Текст книги "Между Памиром и Каспием"

Автор книги: Борис Ставиский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Лучше изучено поселение на Намазга-депе, относящееся ко второй половине III – первой трети II тысячелетия до н. э., т. е. к периоду бронзового века. К этому периоду относятся два комплекса Намазга – четвертый и пятый (рис. 9), изученные, как уже отмечалось, лишь на отдельных участках, хотя и крупных по своим размерам, но ничтожно малых по сравнению с огромной площадью поселения того времени. Постройки, относящиеся к этому периоду, напоминают многокомнатные дома Кара-депе и Геоксюра.

Рис. 9. Материалы комплексов Намазга IV и Намазга V

Одна из таких построек, раскопанная на Намазга-депе, состояла из 27 комнат, соединенных проходами. Помещения в этой постройке были весьма разнообразны: наряду с квадратными и прямоугольными здесь были и комнаты неправильной формы. Стены построек в Намазга-депе были возведены из крупного кирпича-сырца и больших глинобитных (пахсовых) блоков, причем некоторые коридоры имели не плоское, балочное, а сводчатое перекрытие; своды целиком выводились из сырцовых кирпичей, позволяя, таким образом, экономить такой драгоценный в Средней Азии строительный материал, как дерево (в среднеазиатской архитектуре последующих периодов, как мы еще увидим, своды приобретают чрезвычайно большое значение). Многие помещения были снабжены очажными нишами, служившими для приготовления пищи и отопления. Внутристенные ниши использовались также для хранения посуды, и в одной из комнат в нише были найдены стоявшие в ней шесть глиняных кувшинов. Внутри жилых помещений вдоль стен тянулись глинобитные суфы, наиболее ранний образец которых мы уже отмечали в одном из домов (по-видимому, общественного характера) на поселении Дашлыджи-депе. Такие глинобитные лежанки безусловно покрывали циновками, тканями, возможно кошмами и коврами. Циновками и тканями завешивали, вероятно, и некоторые входы. В других входах находились деревянные двери, ось которых опиралась на каменные подпятники, встреченные во многих дверных проемах.

Многоквартирные дома Намазга-депе, как и здания Кара-депе и Геоксюра. вероятно, объединяли под одной крышей несколько малых родственных семей, составивших большую патриархальную семью. Многокомнатные постройки таких большесемейных коллективов образовывали крупные жилые массивы-кварталы, где один дом отделялся от другого лишь узкой улочкой, на которой с трудом могли разойтись два пешехода, а навьюченное животное неизбежно застряло бы. В ряде случаев по соседству с жилыми домами были найдены печи для обжига глиняной посуды, а один раз – остатки сооружения, служившего скорее всего для плавки металла. В таких многолюдных жилых массивах, в их густонаселенных домах и узких улочках протекала большая часть жизни основной массы населения Намазга-депе. Но наряду с подобными участками, отличавшимися чрезвычайно тесной застройкой, на поселении Намазга-депе обнаружены и довольно большие свободные от построек площади, и значительные углубления, которые в древности могли служить водоемами-хаузами.

Как показали раскопки последних лет, на Намазга-депе существовали также постройки, заметно отличные от упомянутых рядовых жилых массивов. Это два дома, открытые на окраине поселения и имевшие облик монументальных зданий. Их толстые стены целиком выведены из пахсовых блоков, а планировка отличается четкостью замысла: каждый такой дом состоит из небольших комнат, окружающих центральный квадратный двор. Вполне вероятно, что оба эти дома принадлежали не рядовым жителям Намазга-депе, а более богатым патриархальным семьям, решившим выстроить свои массивные жилища на краю селения, на участке, не запятой скученными домами их менее состоятельных земляков.

Большие жилые массивы в центральной части поселения и монументальные изолированные дома на его окраине – этими двумя видами построек исчерпываются пока наши знания архитектурного облика Намазга-депе. Однако огромные размеры этого поселения и сосредоточение в нем ремесленников, о чем свидетельствуют находки, выделяют Намазга-депе из среды близлежащих памятников и позволяют предполагать, что его главы могли распространять свою власть и на соседние территории. Учитывая же этот «столичный» характер Намазга-депе, мы вправе говорить, что в древности здесь существовали и не раскрытые еще большие культовые здания, и постройки общественного назначения.

Во времена своего расцвета Намазга-депе было окружено сырцовой стеной, так же как Алтын-депе, еще более крупное поселение этого периода близ станции Меана, в северо-восточной части копетдагских предгорий. Поселение Алтын-депе, также служившее центром большого древнеземледельческого района, занимало площадь, равную примерно 100 га.

Период бронзового века для древних земледельцев южной Туркмении был временем больших успехов в развитии хозяйства и культуры. Именно тогда появились орудия и оружие из нового материала – бронзы, более твердого, чем медь.

Существенно изменилось и гончарное производство. Изменились способы украшения и формы глиняных сосудов и, что особенно важно, – технология их изготовления. Керамика типа Намазга IV украшается еще по традиции расписными узорами. Обычно это «ковровая» орнаментация, но часто встречаются также изображения козлов и птиц, еще более выразительные и реалистичные, чем в росписях энеолитической посуды. Однако с течением времени сосудов с росписью становится все меньше и меньше, а посуда Намазга V уже совершенно лишена расписных узоров. Да и сами сосуды в это время становятся уже иными. Еще во время Намазга IV наряду с сосудами ручной лепки все чаще и чаще попадается посуда, сделанная на гончарном круге. В комплексе же Намазга V почти вся керамика изготовлена именно таким образом. Изготовление глиняной посуды становится в это время массовым ремесленным производством.

Усовершенствован был и обжиг глиняных изделий, о чем помимо высокого качества черепков позволяют судить и уже упоминавшиеся нами гончарные печи, которых на территории Намазга-депе раскопано около полутора десятков. Введение гончарного круга и усовершенствованных обжигательных печей повысило производительность труда древних керамистов и позволило изготовлять сосуды более быстро. В то же время развитие гончарного производства открыло новые горизонты, и в комплексах Намазга IV и V мы находим уже не только различные вариации глубоких чаш, но и разнообразные высокие кубки, и высокогорлые кувшины без ручек, и острореберные сосуды, и «чайники». Главный упор при изготовлении глиняной посуды делается теперь не на роспись, а на совершенствование формы, изящество сосуда.

Изменилось в период бронзового века и изобразительное искусство древних земледельцев, известное нам по лепной глиняной скульптуре. В отличие от энеолитических статуэток фигурки этого времени более сухи и условны. Животные обычно изображены так, что трудно определить их породу. Изображения женщин, как правило, плоскостные. Реалистичная скульптурность форм исчезает. Руки и ноги переданы в виде нескладных обрубков. Весьма схематично изображается и лицо.

Очень интересны находимые на Намазга-депе глиняные модели повозок. В отличие от фигурок животных и людей в моделях повозок их создатели стремились с возможной точностью передать общий вид и устройство их реальных прототипов. Глядя на эти глиняные изображения, можно ясно представить себе способ перевозки людей и грузов, распространенный у древних земледельцев около четырех тысяч лет назад. Повозки были двух типов. Более обычными, судя по находкам их глиняных моделей, были одноосные двухколесные повозки вроде колесницы или современной арбы. Применялись и более массивные повозки с двумя осями и четырьмя колесами, напоминающими современную телегу. На передней части одной из найденных при раскопках моделей повозок обнаружено изображение головы верблюда. Видимо, верблюд был древнейшим упряжным животным. Впрочем, надо полагать, что эту участь с верблюдами делил и крупный рогатый скот.

Использование тягловой силы животных для перевозки тяжестей позволяет предположить использование скота и на полевых работах. Огромные размеры отдельных поселений того времени и существование целых оазисов вполне согласуются с предположением о том, что в период бронзового века в областях древних южнотуркменских земледельцев на смену ограниченному огородничеству и возделыванию небольших полей пришло уже пашенное земледелие, при котором для обработки полей могла применяться тягловая сила животных.

О широком ассортименте растении, которыми пользовались древние земледельцы, позволяют судить находки обгорелых зерен пшеницы и ячменя, винограда и нута (растение из семейства бобовых).

Расцвет хозяйства и культуры в южной Туркмении в конце III – начале II тысячелетия до н. э. сочетался и с новыми, существенными изменениями в общественном устройстве. Усовершенствование орудий труда и рост его производительности, наметившееся уже отделение ремесла от земледелия, специализация отдельных отраслей производства и развитие обмена – все это повышало роль больших патриархальных семей и вело к обогащению некоторых из них. Прежнее имущественное равенство начинало исчезать, что четко фиксируется археологическими данными. Так, в это время в отличие от раннеэнеолитических захоронений Анау или позднеэнеолитических захоронений Геоксюра и Кара-депе наряду с обычными бедными могилами встречаются уже и богатые погребения с обильным инвентарем. Различия в типе жилищ Намазга-депе также позволяют предполагать выделение на этом поселении более богатых семей. Можно предположить и накопление у некоторых семей значительных сокровищ; во всяком случае на такую возможность указывает так называемый «астрабадский клад», собрание золотых, бронзовых и каменных предметов эпохи бронзового века, найденное еще в XIX в. на территории северо-восточного Ирана, тесно связанного с южной Туркменией. На появление частной собственности богатых семей, а возможно, и отдельных лиц указывают и частые находки крупных медных печатей. Все это несомненно свидетельствует об интенсивном разложении первобытнообщинного строя.

Но насколько далеко зашло это разложение и каков был общественный строй земледельческих общин южной Туркмении в первой половине II тысячелетия до н. э.? На этот вопрос однозначного ответа в нашей науке еще нет. Ряд археологов, в том числе А. А. Марущенко, полагают, что высокий уровень развития производительных сил, появление имущественной дифференциации, зарождение ремесленного производства и существование огромных поселений (городов), огражденных крепостными стенами, позволяют говорить о возникновении в это время на юго-западе Средней Азии классового раннерабовладельческого общества.

Другие, и прежде всего В. М. Массон, возражают против такого заключения. В. М. Массон ссылается при этом на историю раннеклассовых обществ Шумера, Элама и древней Индии, доказывая, что и гончарный круг – орудие гончарного ремесла, и печати – знаки собственности, появились там за несколько столетий до сложения классового общества. Он обращает внимание также на то, что даже такие крупные поселения южной Туркмении II тысячелетия до н. э., как Намазга-депе и Алтын-депе, не имеют еще цитаделей, возникающих повсеместно при образовании государства как оплот правителя против своих подданных. Свою точку зрения о незавершенности процесса разложения первобытнообщинного строя у древних южнотуркменских земледельцев В. М. Массон обосновывает и тем, что в южной Туркмении периода бронзового века еще не было письменности, столь необходимой для хозяйственного учета и канцелярских установлений любых классовых обществ и государств. Этот исследователь полагает, что южнотуркменские раннеземледельческие общины в силу исторических и природных условий отставали в темпах развития от более передовых в то время «городских цивилизаций» Месопотамии, Ирана и Индии и хотя находились на пути становления классового общества, но не успели дожить до его окончательного оформления, так как процесс становления классового общества был в южной Туркмении прерван какими-то событиями периода поздней бронзы.

Этот период, охватывающий немногим более пятисот лет, примерно с 1700 по 1100 г. до н. э., знаменует собой известный упадок древнеземледельческих культур южной Туркмении. В подгорной полосе Копет-Дага в это время развивается культура, представленная комплексом Намазга VI. Керамика типа Намазга VI, мелкая глиняная скульптура, отдельные вещи вроде каменных зернотерок и ступок, кремневых наконечников стрел, каменных и металлических печатей, глиняных моделей повозок – все, казалось бы, следует традициям предшествующего периода. Но почти во всех видах изделий заметны черты огрубения и упадка. Более того, огромные цветущие поселения – «столицы» времени Намазга IV и Намазга V, такие, как Намазга-депе и Алтын-депе, в этот период неожиданно оказываются покинутыми, и преобладающими становятся мелкие поселки с площадью в 1,5–2 га. На территории Намазга-депе, например, жизнь сохраняется лишь на небольшой территории в северной пасти былого поселения. В это же время в северных предгорьях Копет-Дага появляются стоянки с грубой лепной керамикой степных племен, вторгнувшихся, по-видимому, в область расселения древних земледельцев из северных областей Средней Азии и вступивших в тесные контакты с потомками древних обитателей юга Туркмении: фрагменты степной керамики найдены в слоях этого периода на многих поселениях, в том числе и на южном холме Анау. Вполне вероятно, что под натиском этих пришельцев часть древних земледельцев покидает насиженные места и, перейдя через сыпучие пески, отделяющие Теджен от другой крупной реки Мургаба, создает в дельте последней небольшой оазис, первый форпост земледельческой культуры в этом районе, сыгравшем впоследствии важную роль в среднеазиатской истории.

Какие события происходили в это бурное время в южной Туркмении, нам еще далеко не ясно, но знакомство с археологическим материалом невольно создает впечатление насильственного перерыва в проходивших здесь процессах развития экономической и общественной жизни. Дальнейший ход культурного развития Средней Азии нельзя рассматривать как прямое продолжение древнейших традиций земледельцев южной Туркмении.

Казалось бы, на этом можно окончить рассказ о замечательных культурах Анау, однако, прежде чем расстаться с ними, нельзя не указать на место, которое они занимали среди культур и цивилизаций древнего Востока вообще.

Говоря о возникновении древнейших земледельческих поселений, мы уже отмечали, что процесс выделения земледельческо-скотоводческих племен из общей массы охотников, рыболовов и собирателей проходил в VII–V тысячелетиях до н. э. на весьма обширных пространствах Ближнего Востока. С выделением земледельческо-скотоводческих поселений на Ближнем Востоке возникли две культурно-хозяйственные зоны – зона оседлых общин с производящим хозяйством и быстро развивающейся культурой и обширная зона племен, не вышедших еще за рамки присвояющего хозяйства (см. карту 2). Джейтунская культура южной Туркмении была одним из центров оседлоземледельческой зоны, ее дальним северо-восточным форпостом.

Дальнейшее развитие культуры древних земледельцев южной Туркмении, самостоятельное в своей основе, проходило, однако, не изолированно, а в постоянном контакте с другими центрами оседлоземледельческих культур. Следы каких-то воздействий со стороны древнейших земледельцев центрального Ирана исследователи находят уже в наиболее раннем слое Анау I. Отдаленные воздействия далекой древнешумерской (так называемой убейдской) культуры Месопотамии В. М. Массон, В. И. Сарианиди и другие ученые видят в памятниках южной Туркмении и в конце периода раннего энеолита, т. е. примерно в середине – третьей четверти IV тысячелетия до н. э.

В. М. Массон объясняет воздействием извне (на сей раз из юго-западного Ирана, из древнего Элама) и появление на керамике типа Намазга II некоторых элементов росписи, таких, как отдельные изображения козлов и ряд геометрических узоров. Как осуществлялись эти месопотамские и юго-западноиранские влияния, доходившие до поселений южной Туркмении через тысячекилометровые просторы Иранского плато, мы пока не знаем.

Более определенно можно говорить о контактах древнеземледельческих племен южной Туркмении в период позднего энеолита в конце IV – первой половине III тысячелетия до н. э. В это время в росписях сосудов южнотуркменских древних земледельцев появляется немало мотивов центральноиранского происхождения, а в захоронениях на Кара-депе не только заметно частичное изменение погребального обряда (часть погребенных помещается теперь головой на запад, а не на юг, как это было в более ранних захоронениях), но и сам антропологический тип некоторых погребенных оказывается близким населению центрального Ирана того периода. Все эти факты заставляют предположить, что в конце IV – начале III тысячелетия до н. э. в южную Туркмению проникают какие-то группы выходцев из центрального Ирана, с появлением которых исследователи связывают и ряд других элементов культуры древних земледельцев Средней Азии. Анализ всей совокупности археологических материалов позволяет, однако, утверждать, что проникновение центральноиранских племен в Среднюю Азию носило характер постепенного переселения сюда отдельных родовых и большесемейных коллективов, которые растворялись среди местного оседлоземледельческого населения, внося свой вклад в местную культуру, но не изменяя ее общего характера и основного направления ее развития. Это проникновение в южную Туркмению и на другие территории центральноиранских земледельческих племен, вызванное быстрым подъемом у них на родине производительных сил общества и недостаточностью там водных ресурсов, в свою очередь привело, вероятно, к перенаселению в целом ряде районов и явилось как бы началом цепной реакции, охватившей обширную территорию. В сложных перемещениях земледельческих племен того периода какую-то роль сыграли, вероятно, и южнотуркменские земледельцы. Во всяком случае В. М. Массон и В. И. Сарианиди выделяют в керамике северного Белуджистана второй половины III тысячелетия до н. э. посуду, восходящую, по их мнению, к керамике Геоксюрских поселений.

К этому времени существенно меняется вся обстановка на древнем Востоке. Во-первых, в IV–III тысячелетиях до н. э. происходит расширение зоны расселения оседлоземледельческих племен: в этот период, в частности, происходит (не без воздействия центральноиранскпх и среднеазиатских общин) переход от присвояющего к производящему хозяйству в южном Афганистане и северо-западной Индии. Во-вторых, внутри оседлоземледельческой зоны возникает новая зона городских цивилизаций. Опираясь на благоприятные природные условия, оседлоземледельческие племена сначала на юге Месопотамии и в Эламе, а затем и в долине Инда стремительными темпами развивают свою экономику и культуру, что приводит к появлению здесь крупных, хорошо укрепленных городов с развитым ремеслом и монументальной архитектурой, к возникновению письменности и в конечном счете к образованию раннеклассовых обществ и государств. На смену двум культурно-хозяйственным зонам предшествующей эпохи теперь приходит деление на три такие зоны, характерной особенностью которых является неравномерность исторического развития (см. карту 3). Древнеземледельческие культуры Анау входят в это время во вторую по уровню развития зону, обширную область земледельческо-скотоводческих племен, находившихся в тесной взаимосвязи с вырвавшимися вперед городскими цивилизациями. Развитие экономики и общественной жизни древних земледельцев южной Туркмении, как и других сходных с ними раннеземледельческих обществ, идет по тому путл, который уже прошли в то время древневосточные городские цивилизации. Это длительное вхождение в одну культурно-хозяйственную зону объясняет и многочисленные переклички в археологических материалах и неоднократные контакты древних земледельцев южной Туркмении времени расцвета с племенами Ирана, Афганистана и северо-западной Индии.

Историческая общность древнеземледельческих племен этих территорий сказалась и в период позднебронзового века. В то время когда в южпой Туркмении пустеют крупные поселения и видно огрубение и упадок многих элементов материальной культуры, о чем мы уже говорили выше, сходные явления наблюдаются и на ряде других памятников зоны оседлоземледельческих племен. Примерно тогда же прекращается жизнь на крупных североиранских поселениях Тюренг-тепе, Шах-тепе, Тепе-Гиссар, причем на материалах последнего удается проследить отражение ожесточенной межплеменной борьбы. На юге Афганистана в исследованном там поселении Мундигак в слоях этого периода, также видны следы разрушений. Бытовавшая ранее изготовленная на круге посуда сменяется сосудами ручной лепки, а немногим позднее наступает полное запустение. В нынешнем западном Пакистане, в Сеистане и Белуджистане тогда же замирает жизнь в ряде оазисов, наблюдаются перемещения племен. Примерно на середину II тысячелетия до н. э. приходится также упадок городской цивилизации в долине Инда. Чем были вызваны все эти перемещения и разрушения, пока неясно, и конец культур Анау все еще остается окутанным глубокой тайной.

Глава II

Запад – Восток

От жизни той, что протекала здесь,

От крови той, что здесь рекой лилась

Что уцелело, что дошло до нас?

Два-три кургана, видимых поднесь… Ф. Тютчев

В течение пяти веков после упадка культуры Анау бушевали над просторами Средней Азии грозные политические и социальные бури, о которых, однако, мы почти ничего не знаем. Сообщения легендарного характера, сохраненные более поздними авторами, звучные, но во многом загадочные тексты «Авесты» и немногочисленные археологические материалы представляют широкие возможности для бурных научных споров и смелых гипотез о якобы существовавших в то время древнейших среднеазиатских государствах. Но достоверными сведения об исторических судьбах народов Средней Азии I тысячелетия до н. э. становятся лишь с середины VI в., когда ее основные области вошли в состав Ахеменидской державы.

С тех пор в течение двух столетий, вплоть до походов Александра Македонского, история Средней Азии тесно связана с историей ахеменидского «царства стран», первой в истории человечества державы, претендовавшей на мировое господство, т. е. на власть и над Востоком, и над Западом, Позднее народы Средней Азии вошли в состав империи Александра, а после его смерти – в царство Селевка, одного из наиболее талантливых сподвижников этого великого полководца. И, наконец, около середины III в. до н. э, завершая эпоху тесного переплетения исторических судеб древних народов Запада и Востока, на севере современного Афганистана и в южных районах Средней Азии возникает своеобразное Греко-Бактрийское царство, государство наследников Александра в самом сердце Азиатского материка.

В «царстве стран»

Судьбы ахеменидского «царства стран» уже давно привлекли к себе внимание европейских исследователей. Достаточно вспомнить, что еще Нибур, единственный уцелевший участник первой европейской научной экспедиции на Восток, снаряженной в 1761 г. королевским правительством Дании, немало сил и времени уделил истории Ахеменидской державы и пытался, правда без особого успеха, прочитать древнеперсидские клинописные надписи; копии нескольких из них он, как известно, привез с собой в Европу. Со времени Нибура история ахеменидского Ирана и тайна древнеперсидской клинописи не переставали волновать европейских ученых.

Интерес к Ахеменидской державе ничуть не ослабел и после прогремевших подвигов Генри Роулинсона, который в 1835–1847 гг. скопировал и расшифровал самую большую, самую ценную в историческом отношении и самую прославленную в истории науки древнеперсидскую надпись, высеченную по приказу царя Дария I на Бехистунской скале, на древнем пути из Месопотамии в Иран. Однако ни ранние исследователи, ни многочисленные ученые, изучавшие в конце XIX – начале XX в. историю древнего Ирана, не уделили, да и не могли в силу тогдашнего уровня знаний уделить должного внимания истории северо-восточных владений ахеменидских царей – территории современных среднеазиатских республик.

Что касается работ по археологии и истории культуры и искусства, то в них до Великой Октябрьской революции, если не считать верхний слой Анау (как теперь установлено, этот слой относится к ахеменидскому времени), речь шла лишь об одном памятнике, вернее, об одной коллекции, которую можно было связывать со Средней Азией VI–IV вв. до н. э. Эта коллекция, состоящая примерно из 200 золотых, бронзовых и других художественных изделий и полутора тысяч монет, получила всемирную известность под названием «Аму-дарьинского клада» (рис. 10–11). Она была куплена в 1880–1882 гг. по частям английскими коллекционерами О. У. Фрэнком и А. Кэннингхемом на антикварном рынке северо-западной Индии, впоследствии попала в Британский музей в Лондоне и была опубликована в 1905 г. хранителем этого музея, известным искусствоведом О. М. Дальтоном в книге «Клад Окса»^[3]. Что представлял собой этот клад и где он был найден, еще не совсем ясно.

Рис. 10. Золотой браслет из «Аму-дарьинского клада»

Рис. 11. Ручка серебряного сосуда из «Аму-дарьинского клада»

Со слов торговцев древностями из города Равалпинди А. Кэннингхем сообщил, что купленные им и О. У. Фрэнком вещи были найдены в 1877 г. на северном берегу Аму-Дарьи у переправы Тахтп-Кувад на полпути между городами Хульм (в современном Афганистане) и Кобадиан (на юге Таджикской ССР). Бухарские купцы, доставившие все эти вещи в Индию, рассказывали, что их сокровища найдены в самом Кобадиане. М. М. Дьяконов же, руководивший в 1950–1953 гг. археологическими работами на территории бывшего Кобадианского бекства на юге нынешнего Таджикистана, вообще отказывался признать рассматриваемую коллекцию как найденную одновременно, полагая, что вещи «клада» были собраны в разных местах Кобадианского бекства в разное время и лишь случайно все вместе попали к одним и тем же купцам. Совсем недавно, уже в 1962 г., вопрос о месте и условиях находки Аму-дарьинского клада был рассмотрен вновь Т. И. Зеймаль и Е. В. Зеймалем, которые, указав, что после 1877 г. в Кобадианском бекстве ни разу больше пе было зафиксировано находок золотых вещей, привели дополнительные доводы, подтверждающие, что коллекция из Кобадиана это все-таки клад. Они сочли также более вероятной информацию А. Кэннингхема, указав как на вероятное место находки клада на городище Тахти-Кувад, лежащее у слияния рек Вахша и Пянджа (верхнее течение Аму-Дарьи).

Лучше известен путь клада из Кобадиана в Равалпинди, вернее, события, которые чуть было не прервали его путь. Эти события таковы. В мае 1880 г., во время второй англо-афганской войны, в лагере одного из английских резидентов в южном Афганистане, капитана Бэртона, стало известно о нападении на караван бухарских купцов, идущий из Кабула в Индию, афганцев из племени гильзаев. Путешественники были ограблены начисто. Благодаря вмешательству Бэртона значительная часть сокровищ была, однако, возвращена, и незадачливые бухарские купцы отправились в дальнейший путь, оставив английскому капитану золотой браслет прекрасной работы. Содержимое их вьюков, правда, уменьшилось (по мнению Бэртона, примерно на четверть, по словам же самих пострадавших– несколько больше), так как кое-что из добытого гильзаи все же прибрали к рукам. Но купцы были рады и тому, что удалось спасти, и, по-видимому, до индийской границы с их сокровищем не случилось ничего особенного, хотя вполне вероятно дальнейшее уменьшение его веса: бакшиш – великое зло, а на пути каравана было столько застав! Наконец, в Равалпинди бухарские купцы вручили свой груз какому-то индийцу-меняле. Затем кобадианские вещи прошли, видимо, через руки не одного ювелира и торговца древностями, прежде чем попасть к А. Кэннингхему и О. У. Фрэнку. Дальнейшая судьба клада, вернее, того, что от него осталось, нам уже известна.

Встает, конечно, вопрос, почему все-таки замечательный клад, богатейшая находка на землях Бухарского эмирата (Кобадианское бекство входило в его состав) уплыл за тридевять морей, вместо того чтобы украшать один из музеев нашей страны. Объясняется это тем, что Бухарский эмират, вассал Российской империи, был отсталым феодальным государством с низким уровнем культуры, с почти поголовно неграмотным населением. Музеев, не говоря уже о научно-исследовательских институтах, в эмирате не было, да и вообще историей своей страны в бухарских владениях тогда почти никто не интересовался. В этих условиях большой спрос на памятники старины среди английских офицеров и чиновников в северо-западной Индии породил постоянный приток туда среднеазиатских древностей. Такое положение сохранялось еще и в 1898 г. А. А. Семенов (позднее известный советский востоковед, действительный член Академии наук Таджикской ССР) при встрече в Кабуле с пешаварскими купцами услышал от них такой рассказ об их занятиях в Средней Азии: «…собираем здесь старинные вещи… а в Индии у нас их покупают англичане, так что иной раз и хорошие деньги зарабатываем… У «инглизов» много денег, – твердили они (А. А. Семенову) и не без иронии добавляли: чем мы виноваты, если русские господа так бедны, что не могут заплатить, сколько мы просим?»

Так и ушел за границу Аму-дарьинский клад, состоящий из замечательных по исполнению и по историческому значению предметов. Причем даже О. Дальтон рассматривал этот клад не как памятник, освещающий культуру и искусство древних народов Средней Азии, а как неизвестно кем привезенное сюда собрание произведений древнеперсидских и древнегреческих мастеров. Что же касается положения среднеазиатских областей в составе Ахеменидской державы, то оно просто выпадало из поля зрения исследователей. Правда, общие представления о племенах и народах Средней Азии того периода были уже достаточно определенными. Так, было известно, что все основные племена и народы Средней Азии VI–IV вв. до н. э. по их хозяйственной деятельности и культуре делились на две группы: оседлых земледельцев и кочевников-скотоводов. О скотоводческих племенах речь у нас будет идти ниже, в третьей главе. К оседлым же земледельцам Средней Азии тогда относились бактрийцы, жители Бактрии – обширной области, охватывавшей юг современных Узбекской и Таджикской ССР и север Афганистана; согдийцы, заселявшие Согд – центральную часть среднеазиатского междуречья с долинами Зеравша-на и Кашка-Дарьи; хорезмийцы, жившие в Хорезме, в низовьях Аму-Дарьи; парфяне – в Парфпи, в предгорьях Копет-Дага. Земледельцами были жители древней Маргианы, долины р. Мургаб, куда в период грозных событий упадка культур Анау переселились потомки древнейших земледельцев Средней Азии. Оседлоземледельческими были также и древние поселения Ферганской долины, нынешней жемчужины Средней Азии.