355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Грибанов » Фолкнер » Текст книги (страница 23)
Фолкнер
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 15:55

Текст книги "Фолкнер"


Автор книги: Борис Грибанов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

19. Проблемы человеческого сердца

Ранним утром 10 ноября 1950 года в доме Фолкнера раздался телефонный звонок – звонил из Нью-Йорка корреспондент шведской газеты «Дагенс ньюхетер». Он был счастлив первым сообщить Фолкнеру приятное известие – шведская академия присудила ему Нобелевскую премию.

Шведский журналист не преминул воспользоваться таким случаем и получить у Фолкнера хотя бы коротенькое интервью. На вопрос о его предстоящей поездке в Стокгольм Фолкнер сдержанно ответил: "Я не смогу поехать получать эту премию. Это слишком далеко. Я фермер и не могу надолго отлучаться".

С этой минуты покоя уже не было. Журналисты и газетчики начали за ним охоту. Первым явился в тот же день старый приятель Фолкнера, издатель местной газеты «Игл» Фил Маллен. Ему Фолкнер не мог отказать. В ходе интервью Маллен спросил: "Послушай, Билл, похоже, что ты не так уж взволнован этой премией?" Фолкнер скептически пожал плечами: "Видишь ли, они дали эту премию Синклеру Льюису и этой поклоннице Китая Нерл Бак, но обошли Теодора Драйзера и Шервуда Андерсона".

Спасаясь от назойливых корреспондентов, Фолкнер уехал с обычной компанией своих друзей по охоте в леса за 130 миль от Оксфорда. Никому из них он не сказал ни слова о премии. Однако кто-то из них захватил с собой последнюю газету, и все выяснилось. В этот вечер очередь мыть посуду выпала Фолкнеру, и он, подпоясавшись передником, усердно занимался этим делом. "Билл, – спросил его Айк Роберте, – что бы ты стал делать, если бы здесь сейчас появился шведский посол и прямо тут вручил бы тебе деньги?" – "Я бы сказал ему, – не задумываясь, ответил Фолкнер, – чтобы он положил деньги на стол, взял бы тряпку и шел помогать мне".

Однако отделываться шутками не всегда было удобно – на него со всех сторон оказывали давление. Американское правительство деликатно намекнуло, что считает крайне целесообразным с точки зрения государственных интересов, чтобы он поехал в Стокгольм. Эстелл объяснила мужу, что их дочка Джилл мечтает побывать в Европе, а другого такого случая в жизни у нее, может, и не будет. Против Джилл отец был бессилен. Он попросил друзей в Нью-Йорке взять ему напрокат положенный в таких случаях фрак и заказать им с Джилл билеты на самолет до Стокгольма.

В шведской столице Фолкнер быстро приобрел репутацию самого неразговорчивого из всех лауреатов Нобелевской премии. На многочисленных торжественных приемах, обедах, пресс-конференциях он старался держаться в тени и поменьше разговаривать. От одного выступления он не мог увильнуть – от традиционной речи, которую должен произнести каждый новый лауреат. Он прочитал эту речь быстро и довольно невнятно – многие из присутствующих смогли ознакомиться с ней только на следующий день из газет.

Говорил он о писательском труде. "Я думаю, – сказал он, – что этой премией награжден не я как частное лицо, но мой труд – труд всей моей жизни, творимый в муках и поте человеческого духа, труд, осуществляемый не ради славы и, уж конечно, не ради денег, но во имя того, чтобы из элементов человеческого духа создать нечто такое, что раньше не существовало".

Поблагодарив за оказанную ему честь, Фолкнер сказал, что хотел бы использовать сегодняшнюю кафедру, "с которой я могу быть услышан молодыми людьми, уже обрекшими себя на то же страдание и труд, что и я, среди которых уже есть тот, кто когда-нибудь поднимется на трибуну, с которой сегодня говорю я".

Он призывал молодых писателей не поддаваться страху, который владеет сейчас миром, благодаря которому не существует более проблем духа, а остался один вопрос: когда тело мое разорвут на части. Это приводит к тому, что молодые писатели наших дней "отвернулись от проблем человеческого сердца, находящегося в конфликте с самим собой, – а только этот конфликт может породить хорошую литературу, ибо ничто иное не стоит описания, не стоит мук и пота".

Писатель должен понять, говорил он, что "страх – самое гнусное, что только может существовать, и, убедив себя в этом, отринуть его навсегда и убрать из своей мастерской все, кроме старых идеалов человеческого сердца – любви и чести, жалости и гордости, сострадания и жертвенности, – отсутствие которых выхолащивает и убивает литературу. До тех пор, пока они этого не сделают, они будут работать под знаком проклятия. Они пишут не о любви, но о пороке, о поражениях, в которых проигравший ничего не теряет, о победах, не приносящих ни надежды, ни – что самое страшное – жалости и сострадания, их раны не уязвляют плоти вечности, они не оставляют шрамов. Они пишут не о сердце, но о железах внутренней секреции".

Свое кредо Фолкнер высказал в следующих, ставших знаменитыми словах: "Я отказываюсь принять конец человека. Легко сказать, что человек бессмертен просто потому, что он выстоит: что, когда с последней ненужной твердыни, одиноко возвышающейся в лучах последнего багрового и умирающего вечера, прозвучит последний затихающий звук проклятия, что даже и тогда останется еще одно колебание – колебание его слабого неизбывного голоса. Я отказываюсь это принять. Я верю в то, что человек не только выстоит: он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению. Долг поэта, писателя состоит в том, чтобы писать об этом. Его привилегия состоит в том, чтобы, возвышая человеческие сердца, возрождая в них мужество, и честь, и надежду, и гордость, и сострадание, и жалость, и жертвенность – которые составляли славу человека в прошлом, – помочь ему выстоять. Поэт должен не просто создавать летопись человеческой жизни; его произведение может стать фундаментом, столпом, поддерживающим человека, помогающим ему выстоять и победить".

В Оксфорде его ждали обычные занятия – заботы по дому, работы на ферме и незаконченная рукопись "Реквиема по монахине". Впрочем, было еще дело, которое он не замедлил выполнить. В один из первых же дней он заглянул к своему дяде судье Джону Фолкнеру и сказал: "Я хотел бы, чтобы ты нашел какое-нибудь применение этим деньгам. Я их не заработал, и у меня нет ощущения, что это мои деньги. Мне кажется, что их надо использовать для помощи бедным людям в округе Лафайетт". Они решили установить стипендию в 500 долларов для студентов, занимающихся музыкой в местном университете, а около 3 тысяч долларов пошли на оплату обучения талантливого негритянского юноши Джеймса Макглоуана в Мичиганском университете.

"Реквием по монахине" близился к концу, Фолкнер в эти первые месяцы 1951 года работал над вступлением к первому акту, а мысли его уже были заняты следующим произведением. Своей приятельнице Элси Джонссон он писал: "Рукопись подвигается успешно. Это будет хорошая книга. Я должен написать еще одну книгу, большую (Верден), и тогда у меня будет ощущение, что я могу кончить, сломать карандаш и выбросить его, чтобы после 30 лет душевных страданий и тяжкого труда никогда больше не тревожиться".

Тем временем лавина славы, обрушившаяся на него, продолжала шириться – в апреле пришло сообщение о том, что французское правительство наградило Фолкнера орденом Почетного Легиона "в знак признания его выдающегося вклада в литературу".

Это известие застало его на пути во Францию – он решил побывать на полях сражения Вердена, он чувствовал, что ему это необходимо, чтобы продолжать работу над "Притчей".

По возвращении в Оксфорд в мае его ожидало новое испытание – новое публичное выступление. Джилл кончила школу, и по традиции к выпускникам должен был обратиться с речью какой-нибудь из выдающихся граждан города. На этот раз с такой просьбой обратились к Фолкнеру, и он, естественно, не мог отказать.

Перед ним сидели юноши и девушки, молодежь, которая могла бы улучшить в будущем мир. И он стал говорить им о главных проблемах, которые волновали его и которых он в несколько ином аспекте касался в стокгольмской речи. "Опасность, угрожающая нам, – сказал он, – это те силы в сегодняшнем мире, которые стараются использовать страх человека, чтобы украсть у него его индивидуальность, его душу, стараются с помощью страха и подкупа свести его к бездумной массе – предоставляют ему пищу, ради которой он не трудился, легкие деньги, не имеющие никакой цены, которые он не заработал". Обвиняя общество потребления в стремлении нивелировать человека, превратить людей в послушное стадо, Фолкнер призывал молодежь изгнать из своего сердца страх и смело смотреть в будущее.

Летом актриса Рут Форд, которой он много лет назад в Голливуде обещал, что если когда-нибудь сочинит пьесу, то только для нее, написала ему, что прочитала гранки "Реквиема по монахине", мечтает сыграть Темпл Дрейк и уже нашла на Бродвее режиссера, готового поставить спектакль. Пришлось Фолкнеру выехать в Нью-Йорк и выслушать от этого режиссера все его претензии, сводившиеся к тому, что действие пьесы нужно сделать более динамичным, а речи персонажей сократить и переписать так, чтобы актеры могли их произносить со сцены. Фолкнер и раньше чувствовал, что его полуроман-полупьеса малопригоден для сцены, и принялся за доработку.

В сентябре они с Эстелл отвезли Джилл в университет в Уэллесли в штате Массачусетс, где она должна была получить высшее образование.

В конце сентября вышел в свет "Реквием по монахине". Критики встретили эту двадцатую по счету книгу Фолкнера по-разному. Харви Брейт в "Атлантик монслк" утверждал, что продолжение истории Темпл Дрейк свидетельствует, что "в американской литературе, исключая Мелвилла и Джеймса, Фолкнер является величайшим стилистом". Энтони Уэст тоже отдавал писателю должное, но выражал сожаление, что Фолкнер населил Йокнапатофский округ исключительно жестокими и запутавшимися героями. Хал Смит, которому Фолкнер двадцать лет назад рассказывал этот сюжет, отозвался о книге одобрительно, но отметил ее слабую сторону – если бы это был роман в чистом виде, то можно не сомневаться, что роман был бы превосходен, что же касается его нынешней драматургической формы, то ее достоинства вызывают сомнения. На это обращали внимание и другие критики.

Фолкнер по своему обыкновению рецензий на свою книгу не читал. Он был занят работой с режиссером над сценическим вариантом "Реквиема по монахине". Для этого он несколько раз выезжал в Нью-Йорк. Туда к нему обычно приезжала на уик-энд из Уэллесли Джилл.

Дело с постановкой спектакля затягивалось. Режиссер не мог найти достаточных денег для осуществления своего замысла, хотя Фолкнер обещал ему дать какую-то часть нужной суммы.

В мае 1952 года он писал Джоанне: "Я веду скучную, деятельную, чисто физическую жизнь, занимаюсь фермой, тренирую жеребенка и каждый день работаю со скаковой лошадью, приучая ее брать препятствия. Прошло уже много времени е тех пор, как я мучился, складывая слова вместе, я как будто забыл об этих страданиях. Вероятно, это значит, что я внутренне готовлюсь, накапливаю энергию, чтобы начать вновь писать".

Его отношения с Джоанной по-прежнему доставляли Фолкнеру и радость и страдания. Он старался помочь ей сбрести себя в литературе. Летом она прислала ему свой новый рассказ. Он переписал его и вернул ей вместе с письмом, в котором пытался приободрить ее, заставить поверить в свои силы. "Я только пытаюсь помочь вам стать художником. Вы ничем не обязаны мне в ответ на все то, что я делаю или пытаюсь делать для вас".

Это лето Джоанна проводила в Мемфисе, и они опять часто встречались. Отношения между ними становились все сложнее. В один из его приездов в Мемфис Джоанна сказала ему, что хочет уехать куда-нибудь – в Колорадо или в Нью-Йорк, – чтобы оказаться среди новых людей. Вернувшись домой, он послал ей письмо, исполненное горечи. Он писал ей, что ждал три года, когда наконец рухнет эмоциональный барьер, который она воздвигла между ними. Теперь же он боится, что она не хочет "достаточно яростно и страстно" стать писателем, что она ищет свободы от этого напряжения, хочет удобно выйти замуж за кого-нибудь, кто будет отвечать ее потребностям и ее уровню. Себя он винил в том, что неправильно понимал, чего она хочет, и неправильно истолковывал ее слова. Если их последняя встреча была прощальной, писал он, то пусть так и будет, "разве я не говорил тебе когда-то, что между печалью и ничем я избираю печаль?".

На следующий день он пожалел, что отправил ей это письмо. Однако пережитый им шок в какой-то мере встряхнул его. "Вчера утром я чувствовал себя таким удрученным, – писал он ей через день, – что мне надо было чем-то заняться, и неожиданно я вытащил рукопись большой книги и начал работать". Он писал ей, что надеется, что она забудет то письмо, написанное в состоянии глубокой депрессии, – он прощался не с ней, а со своими романтическими надеждами.

Осенью он перенес тяжелую болезнь, лежал в больнице – его мучили сильные боли в спине, возможно, последствия недавнего падения с лошади. И по-прежнему болезненно он переживал разрыв с Джоанной. В октябре он писал ей в Нью-Йорк. "Я знал, что потеряю тебя, но не думал, что это произойдет так. Я думал о себе, что я по-прежнему кошка, которая ходит сама по себе, не нуждаясь ни в ком и ни в чем, или, по крайней мере, не давая понять, что нуждается. Но теперь это кончилось. Любовь навсегда погубила этого гордого и самонадеянного зверя". В ноябре он уехал в Принстон, чтобы в тишине работать там над новой книгой. Джоанна приезжала туда к нему, он иногда навещал ее в Нью-Йорке. Однажды она сказала, как много значат для нее его письма. "Это естественно, что тебе нравятся мои письма, – ответил он. – Кому не понравилось бы читать письма Фолкнера к женщине, которую он любит и желает? Я сам думаю, что некоторые из них представляют собой неплохую литературу. Если бы я был женщиной и кто-нибудь писал мне такие письма, я бы знал, что мне делать".

Зиму и весну Фолкнер провел в Нью-Йорке, причем значительную часть времени в больнице. В эти весенние месяцы он по предложению журнала «Холидей» писал очерк о Миссисипи, где рассказал об истории края, а потом о временах своего детства, вспомнил Мамми и Нэда, товарища своих детских игр. Интересен один абзац этого очерка, где он, описывая чувства своего героя, высказывал свои собственные, им самим выстраданные мысли: "его родная земля; здесь он родился и здесь будут покоиться его кости; он любил ее, хотя многое ненавидел… Больше всего он ненавидел нетерпимость и несправедливость: линчевание негров не за преступления, которые они совершили, а за то, что у них черная кожа… неравенство… Но он любил ее, это была его земля. Любил, хотя должен был кое-что ненавидеть, ибо теперь он знал, что любишь не за что-то, ты любишь вопреки, не за достоинства, а вопреки недостаткам".

Летом Фолкнер вновь всерьез взялся за роман «Притча». Работа шла неровно. В июне он писал Джоанне: "У меня ничего не получалось почти два дня, я чувствовал себя несчастным, однако упорно продолжал работать, все получалось плохо, каждую ночь я уничтожал то, что написал за день, и все-таки утром начинал заново, это были очень плохие две недели". Постепенно кризис преодолевался. Через некоторое время он сообщает Джоанне, что "сегодня закончил главу. Она получилась".

А потом пришло то радостное, непередаваемое чувство удачи, ради которого, как считал Фолкнер, только и стоило жить. В эти дни он писал Джоанне: "Вот ответ, вот оправдание для всего, единственная возможность на этой земле сказать «нет» смерти, самая лучшая, самая мощная, самая прекрасная и самая постоянная: сделать что-то".

На таком подъеме он закончил первый вариант «Притчи». Заканчивал он его в Оксфорде в полном одиночестве. Этим летом Джилл выразила желание заниматься в течение осеннего семестра в университете Мехико. Эстелл решила поехать туда вместе с дочерью.

В этой ситуации Фолкнер даже обрадовался телефонному звонку от Хоуарда Хоукса. Хоукс сообщил Фолкнеру, что встретился с Джеком Уорнером и сказал ему: "У меня есть замечательное название для фильма: "Земля фараонов", на что Уорнер кратко ответил: "Я покупаю". Теперь Хоукс работал над сценарием и предлагал Фолкнеру принять участие в этой работе и поехать для этого вместе с ним в Каир. Фолкнер охотно согласился.

Между тем в конце сентября в журнале «Лайф» появился очерк Роберта Коулана "Частный мир Уильяма Фолкнера". Фолкнер, находившийся в это время в больнице с приступом депрессии, был возмущен до глубины души. Он писал Филу Маллену: "В течение многих лет я старался предотвратить это, всегда отказывался от подобных публикаций, просил их оставить меня в покое. Это очень плохо, что в нашей стране человек не имеет защиты от журналистов, как они их, кажется, называют… Ведь что получается – Швеция дала мне Нобелевскую премию, Франция наградила меня орденом Почетного Легиона. Все, что дала мне моя родная страна, это вторжение в мою личную жизнь вопреки моим протестам и мольбам. Неудивительно, что люди во всем остальном мире не любят нас за то, что у нас нет ни вкуса, ни вежливости, за то, что мы не верим ни во что, кроме денег, и не брезгуем ничем, чтобы добыть их".

Вскоре после этого они с Джоанной отправились на машине в Нью-Йорк. Фолкнер хотел начать работать со своим редактором Сейксом над рукописью «Притчи», но Сейкс был занят в Принстонском университете, и Фолкнер сам начал пересматривать и чистить свой новый роман. В письме к Элси Джонссон он писал: "Я сейчас заканчиваю книгу, которая, если с годами моя способность критически мыслить не совсем оставила меня, является, быть может, лучшей в моей жизни и, возможно, вообще вашего времени".

Тем не менее выяснилось, что рукопись требует очень серьезного редактирования. Одному своему другу Фолкнер признался: "Это первый раз в моей жизни, что мне приходится так редактировать свою книгу". В конце кондов работа была закончена, и Фолкнер написал внизу последней страницы: "Декабрь, 1944, Оксфорд. Ноябрь, 1953, Нью-Йорк, Принстон".

Таким образом, на работу над этим романом у Фолкнера ушло девять лет. Спустя несколько лет после выхода книги в беседе в японском университете Нагано Фолкнер пытался объяснить, почему так трудно писался имен-, во этот роман. "Роман сам избирает свою форму, – говорил он. – Иногда роман знает с самого начала, как он хочет, чтобы я написал его, и я писал книги за шесть недель. Над одним романом я работал девять лет потому, что не знал, как он сам хочет быть написан. Я пробовал, получалось плохо, опять пытался, и опять это было неправильно, пока я не понял, что сделал максимум того, что могу и лучше оставить этот роман и писать другой".

На протяжении всех этих лет работы над романом сам замысел и его воплощение претерпели такие изменения, что, прочитав вышедшую книгу, кинорежиссер Генри Хатауэй, который в свое время подсказал Фолкнеру эту идею, в недоумении сказал: "Я не обнаружил здесь моего сюжета. Я не нашел ничего похожего".

Роман «Притча» занимает совершенно особое, можно сказать, исключительное место в творчестве Фолкнера. Первое его отличие – внешнее – в том, что это единственный роман Фолкнера, в котором действие разворачивается не в Америке, а в Европе (действие некоторых ранних рассказов Фолкнера происходило в Европе). Второе же и главное отличие заключается в том, что это роман не реалистический, он не уходит своими корнями в землю американского Юга, в его историю, в нем нет щедрых картин местного быта, нравов, отличающих большинство романов Фолкнера. В «Притче» нет живых человеческих характеров, а есть расставленные по шахматной доске фигуры, выполняющие каждая свою строго определенную роль. Фолкнер не дал героям этого романа даже имен – он называет их Капралом, Главнокомандующим, вестовым, сержантом и так далее.

"Притча" – роман не характеров, а идей, роман умозрительный, философский. Фолкнер совершенно сознательно назвал свой роман притчей, что подразумевает моральное нравоучение, облеченное в иносказательную форму. В этот роман, над которым он так долго и мучительно работал, Фолкнер постарался вложить многие свои философские и нравственные раздумья о человеке, о современном обществе.

Как бы подчеркивая условный, умозрительный характер романа, Фолкнер умышленно построил его на прямых параллелях с евангельской легендой о Христе. На этот прием его, надо полагать, натолкнул памятный разговор в Голливуде о том, что, если бы Христос вернулся на землю, его бы распяли вновь, и не он ли лежит в могиле Неизвестного солдата.

Задачи, которые ставил перед собой Фолкнер в этом произведении, и избранную им форму использования евангельской легенды он впоследствии объяснял следующим образом: "Художник стремится, прежде чем on умрет, сказать все, что он может, об истине так, чтобы это тронуло сердца. Вот почему я использовал форму, использовал сюжет, который, как показала человеческая история, является одним из самых волнующих, когда отец должен выбирать между тем, чтобы пожертвовать сыном или спасти его, а ведь это одна из самых потрясающих трагедий, которые может испытать человеческое сердце. Я использовал сюжет, знакомый большинству, и это облегчило мне задачу. Но в принципе я старался рассказать об истине, которую я выносил за свою жизнь, самым простым способом, я старался сделать это прежде, чем я должен буду отложить свое перо и умереть".

Нелишне будет напомнить читателю, что роман был задуман Фолкнером во время второй мировой войны – "эта мысль пришла мне в голову, – вспоминал писатель, – в 1942 году, вскоре после Пирл-Харбора и начала последней великой войны". Завершалась работа над романом в годы ожесточенной "холодной войны", когда над человечеством нависла реальная угроза уничтожения от атомной бомбы, когда во Вьетнаме шла настоящая война, в которой погибали и американские юноши.

Раздумья о войне, об этой трагедии человечества, глубоко волновали Фолкнера в те годы. Об этом свидетельствуют его речь в Стокгольме и другие высказывания, упоминавшиеся выше. Не случайно тема войны заняла главное место в "Притче".

Действие романа происходит в течение одной недели весны 1918 года на западном фронте. Утром в понедельник французский полк под влиянием неизвестного Капрала и его двенадцати последователей отказывается подчиниться приказу об атаке. Части, которые должны поддержать полк, тоже остаются в окопах. Немецкие войска не контратакуют. К полудню вся французская армия перестает стрелять, а к трем часам прекращается огонь по всему западному фронту.

Казалось бы, еще одно маленькое усилие, и война, которая ненавистна солдатам, будет кончена. Но есть могущественные силы, заинтересованные в продолжении войны. Это прежде всего военное командование обеих враждующих сторон. Английский летчик Левин, юноша, мечтающий о военных подвигах – этим он весьма напоминает героев ранних романов Фолкнера, – оказывается свидетелем и в итоге жертвой сговора союзного и немецкого командований. Он перехватывает в воздух" самолет с немецким генералом, направляющийся через линию фронта, обстреливает его, но немецкий самолет словно заговорен от пуль. На французском аэродроме, куда садится немецкий самолет, Левин видит, как немецкий генерал пристреливает своего летчика, поскольку тот якобы не выполнил свой воинский долг. Но Левин видит и другое – немецкого генерала встречают представители союзного командования. А когда Левин проверяет свои пулеметы, заставляя своего помощника стрелять в него, он обнаруживает, что его пулеметы были заряжены холостыми патронами. Тогда Левин понимает, что стал невольным участником циничного сговора генералов с целью не допустить окончания войны, его иллюзии рушатся, и молодой идеалист, будучи не в силах пережить этот крах, кончает жизнь самоубийством.

Тем временем взбунтовавшийся полк отводят с боевых позиций в тыл и запирают в концентрационный лагерь, а Капрала и двенадцать его последователей арестовывают. Командир дивизии, генерал Граньон, озабоченный только собственной карьерой, своей военной репутацией, требует от начальства, чтобы весь полк был расстрелян.

А представители верховного командования обеих сражающихся сторон между тем договариваются о мерах прекращения мятежа, чтобы они могли и дальше продолжать войну. Они решают сделать вид, что ничего не произошло. Для этого им нужно убрать двух мешающих им людей – генерала Граньона, настойчиво требующего расстрела взбунтовавшегося полка, и безымянного Капрала, обладающего необъяснимым влиянием на солдат. Мистическая сущность Капрала подчеркивается тем, что офицеры трех армий опознают в нем человека, который, как уверяет каждый из офицеров, был убит.

Генерал Граньон оказывается непоколебим в решимости спасти свою репутацию, и по тайному приказу командования его убивают. Что же касается Капрала, то убедить его прекратить свою деятельность среди солдат берется сам Верховный Главнокомандующий союзных войск.

Это столкновение – центральное в романе, в нем зерно философских и нравственных размышлений Фолкнера. Еще до первой их встречи выясняется, что Капрал – сын Главнокомандующего. Еще когда Главнокомандующий был молодым офицером и служил в Африке, он жил с женщиной, которая родила ему сына. Потом молодой офицер бросил мать и сына и уехал во Францию, чтобы посвятить себя военной карьере. Главнокомандующий предстает на страницах романа как личность выдающаяся, в нем есть величие. Один из персонажей романа – генерал-квартирмейстер, учившийся в свое время вместе с Главнокомандующим в сенсирском училище, видит в нем даже спасителя Франции, а может быть, и всей западной цивилизации. Подобно Великому Инквизитору у Достоевского, Главнокомандующий хочет спасти людей от свободы.

В изображении Фолкнера это не только столкновение отца с сыном, это противоборство двух начал в человеке – материального, плотского, включающего в себя стремление человека к успеху и славе, к власти над другими, к богатству и высокому положению, воспитывающего в человеке эгоизм и тем самым отделяющего человека от человека, нацию от нации, и начала духовного, воплощающего способность человека к вере, надежде, самопожертвованию, любви, бескорыстию, всему тому, что Фолкнер в своих последних выступлениях называл "человеческим духом". Сам Главнокомандующий в разговоре с сыном формулирует существо их разногласий: "Мы представляем два выражения двух враждебных начал… я защитник земных дел… ты защищаешь тайную сферу безосновательных надежд человека и его безграничную способность – нет, страсть к неосуществимому".

Фолкнер впоследствии говорил об образе Главнокомандующего: "Для меня он мрачный, прекрасный падший ангел. Сияющие херувимы мне неинтересны, меня волнует мрачный, могущественный падший ангел… Старый Генерал был Сатаной, которого изгнали с неба, потому что бог боялся его… В этом частица страха перед Сатаной, в том, что он может узурпировать легенду о боге. Вот что делает его столь страшным и столь могущественным, то, что он может использовать легенду о боге, а потом выбросить бога. Вот почему бог боится его".

Подобно сатане в евангельской легенде, Главнокомандующий трижды искушает Капрала, уговаривая его отречься от людей, которых он повел за собой. Сначала он говорит ему откровенно: "Я не могу подкупить тебя деньгами. Я предлагаю тебе свободу". Капрал отказывается. Тогда Главнокомандующий пытается соблазнить его "высшей радостью – радостью сострадания, жалости", предлагая ему спасти жизнь человека, выполняющего в романе роль Иуды. Капрал вновь отказывается. В качестве третьего, последнего, искушения Главнокомандующий предлагает Капралу разделить с ним его величие, власть, славное имя. И вновь Капрал отказывается. Более того, сын видит, что отец боится его, боится, иными словами, духовного начала в человеке, которое противостоит власти, корыстолюбию, тщеславию.

Не сумев склонить своего сына к предательству, Главнокомандующий посылает его на казнь, ибо дальнейшая деятельность сына грозит установленному Порядку, структуре власти, грозит прекращением войны. В пятницу Капрала казнят в компании двух солдат, виновных в воровстве и убийстве. В дальнейшем эта сюжетная линия развивается следующим образом: Главнокомандующий разрешает двум сестрам Капрала и его невесте взять труп казненного и похоронить его. Сестры привозят тело Капрала на свою ферму и хоронят там. Однако на рассвете следующего дня артиллерийский налет сметает с лица земли ферму, и тело Капрала исчезает. В последующей сцене, где описывается приезд миссии специального назначения, которая должна взять труп для могилы Неизвестного солдата, содержится явный намек на то, что они увозят прах Капрала.

Действие романа-притчи не ограничивается этой сюжетной линией. Значительное место в системе символов романа занимает фигура вестового английского батальона.

В свое время за проявленное мужество этот человек был послан б офицерскую школу и вернулся на фронт лейтенантом, но после пяти месяцев решил вновь стать простым солдатом. Его мотивы в романе не совсем ясны, но можно предположить, что, хотя годы назад он утратил веру в человека, он до сих пор не утратил потребности верить. Своему командиру он заявляет, что не может смириться с тем, что только потому, что у него на плечах погоны, он может "приказывать толпе людей, что они должны делать", "с безнаказанным правом застрелить человека, если он не выполнит приказа". Этим решением он недвусмысленно противопоставляет себя военной касте и становится в ряды простых людей, противников войны. Это он, вестовой английского батальона, обнаруживает, что грузовики везут на позиции холостые снаряды, и догадывается о сговоре военных командований. Узнав об аресте Капрала, вестовой разыскивает в американских частях сержанта, пользующегося странным влиянием среди его товарищей, и уговаривает его поднять солдат на бунт. "Неужели ты не понимаешь? – говорит вестовой. – Если все мы, весь батальон, хотя бы один батальон, одна часть на всей линии фронта, начнем, покажем путь – оставим винтовки, гранаты и все прочее в окопах, просто вылезем с пустыми руками на бруствер и пойдем через проволочные заграждения с голыми руками, не подняв руки в знак сдачи, а просто чтобы показать, что мы не питаем враждебных намерений, не побежим, не будем спотыкаться, просто будем идти как свободные люди – один человек, представь, что это один человек, потом умноженный до батальона, представь себецелый батальон нас, которые не хотят ничего, кроме как вернуться домой, и одеться в чистое, и работать, и выпить немного пива вечером, и поговорить, а потом лечь спать и не бояться. И может быть, ты только предположи, что многие немцы, которые тоже не хотят ничего другого, или хотя бы один немец, который не хочет ничего другого, положат свои винтовки и гранаты и вылезут с пустыми руками тоже не в знак сдачи, а просто чтобы каждый мог видеть, что никто никому не хочет причинить вреда".


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю