355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Изюмский » Алые погоны. Книга вторая » Текст книги (страница 1)
Алые погоны. Книга вторая
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 14:47

Текст книги "Алые погоны. Книга вторая"


Автор книги: Борис Изюмский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Борис Изюмский
Алые погоны. Книга вторая


ГЛАВА I
НА КАНИКУЛАХ

Сорок свободных дней! Даже не верилось, что можно спать сколько угодно, что не надо волноваться о завтрашней контрольной по математике, что утром на столе ждет парное молоко с медом и чудесные теплые пышки, какие умеет печь только мама.

Сорок дней каникул! А потом лагерный сбор и последний год учебы в училище. Но это «потом» – лагери, подготовка к экзаменам на аттестат зрелости, новое положение выпускника, – хотя и наполняло взволнованным ожиданием, сейчас отодвигалось мысленно куда-то в сторону.

Володя откинул простыню, приподнялся на постели и прислушался. В соседней комнате, почти бесшумно, ходила мама: наверно, готовила завтрак. В двух шагах от Володи, на другой кровати тоже зашевелилась простыня и на ней надломился луч раннего солнца, пробившийся через щель ставень.

– Как изволили почивать, ваша светлость? – почтительным шопотом спросил Володя у своего друга – Семена, приехавшего к нему погостить.

– Ну, и кроваточка, – люлька для детей старшего возраста! – сладко потянулся Семен. – А мне наше училище приснилось… Будто полковник Зорин стоит у бассейна и спрашивает: «С трамплина ласточкой умеете?» – Вот ведь странно, – Семен решительно поставил крепкие нога на пол, – когда в училище были, хотелось вырваться хотя бы на денек, а прошла только неделя, как мы здесь – и уже тянет назад. – Он согнул руки так, что вздулись мускулы. В это время Володя, вскочив, стал тормошить его. Семен очень боялся щекотки.

– Володька, ну, Володька, брось, слышишь – брось!..

Но тот не унимался. Семен извивался, издавал какие-то всхлипывания, похожие на причитания, и, наконец, не выдержав, стал хохотать, умоляя сквозь слезы:

– Б-рось… Ну, прошу… брось… рас-с-ержусь… Володя, наконец, оставил в покое друга и включил радио. Из соседней комнаты послышался голос Антонины Васильевны.

– Проснулись, дети?

«Дети» – коренастый, упитанный Семен и высокий, мускулистый Володя, оба уже с пробивающимися усиками, оба загорелые, в синих трусиках, распахнув окно, делали в это время зарядку.

В ожидании завтрака решили напилить дров. Володя раздобыл у соседей козлы и вместе с Семеном распилили за полчаса несколько бревен.

… Антонина Васильевна Ковалева возвратилась из Тбилиси в родной город с золовкой Лизой и ее детьми, потеряв в эвакуации своего маленького сына Вадима, умершего от скарлатины. Прежняя квартира Ковалевых, около завода, оказалась целой, остались даже многие вещи – сберегли соседи.

Стараясь сохранить прежний вид комнат, Антонина Васильевна даже полочку над умывальником прибила там же, как когда-то. Эту полочку хорошо помнил Володя. На нее клали коробку с зубным порошком, губку, щетки. И вечером на противоположной стене появлялись силуэты-профили. Каждый вечер разные: турок в феске, римский сенатор с крупным носом, или вдруг отчетливо вырисовывался облик старухи с отвисшей челюстью…

У Володи с отцом была даже такая игра – они то выдвигали, то задвигали одну из щеток на полке и профиль на стене шевелил губами, высовывал язык.

Об отце в доме напоминало все, хотя мать и сын, щадя друг друга, редко говорили о нем – к еще свежей ране больно было притрагиваться. Большая фотография отца стояла на столе в кабинете, здесь же лежала вырезка из газеты, в которой был напечатан Указ о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Десятки дорогих мелочей, известных только матери и сыну, вызывали картины прошлого, когда жив был отец и, казалось, ничто не угрожало счастью семьи.

Вот над кроватью висит в массивной раме портрет бабушки – полной женщины, в черном платье с высоким воротником. За раму этого портрета мама часто прятала несколько папирос, и отец, выкурив все свои, жалобно допытывался:

– То́нюшка, может быть, у тебя где-нибудь завалялась хоть одна-единственная?

Мама, помучив его, заставляла закрыть глаза и доставала из-за портрета папиросу, а отец радовался, целовал маму, так и не узнав, где тайник.

На гвоздике висит старое мохнатое полотенце. Оно напоминает то далекое, счастливое время, когда Володя, мама и отец ходили под вечер купаться. Отец обматывал голову этим полотенцем, делал из него чалму, сажал Володю к себе на плечо, а другой рукой поддерживал маму, и они спускались с обрыва вниз, к морю. Первой бросалась в воду мама – гибкая и красивая, в полосатом купальном костюме. Отец входил в воду медленно, осторожно переставляя ноги, балансируя руками, словно боясь упасть.

Мама обрызгивала его пригоршнями морской воды. Он притворялся страшно рассерженным, с устрашающим ревом кидался вперед, завязывалась борьба, слышался счастливый смех, а маленький Володя стоял на каменистом берегу и ему самому хотелось принять участие в веселой кутерьме, но страшила глубина. Неожиданно на берег выскакивал отец, сгребал Володю и тащил в воду – учить плавать.

… Позавтракав, Володя и Семен пошли в город. Они надели одинаковые темносерые, тщательно выглаженные брюки и одинаковые, голубого шелка, рубашки с короткими рукавами – подарок Антонины Васильевны.

Их забавлял этот штатский костюм. И казалось теперь непривычным, даже странным, что вот они не в форме суворовцев, что, если захотят, могут идти по улице обнявшись, на время отрешиться от напряженной настороженности, позволить себе некоторые вольности, даже руку засунуть в карман..

Но когда юноши вышли на главную улицу, они, сами того не чувствуя, приосанились, распрямили плечи, и красивая выправка, легкий шаг, молодцеватость уже отличали их от других прохожих, заставляли встречных удовлетворенно оглядываться вслед им.

Около городского сада они поровнялись со старшим лейтенантом. Левые руки сами вжались, застыли по швам, а правые потянулись к непокрытым головам. Офицер удивленно посмотрел на ребят, но, сообразив в чем дело, приветливо кивнул и прошел мимо. Юноши переглянулись и расхохотались.

Все было дорого сердцу Володи в городе детства. Он мог сказать, какой дом стоит за поворотом переулка, какая там ограда, у какого парадного деревянная ручка звонка. Вот на этой улице он с мальчишками семь лет назад играл в «Чапаева», вот дерево, с которого они смотрели на футбольные матчи. Но теперь почему-то улицы родного города, его дома, площади, скверы – казались какими-то игрушечно-маленькими. Володя мысленно удивлялся, почему раньше площадь около собора представлялась ему огромной, а бульвар у взморья – бесконечно длинным.

Немцы, во время своего хозяйничанья, вырубили парк и многие аллеи на улицах, но уже подрастала молодая поросль, поднимались любовно высаженные деревца, снова, как прежде, одевался город в зелень.

Володя привел Семена сначала к набережной, где на пьедестале лицом к морю, в высоких ботфортах, в кафтане с бронзовыми отворотами, стоял весь устремленный вперед Петр Первый. Чудилось – ветер с моря развевает его кудри, полы одежды. Потом друзья кружили у маяка, поднялись по каменной лестнице к площадке с солнечными часами и Володя рассказывал о своем городе – о его прошлом, о том, как партизаны били здесь оккупантов, о планах ближайших лет.

– Представляешь, пойдет троллейбус, – с гордостью говорил он, – вон там, за вышкой, строят новый завод… за городом, в степи, зашумит новый лес…

Семен подтрунил:

– Что и говорить, после Москвы – первый город.

Володя рассердился, замолчал.

– Да ну, шуток не понимаешь, – ласково привлек с го к себе за плечи Семен, – ясно, хороший город…

Они редко ссорились и за четырёхлетнюю дружбу могли насчитать лишь несколько недолгих размолвок. Года, два назад была самая длительная из них, – Ковалев сердился и не разговаривал с Семеном целый день.

Гербов в ротной газете написал острую статью: «Долго ли это будет продолжаться?», в которой обрушился на сквернословов. Досталось и Владимиру, пожалуй, даже больше, чем остальным. Ковалев возмутился:

– Мог бы в иной форме сказать, ты сам не безгрешен, – и он несправедливо нагрубил другу. Но когда остыл, беспристрастно взвесил все, первым принес Семену повинную.

… У базарной площади друзья вошли через калитку в небольшой двор. Здесь жил школьный товарищ Володи – Жорка Шелест, сын печника. В этом году Жорка перешел в десятый класс и после школы решил идти в архитектурный институт.

Жору дома они не застали, но в узком, тенистом садике их встретил его дед – тоже печник – маленький, похожий на гнома, старичок с длинной бородой и таким ярким румянцем, словно он только что отошел от раскаленной печи. Внук, наверно, рассказывал ему о товарищах, и старичок, с любопытством поглядев на ребят, задиристо спросил:

– Стало быть, кадеты?

Володю задел тон старика и он, вздернув голову, готов был ответить резко, но Семен опередил:

– Нет, папаша, – спокойно возразил он, – те – другого поля ягоды, а мы из народа и будем опорой народной власти.

– Так-так, – подобрел печник, – стало быть, не кадеты? – И он вдруг крикнул пискливым, бабьим голосом куда-то в глубь сада: – Савельевна! Неси яблоки! Слышишь, яблоки, говорю, неси!

До обеда Володя и Семен успели еще побывать в тире, а придя домой, разделись и, в трусах, взобрались на крышу – осмотреть ее. Сверху видны были соседние дворы. В густой траве кувыркался щенок, играя с рыжей кошкой. Сушились сети, развешенные над просмоленной рыбачьей лодкой. Спесивый петух сзывал подруг, лапами в шпорах разгребая землю. А вдали – за кудрявой зеленью садов, солнечными полянами, нагромождением крыш, – виднелось яркосинее спокойное море. Семен и Володя решили сделать за каникулы в доме посильный ремонт: поправить дверь в кухне, починить стулья, заменить электропроводку.

Оказывается многое из того, чему они научились в мастерской училища, теперь могло пригодиться. Сейчас, сидя на крыше, они обсуждали, как лучше залатать небольшой пролом. На крыльцо соседнего, дома, с верандой, увитой диким виноградом, вышла девушка в голубом платье, красиво облегавшем ее фигуру. Девушка приветливо улыбнулась Володе.

– Хозяин в доме появился? – чуть откинув назад золотую копну волос, не то спросила, не то одобрительно отметила она и, еще раз улыбнувшись, скрылась в доме.

Кто это? – спросил Семен.

– Соседка, – деланно безразличным голосом, смущаясь и за это злясь на себя, ответил Володя. – На третьем курсе мединститута учится… Приехала на каникулы. Помолчал и добавил: – Валерией зовут…

– Хм, – неопределенно произнес Семен. – А как она на тебя поглядела! – стал разыгрывать он друга.

– Нужна она мне! – хмурясь, пробормотал Володя, – давай лучше крышей займемся!

Володя сердился на себя за то, что соседка, помимо его желания, уже не первый день занимала его воображение. Он старался не думать о ней, избегал встреч, но как нарочно то сталкивался с ней у калитки, то встречал на стадионе или в трамвае. У нее были яркие, красиво очерченные губы, нежная кожа лица и несмущающиеся синие глаза.

Именно такой Владимир представлял себе Любу Шевцову из Краснодона. Он непрочь был пофантазировать. Валерия – сестра героини Любы… такая же веселая, простая, красивая… Вот он с Валерией идет к берегу моря. Они подошли к молу. Вдруг девушка оступилась, чуть было не упала. Он во-время поддержал ее…

Владимир ловил себя на том, что слишком много думает о соседке. Недовольный собой, мысленно прикрикивал: «Перестань!»… А глаза искали голубое платье, золотой завиток у виска.

… Друзья обследовали крышу, подсчитали, сколько понадобится материала и, довольные собственной хозяйственностью, спустились на землю, решив раздобыть завтра в городе толь.

Антонина Васильевна, по случаю приезда ребят, раньше срока взяла отпуск в детском саду, где она работала.

Сейчас, накрывая на стол, она через окно любовно смотрела на поднимавшихся на крыльцо, весело пересмеивавшихся юношей.

Она баловала «своих сыновей», как называла их. Готовила им то суп с клецками, тающими во рту, – и Володя так же, как в детстве, просил налить ему в тарелку «выше загнутки», – то румяные, плавающие в котелке с подсолнечным маслом пирожки, начиненные рисом, крутыми яйцами и петрушкой, и Владимир с Семеном философствовали, что можно же изготовить такие расчудесные вещи, но в училище, наверно, вовек не научатся приготовлять по-домашнему.

Сегодня на обед были вареники с вишнями, и Антонина Васильевна объявила, что есть «жадник» – в одном каком-то варенике десять вишен.

Друзья с таким азартом стали уплетать вареники в поисках «жадника», что мать залюбовалась ими.

Антонина Васильевна осунулась за последние годы, даже как-то потемнела, словно кожу ее присушило – от лишений ли военных лет, от дум ли тяжелых и женских печалей. Суховатые складки набегали на шею. Ковалева выглядела много старше своих лет. Володя хорошо видел это, чувство щемящей жалости вызывали у него и худые руки матери, с набухшими синими венами, и поредевшие, коротко подстриженные волосы, и дорогие глаза, в которых, даже в минуты радости, не исчезало как бы застывшее облачко грусти. Володя не стыдился, не скрывал своих чувств к матери, старался отогреть ее неумелой нежностью. Что ни говори, а в училище он отвык от проявления ласки, и сейчас дома «оттаивал».

* * *

Пообедав, Семен и Володя надели форму, чтобы идти в город, когда вдруг ввалился с двумя своими одноклассниками Жорка Шелест. Жорка был коренаст, кривоног, как его дед, похожий на гнома, и у него, как у деда, проступал на щеках яркий, но по-молодому сочный румянец, в котором, казалось, плавали родинки. Говорил он очень быстро, редко слушал собеседника и вечно жонглировал всем, что попадалось под руку – стаканом, пепельницей, коробкой спичек, фуражкой – так себе, мимоходом.

Его товарищи – широкоплечий, массивный, но какой-то рыхлый Толя Мисочка, передвигавшийся так, будто он То одной, то другой ногой толкал мяч, и худенький, с кадыком на длинной, белой шее Виктор Карпов – молчали, пока Жорка трещал и жонглировал, и только с любопытством поглядывали на приезжих, словно присматривались, где у них уязвимое место. Они приходили уже однажды и тогда тоже выжидательно осматривались. Жорка тараторил без умолку:

– Мы же с тобой, Вовка, самые, можно сказать, древние друзья; помнишь, я тебя первый научил засунь пальцы в рот и скажи: «Дай мне пороху и шинель», а получалось – «дай мне по уху и сильней». Забыл? А как я тонул, уже пузыри пускать стал, а ты меня вытащил? Сзади схватил, чтобы я тебя не потянул на дно и к берегу приволок…

Жорка подошел к письменному столу Володи, несколько раз подбросил в воздух статуэтку и, поставив ее на место, ухватился за деревянный стаканчик для карандашей…

– И вам не надоела муштра! – вскользь кинул Виктор, снисходительно взглянув продолговатыми, темными глазами на Володю. – Я, например, не представляю себе жизнь по сигналу, и этот вечно затянутый доотказа ремень, и наглухо застегнутый воротничок. – Словно поддразнивая, он расстегнул еще одну пуговицу воротника, совсем открывая тонкую, в синих прожилках шею, а правой рукой в широком рукаве сделал такое движение, будто ввинчивал лампочку.

– Скука!

Володя и Семен не раз уже слышали подобные заявления от «штатских» ребят и всегда в таких случаях хотелось возражать, опровергать неверные представления о жизни училища.

– Муштры никакой нет! – сдвинул густые брови Володя и недобро посмотрел на гостя. И хотя он и Семен наедине не раз сетовали на повторявшийся изо дня в день распорядок училищной жизни и, конечно, и им временами бывало тоскливо, но сейчас Ковалев почувствовал обиду за училище, за все то, что стало так дорого ему.

– Скучать или нет – это зависит от самого человека, – убежденно сказал он. – А если есть дружба, ясна цель твоей жизни – скуки быть не может. Что же касается «доотказа затянутого ремня и застегнутого воротничка», то это – дело привычки. Я, например, не находил бы сейчас ровно никакого удовольствия в том, чтобы носить фуражку набекрень, брюки внапуск на голенища сапог, идти по улице, щелкая семечки.

– Крайности, – упрямо возразил Карпов.

– Ты, Виктор, неправ, – поддержал вдруг Володю Мисочка, – в их жизни есть своя красота…

– Верно! – горячо подхватил Ковалев, – она в самой требовательности, в готовности немедленно выполнить приказ старшего… Нет, ребята, – миролюбиво заключил он, – хотите верьте, хотите нет, но мы никогда не жалеем, что решили стать военными. В конце-концов, каждый определяет путь по велению сердца («Это – слова майора Веденкина», – подумал Ковалев, вспомнив своего преподавателя истории, и ему стало приятно).

– Как вам нравится такое стихотворение? – неожиданно для Володи вмешался в разговор Семен, до тех пор молчавший. Володя удивился, что Семен заговорил о поэзии – Гербов не был большим любителем ее.

– Это один из наших суворовцев написал, – пояснил Семен, и в глазах у него заплескалась хитринка.

 
Если вдруг меня бы попросили
Перечислить лучшие слова,
Я б назвал: Советская Россия,
Ленин, Сталин, Армия, Москва!
Потому что в мире нету лучше
И столицы и родной земли.
Армия – наш верный страж могучий,
А вожди нас к счастью привели!
 

Стихотворение было володино, он недовольно нахмурился. Семен читал выразительно, всем стихотворение понравилось, и это словно подвело итог спору, утвердило правоту приезжих.

… Неожиданно разразился ливень. Синяя туча подкралась откуда-то со стороны моря и обрушила на город стремительные потоки. Из окна было видно, как мгновенно опустела улица. Только по тротуару бешено промчался велосипедист в фиолетовой, прилипшей к телу майке, да обреченно мокла под акацией лошадь, запряженная в линейку. По телеграфным проводам, сбивая друг друга, скользили крупные капли, похожие на ртутные шарики.

Ливень прекратился так же мгновенно, как начался, снова выглянуло жаркое солнце, и когда товарищи вышли на улицу, плиты тротуара были совсем сухими, а стекла окон отсвечивали синевой.

Жорка Шелест потащил всех на школьную спортивную площадку. Дорогой тарахтел, хватая то Семена, то Владимира за пальцы:

– Состязание старшеклассников города… По легкой атлетике… Увидите, что такое наш высший класс…

Они подошли к высокому кирпичному зданию школы. Вокруг площадки, в глубине сада, огороженной невысоким зубчатым забором, стелой стояли зрители, в большинстве учащиеся.

Ковалев с завистью смотрел на юношей в спортивных костюмах. Незадолго до его отъезда на каникулы, в училище проходила спартакиада. К ней готовились упорно, и Володя занял среднее среди товарищей место по толканию ядра, бегу и прыжкам. Сейчас, при виде приготовлении спортсменов, Ковалеву особенно захотелось «поразмяться».

Словно прочитав его мысли, к изгороди подошел судья – до черноты загорелый мужчина, с мускулистыми, худощавыми руками. Обращаясь к Семену и Володе, он гостеприимно предложил:

– Может быть, примете участие?

Семен растерянно молчал, но Володя с живостью согласился, боясь упустить представившуюся возможность: – С удовольствием! – и задорно шепнул Семену: – Вперед, пехота, не посрамим училище!

Они разделись в небольшом, сделанном из дикта помещении, и в синих трусах, алых майках подошли к судье. Начались состязания по прыжкам в высоту с разбега… Семен взял 162 сантиметра – это было много выше остальных, только что прыгавших, но на два сантиметра ниже той высоты, которой он достиг недавно в училище. Зрители оживленно обменивались мнениями:

– Здорово!

– Натренирован…

Чей-то голос ревниво заметил:

– Что же тут особенного? Они прыгают с десяти лет.

Виктор Карпов неожиданно возмутился:

– Кто мешает вам прыгать с девяти?

Судья положил для Володи планку на 164 сантиметра. В городе еще никто не брал такую высоту.

Когда Володя перенес тело через планку, ему начали аплодировать. Жорка Шелест, хватая соседей за плечи, захлебывался от восторга;

– Заметили, как он согнул ногу?.. Класс…

Невозмутимый судья повысил планку до 167 сантиметров.

Семен ободряюще шепнул другу:

– Так держать!

В публике затаили дыхание. Никто не верил, что юноша сумеет преодолеть такую высоту.

Владимир взял разгон. Сильный толчок. Издали тело казалось гутаперчевым, так легко оно взметнулось от земли. Зрители невольно потянулись вверх, будто желая помочь прыгуну. Ну, еще немножко, эх, недобрал… Сейчас заденет!.. Но тело, приостановившись на какую-то долю секунды, уже готовое упасть, вдруг сделало рывок вверх, изогнулось и плавно перенеслось через планку.

– Есть! – громко объявил судья.

* * *

Вечером Антонина Васильевна собралась на полчаса к соседям. Спускаясь по ступенькам крыльца, на котором сидели Семен и Володя, попросила:

– За чайником присмотрите! Я вернусь – будем чай пить…

Юноши сидели рядом и вели тихую беседу.

Глядя на их серьезные, сосредоточенные лица, трудно было представить, что совсем еще недавно они смешливо фыркали, возились и хохотали. То и дело исчезала луна – словно с разбега бросалась в облако и, вынырнув ненадолго, освещала море, песчаную отмель, одинокие деревья на темневшей вдали высокой горе. Одуряюще пахли ночные фиалки. Где-то звякнуло кольцо калитки, и девичий голос задорно крикнул:

– До завтра!

– Я сегодня дочитал книгу Павленко «Счастье», – сказал задумчиво Володя. Он обхватил руками колени, прижался к ним подбородком и мерно раскачивался. – Мне кажется, что полковник Воропаев это – выросший Павел Корчагин, и характером – все мы в будущем…

Семен любил эти минуты раздумий Володи, когда тот, будто разговаривая с самим собой, проверяя свои мысли, высказывал другу самое сокровенное.

– Когда я думаю о своем будущем, – продолжал негромко Володя, – мне представляются почему-то: марши проселочными дорогами, привалы где-то в лесу… гимнастерки в соленом поту… какие-то рвы, стены, которые надо преодолеть… В общем – все это нелегко, но ведь легкой жизни и не хочется. Чем труднее, тем лучше, потому что выше станешь как человек, преодолев это трудное.

– Верно, – согласился Семен, удивляясь тому, что Володя будто прочитал его собственные мысли. – А ты в себе, понимаешь, внутренне, чувствуешь силу воли? – спросил Семен и тоже, как Володя, обхватил руками колени.

– Да, – живо ответил Владимир. – Силач ведь знает, сколько он может выжать… в последнее время у меня появилось это ощущение внутренних возможностей… А у тебя?

Семен утвердительно кивнул головой. Луна снова показалась из-за тучи, проложила широкую полосу на море, осветила крыльцо, на котором они сидели.

– Если бы мне сейчас сказали, – тихо произнес Ковалев, – «Ты должен… это очень надо для всех… ты должен переплыть между мин через вон тот пролив», – он кивнул головой в сторону моря, и Семен невольно посмотрел туда же. Полоса воды показалась ему огромной, мрачной… – Я бы переплыл! – убежденно произнес Владимир. И подумал, но вслух не сказал: «Если бы даже знал, что после этого – смерть…»

– Конечно, – согласился Семен и, помолчав, сказал, отвечая на какие-то-свои мысли. – У нас в полку замполитом был подполковник Богданов Николай Константинович – такой жизнерадостный, сердечный, бесстрашный человек… Его чем-то мне напоминает наш полковник Зорин… Николай Константинович как-то сказал мне: «Безвольный человек, Сема, что глина – ему легко грязью стать. Закаляй себя в трудностях. Возьми в пример сильного духом человека, такого, как Киров, Лазо, следуй ему»… Погиб Николай Константинович в бою… Я когда увидел его в крови в окопе, бросился… голову приподнял… во лбу крохотная дырочка, а затылок разворочен… разрывная пуля. Я будто окаменел. Поплакать бы, а не могу. Ком какой-то в горле…

С неба упала звезда и, казалось, утонула в море. Где-то в вышине пророкотал самолет, похожий на блуждающую звездочку, и было немного страшно за него, что он над морем.

– Для меня Николай Константинович всегда будет жить, – тихо и раздельно сказал Семен. – Когда трудно, я в мыслях с ним советуюсь, думаю. «А что бы он сделал?» Очень хочется на него быть похожим.

Они помолчали, каждый думая о своем.

– Ну, скажи на милость, – вдруг воскликнул гневно Володя, – что надо этим мракобесам? Читал сегодня в газете очередное выступление бесноватого американского сенатора… Что им надо? Кровь, грабеж, разрушение. Да наша Степанида Алексеевна – простая уборщица – не только благороднее и нравственно выше, но и мудрее любого их «государственного деятеля»!

Владимир встал, жестко сказал:

– Ты, знаешь, Сема, я не люблю громких фраз, не жажду битв ради личных романтических подвигов, но если эти шакалы полезут на нас, мы будем драться не хуже отцов!

Антонина Васильевна, подходя к дому, услышала эти слова сына. Сердце ее болезненно защемило. Стало по-матерински страшно, что и ему может грозить опасность. Но было радостно думать, что сын ее – уже мужественный человек. И боль сменилась в сердце чувством гордости за него. Поднявшись по ступенькам, она молча обняла, поцеловала Володю и Семена. Тревожно, словно ограждая от кого-то, прижала их головы к своей груди. Потом глухо, но спокойно предложила: – Пойдемте, дети, пить чай, чайник, наверное, весь выкипел.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю