 31 г. «эры Канишки», а статуи, найденные в Матхуре (в Северной Индии), созданы в 10, 17, 20, 50-м годах этой эры. Годами этой же эры датированы многие надписи царей – преемников знаменитого кушанского государя. Но с какого года велось исчисление «эры Канишки», мы не знаем, и из-за этого остаются неясными не только датировка тех или иных памятников культуры и искусства, но, как мы уже видели, и почти вся хронология кушанской истории.
Понятно поэтому, что вопрос о «дате Канишки» вот уже почти столетие занимает умы исследователей. Еще в конце XIX в. ученые расходились в определении времени воцарения Канишки более чем на пять столетий – от III в. до н. э. по III в. н. э. Вопрос о «дате Канишки» настоятельно требовал своего разрешения, и 50 лет назад в Лондоне была созвана специальная конференция, посвященная всестороннему обсуждению этого вопроса. Однако установить «дату Канишки» так и не удалось: были лишь отвергнуты чрезмерные крайности, и царствование этого государя стали относить к концу I – первой половине II в. н. э. Интересно отметить, что в дискуссии тогда не участвовали ни русские, ни индийские исследователи.
Время шло, открытия следовали за открытиями, заметная роль Кушанского царства в истории древнего мира вырисовывалась все яснее и яснее, исторические судьбы этого царства начали интересовать все более широкие слои общественности как на Западе, так и на Востоке, а вопрос о «дате Канишки» казался все столь же далеким от разрешения, как и во времена первой дискуссии. И вот весной 1960 г. в Лондоне была созвана новая международная конференция, посвященная этой дате. Руководил ее подготовкой индийский ученый проф. А. К. Нарайн, а в списке докладчиков наряду с английскими и другими «западными» исследователями значилось несколько индийских ученых, проф. К. Еноки из Иокогамы, известный археолог и востоковед С. П. Толстов и автор этих строк.
В ходе оживленной дискуссии были вновь рассмотрены немногочисленные сведения письменных источников и все известные ныне данные – археологические, нумизматические, искусствоведческие. Одна из наиболее интересных попыток решения проблемы была предпринята С. П. Толстовым, который обратил внимание на то, что в найденных его экспедицией хорезмийских документах конца III – начала IV в. н. э. упоминаются 215, 220, 232-й годы. Опираясь на эти находки и привлекая ряд побочных данных, С. П. Толстов поддержал предложенное уже давно рядом ученых отождествление «эры Канишки» с известной, начинающейся с 78 г. н. э. так называемой сакской эрой. Система доказательств С. П. Толстова привлекает внимание смелостью и оригинальностью постановки вопросов, но, увы, слой, в котором найдены хорезмийские документы, не может быть датирован с точностью до 25 лет. Это значит, что документы с одинаковым успехом могут быть использованы для отождествления «эры Канишки» с «сакской эрой» (78 г. н. э.) и для подтверждения гипотезы А. К. Нарайна, считающего началом «эры Канишки» 104 г. н. э. Да и вообще документы из Хорезма вовсе не обязательно датированы по «эре Канишки».
В целом, по мнению участников конференции, окончательно решить вопрос о «дате Канишки» пока еще не удалось. И все же итоги конференции 1960 г. оказались обнадеживающими, так как в ходе дискуссии выявился, наконец, вполне реальный путь к раскрытию этой загадки – путь углубленных исследований археологических памятников кушанского времени в Индии, Афганистане и Средней Азии. Стало ясно, что в ближайшее время будет осуществлен решительный «штурм» всей кушанской проблемы. Хочется отметить, что в этом штурме особенно ответственной будет роль советских ученых, так как. пожалуй именно в древних культурных центрах Средней Азии, изучение которых ведется с неослабным вниманием из года в год, удастся установить соотношение кушанской, римской, а, возможно, и дальневосточной хронологий. Во всяком случае археологические материалы из Средней Азии уже сейчас можно увязывать не только с находками в Афганистане и Индии, но и с античными памятниками северного Причерноморья. Когда таких материалов накопится больше, – а после каждого полевого сезона их количество заметно возрастает, – можно будет установить, каким памятникам, относящимся в Индии, Афганистане и Средней Азии ко времени Канишки, соответствуют те или иные четко датирующиеся по римской хронологии античные памятники. Не исключена также вероятность обнаружения надписи, которая будет содержать необходимые ученым сведения. А ведь степень вероятности такой счастливой находки тем больше, чем шире размах археологических работ. Во всяком случае не надо быть пророком, чтобы предсказать, что до следующей конференции, которая положит конец спорам о «дате Канишки», пройдет гораздо меньше времени, чем прошло между двумя первыми дискуссиями.
Где же северный рубеж империи?
Советских исследователей древней Средней Азии в кушанской проблеме прежде всего интересует вопрос о роли среднеазиатских областей в истории Кушанского государства и о значении этого государства для истории народов Средней Азии. Следовательно, необходимо было установить, какие из среднеазиатских областей и в какое время входили в состав Кушанского царства, или, иначе говоря, определить, где и когда проходил северный рубеж этой империи. Определить же это оказалось весьма нелегко.
Наиболее уверенно можно говорить о связи кушан со Средней Азией на начальном этапе развития их государственности. Согласно твердо установившемуся в науке мнению, кушаны, господствующий род или племя, давшие свое имя одной из могущественнейших держав древнего мира, были потомками кочевников, которых китайские летописцы называли да-юечжи («большие юечжи»). Обитавшие во II в. до н. э. в Восточном Туркестане, да-юечжи около 165 г. до н. э. потерпели поражение в борьбе с хун-нами (их потомки – гунны несколько веков спустя опустошительным смерчем пронеслись через степи Евразии в страны Западной Европы). Покинув после этого поражения восточнотуркестанские степи (по мнению некоторых исследователей, да-юечжи ранее переселились туда из северных районов Средней Азии), эти кочевники обосновались в Семиречье, к северу от Тянь-Шаня, на древних сакских землях. Однако вскоре, около 160 г. до н. э., под натиском усуней, других кочевников, поддержанных хун-нами, да-юечжи вынуждены были двинуться дальше на запад, в Фергану. В 128 г. до н. э. Чжан Цянь, посол китайского императора У-ди, отправившийся в далекий путь с целью заключить военный союз против хуннов, застал ставку вождя да-юечжи уже в Бактрии, на северном берегу Аму-Дарьи, на землях, которые до этого входили в состав Греко-Бактрийского царства. Более того, по сообщению Чжан Цяня, китайского «первооткрывателя стран Запада» (т. е. Восточного Туркестана и Средней Азии), да-юечжи в это время покорили и южную, левобережную Бактрию, основной центр греческой власти в глубинной Азии. Падение Греко-Бактрийского царства произошло после 141 г. до н. э. (последнее упоминание этого царства античными авторами). Таким образом, в любом случае да-юечжи обосновались в Бактрии через 20, а то и 30 лет после их вынужденного отступления из Семиречья. И даже если не принимать во внимание возможность среднеазиатского происхождения да-юечжи и того, что население Восточного Туркестана в тот период было родственно среднеазиатским народам, связь этих кочевников со среднеазиатскими областями была достаточно тесной: ведь еще до их расселения в Бактрии жизнь целого поколения да-юечжи протекала на территории собственно Средней Азии – Семиречья, Ферганы, областей среднеазиатского междуречья.
Но, завоевав Бактрию, да-юечжи на «сто с небольшим лет» совершенно выпали из поля зрения истории. Когда же Кудзула Кадфиз начал консолидацию кушанской мощи и кушаны вновь попали на страницы китайских летописей, их связь со среднеазиатскими областями оказалась для исследователей куда менее ясной, тем более, что пока неизвестно точное местоположение первоначального владения Кудзулы Кадфиза – княжества Кушании. В. Томашек, известный австрийский востоковед, издавший в 1877 г. ценный труд по истории Средней Азии, помещал княжество Кудзулы Кадфиза в самом центре среднеазиатского междуречья, в Согде, на берегу Зеравшана, на полпути между Бухарой и Самаркандом. По сведениям арабских географов и китайских летописцев, здесь в средние века действительно существовали город и княжество, носившие название Кушании. Такое представление о Кушанском государстве в течение чуть ли не столетия переходило со страниц одного научного труда в другой, перебралось в сводные книги по истории СССР и народов Средней Азии, утвердилось в справочниках и энциклопедиях. А между тем для подобной локализации первоначального владения первого кушанского государя не было достаточных оснований, так как, во-первых, она противоречит прямому указанию древних авторов, помещающих это владение в Бактрии, и, во-вторых, полностью теряет всякую убедительность, если учесть, что помимо Кушании на Зеравшане в Средней Азии известно еще по крайней мере две Кушании: одна к югу от предыдущей – в долине р. Кашка-Дарьи, а вторая – даже в Фергане. Следует также добавить, что все эти Кушании упоминаются лишь в средневековых источниках и что, таким образом, их правильнее, видимо, связывать отнюдь не с начальным этапом сложения кушанской государственности.
Но если первоначальное ядро государства Кудзулы Кадфиза находилось в левобережной Бактрии, где-то на севере современного Афганистана, если известны его походы на юг и на запад, если известно, что его преемник осуществлял дальнейшее завоевание Индии, если, наконец, известно, что со времени Канишки центр империи переместился из Бактрии на юг от Гиндукуша, то невольно встает вопрос: не связаны ли кушаны со Средней Азией одним лишь происхождением и существовала ли вообще какая-нибудь связь между Кушанской державой и среднеазиатскими областями? Ответ на этот вопрос мы теперь можем дать уже вполне определенно: связь между кушанами и среднеазиатскими областями существовала и в период расцвета Кушанской державы. Ряд областей Средней Азии входил в ее состав, образуя ее северную часть. И хотя вопрос о подчинении кушанам тех или иных районов Средней Азии еще спорен, главное можно считать доказанным: северный рубеж Кушанской империи безусловно проходил по искони среднеазиатским землям. Где же проходил этот рубеж?
Письменные источники ничего не сообщают о походах кушанских царей на север от Аму-Дарьи. Однако анализ ряда данных позволяет предполагать, что в какое-то время под власть Кушанского царства попали и северная (правобережная) Бактрия, и Согд, и Хорезм, а возможно, также Чач (район современного Ташкента) и Фергана. Так, в надписи удачливого соперника позднекушанских государей сасанидского царя Шапура I (241–272 гг.) при описании побежденных им стран названо и Кушанское государство, границы которого охватывают Согд и горы Чача. О власти кушан в Согде напоминают и две Кушании (о них уже говорилось выше) – на Зеравшане и на Кашка-Дарье. О том же свидетельствуют сообщения «Шах-наме» Фирдоуси, а также ряд других косвенных свидетельств. Подчинение кушанам Чача косвенно подтверждается сообщением древнеиндийского трактата «Сутра-аламкари» о существовании здесь в кушанский период буддийского монастыря (насаждение буддизма в Средней Азии, как и в Восточном Туркестане, в то время согласно буддийским преданиям являлось следствием поддержки, которую оказывали ему кушанские цари; в том, что эти указания буддийских преданий вполне заслуживают доверия, мы еще убедимся ниже). Но наиболее определенные сведения о северных рубежах Кушанской державы дают археологические и нумизматические материалы.
Так, работы С. П. Толстова над монетными находками из Хорезма привели его к выводу о вхождении этой далекой северо-западной области Средней Азии в состав Кушанского царства. Этот вывод достаточно убедителен, и с ним согласились почти все исследователи. Дело в том, что в ходе работ Хорезмской экспедиции на развеянных ветрами и засыпанных летучими песками поселениях, в раскопах крепостей и городищ и в их окрестностях собрано около двух тысяч всевозможных монет, характеризующих денежное хозяйство Хорезма с последних веков до нашей эры по VIII в. н. э. Среди этих находок почти совсем нет денежных знаков нехорезмийского чекана: здесь встречены всего лишь две парфянские и четыре сасанидские монеты. Единственным и весьма характерным исключением являются монеты кушан: их в Хорезме подобрано уже около семидесяти, причем есть памятники, которые дали одни лишь кушанские монеты. Более того, как установил С. П. Толстов, на время хождения в Хорезме этих монет приходится перерыв в местном чекане: нам известны хорезмийские монеты докушанского времени и затем – хорезмийские монеты послекушанского периода. Уникальность находок в Хорезме чужестранных монет легко объяснима: ведь он расположен в низовьях Аму-Дарьи, в окружении степей и пустынь, в стороне от остальных оседлоземледельческих областей Средней Азии. Распространение же здесь кушанских монет и одновременный перерыв местного чекана можно объяснить лишь так, как это сделал С. П. Толстов, т. е. вхождением Хорезма в состав Кушанского государства. Кстати, подобное объяснение подкрепляют также находки в Хорезме буддийских статуэток и некоторые переклички в его материальной культуре с тем, что мы знаем о кушанской Бактрии.
Нумизматические находки из Согда пока не дают такой яркой картины, как в Хорезме, но и они вполне согласуются с гипотезой о вхождении этой центральной области среднеазиатского междуречья в состав Кушанского царства. Интересно, что ко II в. н. э. относится также переселение в Индию семьи согдийского купца, из которой вышел первый буддийский проповедник в Южном Китае, Кан Сэн-хуэй (первая часть имени указывает на его происхождение: страной Кан китайцы называли Согд), и появление нескольких согдийских монахов-буддистов в монастыре «Белая лошадь» в Лояне.
Анализ находок кушанских монет в Согде и Хорезме позволяет, правда предположительно, говорить и о времени подчинения этих среднеазиатских областей кушанским государям. Оказалось, что распространение разных кушанских монет в Средней Азии следует вполне определенной закономерности. Так, здесь совершенно нет монет основателя Кушанского царства, первого царя кушан Кудзулы Кадфиза, правившего, как мы уже знаем, довольно долго и выпустившего много разнообразных монет (при нем кушаны еще не выработали своего монетного типа и подражали чеканам различных властителей: греческих царей Бактрии и Индии, парфянских государей, римских императоров). Однако в центре державы – левобережной Бактрии и в завоеванных Кудзулой Кадфизом землях современного южного Афганистана и Северной Индии такие монеты отнюдь не редкость. На территории же среднеазиатских областей распространение кушанских монет, судя по их находкам, началось лишь при Виме Кадфизе (причем, скорее всего, в конце его царствования) и при Канишке, т. е. после того как внимание кушанских властей, ранее всецело поглощенных завоеваниями в Индии, обратилось на север. К этому же времени, кстати, относятся и первые сообщения об активных действиях кушан в Восточном Туркестане.
Картина распространения кушанской власти в Средней Азии рисуется в общих чертах так: независимые от кушан на первых этапах бурного роста их мощи основные земледельческие области Средней Азии входят в состав Кушанской державы в период ее расцвета, и на время ее северными рубежами становятся окраины Хорезма и Чача. Эта картина, однако, нуждается еще в подкреплении новыми материалами, и подчинение кушанам Хорезма и Согда, а тем более Чача и Ферганы (о господстве кушан в последней свидетельствует лишь существование в ней города Кушании) предстает пока лишь как гипотеза, вполне обоснованная, но все-таки не более чем гипотеза.
Более определенно можно говорить о вхождении в Кушанское царство северной (правобережной) Бактрии. Работы советских археологов в этой южной среднеазиатской области неоспоримо показали, что по характеру материальной культуры, языку, письменности, искусству, религии, по безраздельному господству здесь в кушанский период (во всяком случае, начиная со времени Бимы Кадфиза) чекана кушанских государей северная часть Бактрии составляла единое, нераздельное целое с ее южной (зааму-дарьинской) частью и в культурном, и в хозяйственном, и в политическом отношении, и наряду с нею была опорой Кушанской державы вплоть до ее падения. Поэтому северную границу Бактрии – современный Гиссарский хребет можно уже не предположительно, а определенно рассматривать как северный рубеж Кушанского царства до завоевания кушанами Согда, Хорезма и других среднеазиатских областей и после утраты ими этих далеких северных владений.
Входя в состав Кушанской державы, народы древних среднеазиатских областей принимали активное участие, как мы еще увидим, в развитии сложившегося на землях этого государства замечательного «гандхарского» искусства. Здесь также получил – при поддержке кушанских властей – широкое распространение буддизм. Входя в состав Кушанской державы, среднеазиатские народы приняли участие и в широких международных связях той эпохи. Выше мы уже упоминали о том, что Великий Шелковый путь проходил через земли Кушанского царства. Здесь следует уточнить, что в значительной части он проходил как раз по среднеазиатским владениям кушанских царей. Помимо этого пути и морской дороги из портов западной Индии в римский Египет работами советских исследователей открыта и еще одна важная международная трасса той эпохи – караванный путь из Средней Азии через евразийские степи к античным городам северного Причерноморья. По этим трем основным путям, связывавшим в то время Восток и Запад, попадали в Среднюю Азию кушанского периода довольно многочисленные иноземные монеты и изделия искусных мастеров. Таковы найденные при раскопках в погребениях Ферганы и Тянь-Шаня китайские монеты и шелковые ткани, монета римского императора Нерона из раскопок городища Хайрабад-тепе (неподалеку от Термеза) и большой клад римских монет из Ура-тюбе (на севере Таджикистана), глиняные римские светильники, найденные на городище древнего Самарканда Афрасиабе (рис. 59), и египетские печати и украшения времени римского господства над долиной Нила. Интересно отметить, что в Средней Азии того периода, как и в индийских владениях кушан, изготовлялись подражания римским изделиям. К числу таких подражаний относятся, в частности, разные типы глиняной посуды, открытые в Хорезме, Бактрии и Согде. Влияние римских вкусов сказалось и на найденных в Хорезме (и в Беграме) костяных заколках и «стилях» для письма, увенчанных скульптурным изображением сжатой в кулак руки, и на крупном бронзовом позолоченном медальоне с выполненным в высоком рельефе изображением Диониса, обнаруженном на городище кушанского времени в Душанбе.
Рис. 59. Глиняные римские светильники из Самарканда
Археологические исследования, развернувшиеся на территории советских среднеазиатских республик, доказали большое значение кушанского периода в истории народов древней Средней Азии. Археологические материалы из Бактрии, Согда, Хорезма и Ферганы позволяют утверждать, что с этим периодом связано, в частности, значительное развитие ирригации. Многие ныне пустынные земли этих районов в кушанский период были цветущими оазисами. Разведки, проведенные в верховьях Зеравшана, в центральном Таджикистане, показали, что в то время земледельческие поселения появились даже в самых далеких уголках этого, казалось бы, дикого горного края, в верховьях реки Матча, неподалеку от Зеравшанского ледника. Наряду с ростом земледелия «вширь» заметно совершенствовалась и земледельческая техника. В Согде, на городище Тали-Барзу (близ Самарканда) в слое кушанского времени найден обломок самого раннего в Средней Азии железного сошника от сохи-омача, важнейшего сельскохозяйственного орудия, просуществовавшего в ее быту вплоть до XX в. В Хорезме работами С. П. Толстова и В. А. Андрианова установлены существенные перемены в устройстве оросительной сети. На смену архаическим каналам и полям более ранней эпохи, рассмотренным нами во второй главе, здесь приходят более совершенные каналы (менее широкие и более глубокие, чем прежде). Они проложены не по краю, а по середине поля и имеют отводные арыки, отходящие в обе стороны от главной магистрали под острым углом. Такая система была более практична, чем отведение арыков почти под прямым углом и лишь в одну сторону от магистрального протока.
Высокого уровня достигла в кушанский период и городская жизнь Средней Азии. Многочисленные городища этого времени, исследованные в разных среднеазиатских областях, подобно парфянским, имели мощные стены с прямоугольными башнями, четкую прямоугольную правильную планировку и сооружались по единому, заранее продуманному плану. Большое место в жизни городов занимали ремесло и торговля, о чем свидетельствуют открытия металлических и гончарных мастерских и значительное число монетных находок, а также высокое качество глиняной посуды, металлических поделок и ювелирных изделий, происходящих из различных среднеазиатских областей.
Мы еще не можем сказать, был ли бурный подъем экономики Средней Азии и культурный расцвет ее основных областей результатом вхождения в одну из величайших империй того времени. Но если даже он произошел независимо от кушан, он несомненно должен был привлечь к себе внимание кушанских владык, которые вряд ли удержались бы от желания подчинить себе цветущие земледельческие области. Таким образом, даже сам факт хозяйственного и культурного расцвета Средней Азии в кушанский период косвенным образом свидетельствует в пользу локализации северного рубежа Кушанской империи на северных границах среднеазиатского междуречья.
* * *
Политическая история Кушанского царства, как мы успели убедиться, изучена еще слабо. Еще хуже освещена источниками, а следовательно, и изучена, его социально-экономическая история. И когда ученые говорят об этом могущественном, но все еще загадочном царстве, то они рассматривают обычно его вклад в историю культуры и искусства народов Востока, и прежде и больше всего – два основных достижения народов Кушанского царства в развитии искусства и культуры: создание так называемого гандхарского искусства и участие в распространении буддизма.
Удивительная скульптура
Более ста лет назад, в те же годы, когда европейские ученые-нумизматы с недоумением рассматривали неведомые ранее кушанские монеты, любителей старины и специалистов-искусствоведов заинтересовали странные каменные рельефы и статуи, которые, как было сказано выше, привозили из северо-западных пограничных провинций Индии английские офицеры, чиновники, путешественники. Многое в этой удивительной скульптуре напоминало ученым известные еще со школьной скамьи античные статуи, но большинство изображений несло на себе следы несомненно восточного, часто индийского происхождения. Вскоре стало ясно, что на рельефах чаще всего изображены сцены из буддийских легенд и преданий и что, таким образом, это не античное, а буддийское искусство.
Но чем же объяснить его несомненную связь со скульптурой античного Средиземноморья? Западноевропейским ученым XIX – начала XX в. казалось, что ответ на этот вопрос ясен: все эти удивительные статуи и рельефы были объявлены культурным наследием походов Александра Македонского, а их творцами признаны греки, потомки сподвижников великого полководца, обосновавшиеся на завоеванных им территориях глубинной Азии и впоследствии якобы ставшие основной культурной опорой буддийских государей древней Индии и Афганистана. Статуи же и рельефы получили наименование памятников греко-буддийского искусства. Не обошлось тогда и без политических спекуляций: представители колониальных властей стали упорно проводить параллели между Александром и его преемниками, с одной стороны, и европейскими колонизаторами – с другой, доказывая, что и те, и другие в одинаковой-де степени несли народам Азии «свет европейской культуры».
«Греко-буддийские» памятники стали необычайно модными, в результате чего в частных собраниях и музеях Западной Европы, а позднее и Америки, скопилось несколько тысяч образцов «греко-буддийского» искусства, добытых путем поистине грабительских раскопок всех попадавшихся под руку древних храмов, монастырей, дворцов. Ученым часто стоило огромного труда выяснить, откуда поступали эти памятники, и точное место находки многих из них так и осталось неизвестным; удалось лишь установить, что больше всего статуй и рельефов было найдено в древней области Гандхара (в районе современного Пешавара), по имени которой «греко-буддийское» искусство получило свое второе и, пожалуй, наиболее распространенное название – гандхарское.
С годами ученым все больше и больше открывалось огромное значение этого древнего искусства для истории художественной культуры многих народов Востока. Так, выяснилось, что творцы гандхарского искусства разработали многие каноны и принципы, которых впоследствии в течение веков и даже тысячелетий придерживались скульпторы и живописцы Индии и Тибета, Средней и Центральной Азии, Цейлона и Индонезии, Китая и Японии и вообще всех тех многочисленных областей и стран, где когда-либо существовали буддийские общины. Выяснилось, в частности, и то, что именно в гандхарском искусстве впервые появились изображения Будды в образе человека (ранее его присутствие передавалось символическими изображениями, например в виде колеса и т. п.), которые по сей день служат образцами для буддийского искусства. Значение гандхарского искусства в развитии художественного творчества народов Востока ныне общепризнано. Иначе обстоит дело с вопросом о его датировке и происхождении.
Ненаучный характер сборов многих образцов гандхарского искусства очень затруднял (и затрудняет) его изучение. Однако по мере развития археологии в Индии и Афганистане стало ясно, что в основном эти памятники относятся ко времени расцвета Кушанского царства, т. е. отстоят от эпохи походов Александра не менее чем на 300–400 лет. И вот во взглядах ряда западных ученых произошел резкий перелом, и гандхарское искусство из «греко-буддийского» было переименовано в «римско-буддийское», а роль, которую раньше приписывали грекам, теперь отдали римлянам. Дело дошло до того, что отдельные авторы стали рассматривать гандхарское искусство (и искусство Кушанского царства вообще), как провинциальную школу римской скульптуры, созданную якобы выходцами из восточноримских областей, поступившими на службу к кушанским государям Северной Индии. Мнения разделились, и ныне в мировой науке ведутся ожесточенные споры между приверженцами обеих теорий. И интересно отметить, что в ходе этих споров наиболее серьезные исследователи (как, например, известный искусствовед, глава французской «Археологической делегации в Афганистане», проф. Д. Шлюмберже) все с большей надеждой обращаются к советской археологии Средней Азии, ожидая от нее веского, а возможно, и решающего слова.
Гандхарское искусство, как и искусство Кушанского царства вообще, долгие годы фактически оставалось вне поля зрения русских и советских исследователей. Объяснялось это очень просто: ни в одном из музеев дореволюционной России не было, если не считать монет и печатей, никаких памятников культуры и искусства Кушанского царства. Поэтому живой интерес к гандхарскому искусству возник у нас лишь в 30-х годах, когда в результате широких археологических исследований в Средней Азии в руки советских ученых стали поступать первые памятники кушанской эпохи.
Одним из таких памятников был дворец в Топрак-кале. Ниже мы подробнее ознакомимся с этим замечательным археологическим памятником. Сейчас же лишь отметим, что он существовал со второй половины (или конца) III по начало IV в. н. э. Возвел этот дворец, вероятно, один из первых независимых хорезмских царей, вышедших из повиновения кушанским государям; от ослабленной военными неудачами Кушанской державы в середине III в. начали отделяться ее окраинные владения.
При раскопках топрак-калинского дворца были открыты парадные залы и богатые жилые помещения, украшенные росписями и скульптурой. Росписи Топрак-калы напоминают и «фаюмские портреты» римского Египта, и древнюю живопись индийских храмов, а в вылепленной из сырой глины и раскрашенной скульптуре дворца хорезмийских царей использованы те же стилистические приемы, что и в гандхарских статуях.
Находки в Топрак-кале ярко продемонстрировали крупную роль кушанского искусства в последующей истории художественной культуры народов Средней Азии и показали, как в глубине Азии, на бывшей далекой северо-западной окраине Кушанской державы, местные мастера усваивали кушанские художественные традиции. Таким образом перед нами как бы приоткрылся занавес, скрывавший тот процесс усвоения и переработки лучших достижений иноземного искусства, который ранее породил гандхарское искусство. Но относящиеся к иному времени и иным условиям памятники Топрак-калы не могли ответить на вопрос о времени и месте зарождения гандхарского искусства: они продолжали его традиции, а не породили ее.
Ближе к истокам этого искусства стоит другая замечательная находка советских археологов – знаменитый айртамский фриз, высеченный из мергелистого известняка – мягкого камня, разработки которого находятся неподалеку от г. Термеза, на юге Узбекистана. На фризе на фоне пышной листвы аканфов изображены фигуры людей с музыкальными инструментами и гирляндами цветов. В целом этот фриз несомненно близок к лучшим образцам гандхарского искусства. Найден он на земле древней Бактрии, основного ядра греческих владений и первоначального центра Кушанской державы.
Некоторые исследователи на основании стилистического анализа относили айртамский фриз к I или даже II в. до н. э. Если бы эту датировку можно было обосновать, то айртамский фриз стал бы ценным доводом в пользу «греко-буддийской» теории происхождения гандхарского искусства. Однако такая датировка айртамского фриза весьма сомнительна, и, по-видимому, более прав руководитель раскопок в Айртаме М. Е. Массон, который относит его к I в. н. э. К сожалению, и эта датировка недостаточно обоснована, что объясняется целым рядом обстоятельств, и, в частности, тем, что знаменитый фриз был открыт на самой заре археологического изучения Средней Азии советскими исследователями. Толчком к его открытию послужил случай.
