Текст книги "Первопроходцы"

Автор книги: Борис Полевой

Соавторы: Алексей Окладников,Александр Алексеев,Василий Пасецкий,Анатолий Деревянко,В. Демин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Алексеев А.И. Гавриил Андреевич Сарычев. М., «Наука», 1966.

Берх. Хронологическая история всех путешествий в полярные страны. Спб., 1821–1823, ч. 1 и 2.

Белов М.И. История открытия и освоения Северного морского пути, т. 1. Л., 1956.

Зейдель И.И. Адмирал Г. А. Сарычев. "Кронштадтский вестник", 1867, № 125.

Зубов Н.Н. Гавриил Андреевич Сарычев. В кн.: Русские мореплаватели. М., Воениздат, 1953.

Зубов Н.Н. Отечественные мореплаватели – исследователи морей и океанов. М., "География", 1955.

Лялина М.А. Русские мореплаватели, арктические и кругосветные. Спб., 1898.

Пасецкий В.М. Исследователи Арктики. Таллин, "Мысль", 1970.

Пасецкий В.М. Арктические путешествия россиян. М., "Мысль", 1974

Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану в продолжение осьми лет при географической и астрономической морской экспедиции, бывшей под начальством флота капитана Биллингса, с 1785 по 1793 год, ч. I и II. Спб., 1802.

Правила, принадлежащия к морской Геодезии, служащий наставлением, как описывать моря, берега, острова, заливы, гавани и реки, плавая на больших парусных и малых судах, также и идучи с мерою по берегу, с показанием, как сочинять морские карты и на оных располагать описанныя места. Сочинено контрадмиралом Сарычевым. Спб., 1804.

Дневные записки плавания вице-адмирала, члена Государственной Адмиралтейств-коллегий, почетного члена адмиралтейского департамента и гидрографа Гаврилы Сарычева по Балтийскому морю и Финскому заливу в 1802, 1803, 1804 годах. С астрономическими и геодезическими наблюдениями, принадлежащими к поправлению морских карт. Спб., 1808.

Путешествие капитана Биллингса через Чукотскую землю от Берингова пролива до Нижнеколымского острога и плавание капитана Галла на судне "Черном Орле" по Северо-восточному океану в 1791 году. С приложением словаря двенадцати наречий народов, наблюдения над стужею в Верхнеколымском остроге и наставления, данного капитану Биллингсу из государственной Адмиралтейств-коллегий, Извлечено из разных журналов вице-адмиралом, непременным членом Государственной Адмиралтейств-коллегий, почетным членом Государственного адмиралтейского департамента и Императорской Академии наук, гидрографом и кавалером Гаврилом Сарычевым. Спб., 1811.

Морской атлас всего Балтийского моря с Финским заливом и Каттегатом, заключающий в себе генеральную меркаторскую и 12 частных карт с видами берегов, вновь исправленный по высочайшему повелению вице-адмиралом, непременным членом государственной Адмиралтейств-коллегий, почетным членом Государственного адмиралтейского департамента и Императорской Академии наук, гидрографом и кавалером Гаврилом Сарычевым. Спб., 1812.

Лоция, или Путеуказание к безопасному кораблеплаванию по Финскому заливу, Балтийскому морю и Каттегату. Составил вице-адмирал и гидрограф Гаврила Сарычев. Спб., 1817.

А. ОКЛАДНИКОВ
ИННОКЕНТИЙ ВЕНИАМИНОВ

Вениаминов (Иван Попов) – сибирский крестьянин, выдающийся деятель науки, активный участник освоения русскими берегов Тихого океана… Когда я думаю об этом замечательном человеке, мысли мои неизменно возвращаются к событиям 1974 года. В тот год общими усилиями Академии наук СССР, Коннектикутского университета антропологических исследований, фонда Веинер-Грин и Алеутской корпорации при поддержке Национальной академии наук США была организована совместная экспедиция советских и американских археологов на Алеутские острова. Цель – поиски «первого американца».

Понятно, с каким волнением мы, советские археологи, летели на "Боинге 707" сперва из Москвы в Нью-Йорк, потом на Аляску, а дальше уже на маленьком самолете алеутской авиалинии. Летели вдоль Алеутских островов над закатными снегами, над вулканами к острову Умнаку, одному из самых крупных в гряде. Позади остался гигантский кратер самого большого здесь вулкана Акмак. Впереди второй вулкан – Всевидов. Внизу под самолетом сменялись одна за другой суровые горные вершины, дымящиеся кратеры.

Иннокентий Вениаминов, можно сказать, был если не непосредственным свидетелем, то ближайшим хронистом рождения некоторых островов Алеутской гряды. Живые наблюдения его, которые он изложил в своих трудах, касались и вулканической активности, в результате которой появлялись новые острова. Рождение одного из них Вениаминов красочно описал: "Перед появлением острова незадолго на том месте был виден пар столбом, а на 8-е число после сильного подземного толчка, грома, при северо-западном ветре, из-под тумана увидели в море новый небольшой черный остров или камень, из которого в первое время показывалось большое пламя, и в то же время на Умнаке было большое землетрясение, а в горах, лежащих к северо-восточной оконечности его, слышан был гул, похожий на выстрелы из пушек; на другой день пламя и землетрясение перестало, вместо пламени несколько времени виден был густой дым".

Мы оставили позади город Уналашку, где выступали с лекциями перед членами местного исторического общества. Прошли по тем улицам, где когда-то ходил Иннокентий Вениаминов.

Оттуда переправились на остров Умнак, затем через бурный, но не широкий пролив на вертких лодках "Зодиаках" проследовали в старинное селение Никольское. Никольское – одно из самых крупных алеутских селений на Умнаке. Оттуда рукой подать – всего около семи километров! – и до таинственной Анангулы, поселения так называемой "культуры пластин", которое и было предметом наших исследований.

Умнак встретил экспедицию жестким ветром и проливным дождем. Стоим на берегу и смотрим туда, где за скальными рифами волнорезом лежит Анангула…

Когда глядишь на этот островок из Никольского, Анангула поразительно напоминает животное. Поэтому он и получил у алеутов свое образное название: "Кит, плывущий на север".

Поселение культуры пластин расположено на длинной, пониженной оконечности острова – на хвосте "кита". Поблизости возвышается небольшой маяк, сигналы которого помогают ориентироваться судам, проходящим у острова.

Раскопкам мешала плохая погода: постоянно шел дождь. Приходилось вычерпывать воду ведрами и расчищать культурный слой под защитой раскрытого парашюта. Недаром же еще И. Вениаминов писал, что на Алеутских островах "вечная осень". Зато настоящим праздником были часы, когда ветер разгонял тучи, прекращался дождь и над Аиангулой показывалось солнце. Тогда во всем своем великолепии, покрытый вечными снегами, показывался вулкан Всевидов. И. Вениаминов писал о нем со смешанным чувством восторга и удивления, именуя его "Севидовской сопкой".

Так начались первые в истории археологической науки совместные раскопки русских и американских ученых на Алеутских островах.

Мы посетили Аляску и Алеутские острова спустя более ста лет после того, как этот суровый и прекрасный край, памятный нам, русским, подвигами наших земляков, первопроходцев, пионеров в его освоении, был в 1867 году, продан царским правительством за ничтожную плату в семь миллионов долларов. Вспомнились слова А.П. Чехова, сказанные об острове Сахалин как о месте для паломничества всех, кто ценит русскую славу, героизм русских исследователей и моряков. Сахалин, Камчатка, Алеутские острова памятны нашему пароду.

На Алеутских островах даже спустя столетие жива память о наших соотечественниках, первых поселенцах, основателях Русской Америки. Эту память, как мы убедились, не смогли стереть даже самые бурные события в истории, такие, как открытие золота Клондайка, как сравнительно недавний нефтяной бум, как взлеты и катастрофы экономики и политики США, отражавшиеся на судьбах Аляски. Свидетельством этой памяти является живой интерес американских и канадских ученых к истории освоения русскими Американского континента и прилегающих островов и их открытиям в Калифорнии, к путешествиям наших мореходов, ученых и деятеле!! торговых компаний в просторах Тихого океана и Арктики.

Но такой же живой интерес и искреннюю симпатию ко всему русскому, современному мы почувствовали и во время своих встреч со студентами, бизнесменами, простыми "средними" американцами – в самолете на пути из Нью-Йорка в Анкоридж, на официальных приемах, во время выступлений в университетских аудиториях, в беседах с алеутами.

Этим живым интересом и симпатией мы обязаны не только нашей миролюбивой научно-исследовательской миссии, но и тем давним подвигам мореплавателей России и дружественному отношению к населявшим Аляску народам, политике, которую проводили многие представители нашей страны в тех краях. Одним из таких выдающихся людей был и Иннокентий Вениаминов. Память о нем живет не только у нас, но и в далекой северо-западной Америке и на туманных Алеутских островах, скалистой россыпью раскинутых в океане.

Счастливою волею судьбы сохранилась на Уналашке церковь, рубленная Вениаминовым и его помощниками-алеутами. Он сам обучил их этому искусству. Понятно, что нас, историков, среди всего прочего не могли не интересовать на Умнаке и на Уналашке старые церкви с их архивами, где могли обнаружиться новые сведения о Русской Америке, о деятельности наших соотечественников в этом далеком краю.

Правда, вторая мировая война сказалась и здесь. Из-за угрозы нападения на Алеутские острова японцев после их вероломного варварского нападения на Пирл-Харбор местное население – алеуты были вывезены на материк. Пострадали и архивы: известно, что в одном из магазинов Уналашки продавались бумаги, подписанные последним правителем Российско-Американской компании князем Максутовым.

В церквах Умиака и Уналашки сохранилось немало интересного: есть иконы конца восемнадцатого или начала девятнадцатого века, писанные маслом на холсте в духе русской академической классики. Одна из них датирована 1794 годом. И тут нам вспомнился рассказ о том, как во время крушения судна "Нева" на берег моря оказались выброшенными подобного типа иконы.

В 1799 году была основана одна из самых крупных торгово-промышленных компаний дореволюционной России – Российско-Американская, в создании которой важную роль сыграл Григорий Шелихов, "Колумб Российский" по выражению Державина, рыльский купец, обосновавшийся в Иркутске. И как раз иркутской работы иконная риза оказалась на Уналашке, в алеутском селении Никольском. Не удивительно, конечно, но замечательно. Замечательно, как свидетельство конкретных связей Алеутских островов с Сибирью, алеутов с русскими.

Зайдя в Никольскую церковь, мы увидели государственный флаг Соединенных Штатов Америки: Аляска с 1867 года является американской территорией, а сто лет спустя, в 1967 году, получила права штата, сорок девятого по счету; А когда речь заходила о русских, о книгах, о наших археологических раскопках, иными словами, о чем-либо связанном с нашей страной, наши собеседники часто с большим чувством вспоминали Иннокентия Вениаминова. Им было приятно слышать, что один из их гостей – автор этих строк – земляк Вениаминова, что он даже учился в свои юношеские годы в той же самой школе в селе Анга на реке Лене.

Старинное село Анга было родиной двух замечательных людей, оставивших после себя каждый по-своему глубокий след в истории русской культуры и общественной жизни.

Один из них – сын русского крестьянина и бурятки, Афанасий Прокопьевич Щапов, вошел в историю русской историографии, по выражению М.Н. Покровского, как первый крестьянский историк России, убежденный демократ, страстный противник крепостничества. Это он, казанский профессор Щапов, выдвинул идею, что подлинным творцом истории и главной ее движущей творческой силой был крестьянин, а не цари и воеводы. Он же выступил с обличительной пламенной речью на панихиде по расстрелянным крестьянам села Бездна, за что был лишен профессорской кафедры и сослан на свою каторжную родину – в Сибирь, в Иркутск.

Судьба же второго, еще, быть может, более знаменитого уроженца Анги сложилась иначе и во многом необычно. Память о нем, как и о его земляке Щапове, бережно хранилась односельчанами и передавалась из поколения в поколение. Рассказ о них впервые мне удалось услышать, когда я учился в младших классах Ангинской школы, где учителем работал мой отец.

Настоящее имя второго прославленного выходца из Анги – Иван Попов. Иннокентием Вениаминовым он стал называться позже, и об этом – речь впереди.

Он родился 27 августа 1797 года в семье пономаря Ильинской церкви Евсевия Попова. Жизнь в семье ничем не отличалась от той, которую вели ангинские крестьяне-бедняки. Отец Ивана умер, едва дожив до сорокалетнего возраста. Мальчику тогда было около пяти лет. Мать с четырьмя детьми осталась в "беспомощном положении", как писал впоследствии биограф И. Вениаминова И. Барсуков.

В Анге до сих пор чудом сохранились два дома. Один – священнический. Второй – причетника, построенный, по-видимому, в первой половине XVIII века, рубленный топором, с потолком из круглых бревен (не умели еще в ту пору пилить доски). В нем, должно быть, и родился Вениаминов – Попов.

Толковый мальчик уже семи лет читал. Но даже и по праздникам он был вынужден носить все тот же домотканый крестьянский зипун и самодельную обувь – "чарки". Вспоминая свою юность, И. Вениаминов писал: "Учился я хорошо, но чистого без мякины хлеба до выхода из семинарии не пробовал". В Иркутской семинарии, где учился Вениаминов, изучали обычные для такого рода учебных заведений предметы: богословие по учебнику Сильвестра, ректора Казанской духовной академии, в основе которого лежала система, разработанная еще Феофаном Прокоповичем при Петре I, философию по учебнику Баумейстера, риторику по книге Буггия с русскими примерами по Ломоносову.

Скромной до аскетизма была обстановка Иркутской семинарии, никаких излишеств. Классы, где проходили предметы, помещались в трех небольших комнатах, где жили, спали и ели воспитанники – бурсаки. Проще сказать, нищета светилась во всем – ив обстановке, и в питании. Но, несмотря на трудные условия, Иван Попов в семинарии отличался от других воспитанников особым усердием, более того, искренним интересом к наукам. От природы мальчик был наделен большим и светлым умом, который сочетался с пылким, поистине артистическим воображением. Смелость суждений и оригинальность взглядов уже тогда формировались в нем. Казалось бы, одинокий, оторванный от семьи, попав в незнакомый город, в стены суровой "бурсы", мальчик должен был бы испытывать душевные страдания. Но ничего подобного не случилось. Сильный волевой характер молодого Ивана Попова взял верх над хандрой как в те дни утомительных семинарских занятий, так и позднее, в годину суровых испытаний на Алеутских островах.

Большим событием в семинарии были экзамены, носившие тогда название "собраний". Как пишет Ив. Барсуков, на такие собрания являлось все начальство, приходили ученики всех классов – "фары, информатории, грамматики, синтаксиса, поэзии, риторики и богословия". Предметом испытания были как науки, так и поведение. Более всего взыскивалось за опоздание к праздничным богослужениям: даже в утренние часы, когда в церковь необходимо было являться к четырем часам по сорокаградусному морозу, никаких поблажек не делалось. За малую успеваемость иногда прощали в надежде на исправление, но за неблагочинное стояние в церкви – никогда. Бурсацкая жизнь скрашивалась нехитрыми развлечениями: "табачку понюхать" например (о "табакокурении" не было и помину).

Однако у юного Вениаминова были совершенно иные интересы: под влиянием своего дяди он пристрастился к механике. Работа на токарном станке ладилась у Ивана не хуже, чем работа с топором и рубанком. Любовь к слесарному и токарному искусству, а также навыки в плотничьем деле пригодились Вениаминову в его насыщенной событиями, долгой и нелегкой жизни.

Тогдашний иркутский епископ Михаил задумал устроить на соборной колокольне башенные часы. Для выполнения заказа был приглашен часовой мастер из ссыльнопоселенцев по имени Клим. К нему зачастил семинарист Иван Попов. Про это прослышал архиерей, и Иван был заподозрен в лености. В семинарии распространился слух, что-де этот лентяй убегает из церкви и уклоняется от учебных занятий. Но на первом же "собрании" Иван показал себя одним из самых талантливых и прилежных учеников. В итоге мастер Клим получил способного и старательного помощника, который своими руками выпилил аккуратные шестерни для городских часов.

Не только механика привлекала Ивана Попова – Вениаминова. Вторым излюбленным его занятием было чтение. Он стал постоянным и усердным посетителем семинарской библиотеки. Юноша буквально проглотил многотомное сочинение "О тайнах древних магиков и чародеев", переведенное с немецкого В. Левитиным. Увлечение механикой и книгами сочеталось с интересом к естествоиспытательству, различным опытам и хитростям вроде способов узнавать время посредством опущенного в стакан с водой кольца и т. п. За печкой в комнате, где жил юный умелец, появились водяные часы, сделанные при помощи ножа и шила. Циферблатом служила четвертушка бумаги, стрелкой – лучина, а вода была налита в берестяной туесок. Она капала в прикрепленную к туеску жестянку, и каждый час колокольчик ударял по одному разу. Изготовленные таким хитроумным способом часы вызывали у семинаристов смешанные чувства удивления и зависти, "так как многим в то время в Иркутске не доводилось видеть никаких часов вообще, по редкости их".

Вторым "изобретением" юного мастера стали солнечные часы. Более простые в изготовлении, они затем распространились и у других семинаристов.

После окончания курса Иван Попов по старой семинарской традиции получил новую, "благозвучную" фамилию – Вениаминов, в память о епископе Вениамине, первом православном миссионере в Якутии. Таким своеобразным способом семинарское начальство отметило успехи выпускника Ивана Попова, его яркие способности.

После окончания учения Иван Вениаминов был определен дьяконом иркутской Благовещенской церкви, а четыре года спустя получил сан священника. Но и став священнослужителем, Вениаминов продолжал заниматься механикой, делал для продажи не только часы, но и музыкальные механические органчики.

Иркутский период, можно сказать по определению биографов и самого ученого, был самым спокойным и в его жизни. Именно в Иркутске, этом красивейшем из сибирских городов, он женился по любви и его молодая жена Екатерина Ивановна родила ему первенца.

Перелом в жизни семьи произошел внезапно. В начале 1823 года в Иркутск пришел указ Синода о том, что один из здешних священников должен поехать на Алеутские острова. Эта весть буквально ошеломила церковный клир. Как свидетельствует биограф Вениаминова, "никто и помыслить не мог о поездке туда, потому что в те времена Америка и Камчатка страшно пугали деспотизмом правителей".

И тогда искусный в делах церкви архиерей Михаил нашел остроумный выход из затруднительного положения. Он призвал четырех дьяконов и спросил их – согласны ли они ехать в Русскую Америку? Никто не решился. Бросили жребий. Его вытянул соборный дьякон Малинин. Но страх его перед дальней дорогой, трудностями плавания через океан, жизнью в суровом, холодном краю оказался настолько велик, что он предпочел отказаться от сана и заявил: "Лучше пойду в солдаты, чем поеду в Америку!" Несчастный не смог вынести до конца всей двадцатипятилетней тяжелой солдатской службы и на шестнадцатом ее году скончался под Красноярском.

И тут случилось неожиданное. Перед архиереем предстал Иван Вениаминов и выразил готовность поехать в Русскую Америку. Несмотря на то, что у него была уже большая семья: жена, мать, малолетний сын и дочь, молодой брат, несмотря на перспективы удачного продвижения по службе в Иркутске, решение Вениаминова было твердым.

Оно влекло за собой кардинальные перемены в жизни всей семьи. Его близким предстояло делить с ним все предстоящие и неминуемые тяготы. Нужно было иметь твердую волю и немалое мужество, чтобы решиться на такой шаг. Жена и дети Вениаминова стали настоящими героями-первопроходцами Тихого океана наравне с женами и семьями героев Дальнего Востока и Русской Америки – Невельского, Завойко, Муравьева-Амурского.

Что же прозошло тогда в Иркутске, в канун 1824 года? У семьи не было никаких обстоятельств, омрачающих и усложняющих жизнь. В первый раз на предложение поехать в Америку Вениаминов ответил отказом. И вдруг неожиданно для всех "весь загорелся желанием ехать". Позднее он сам писал об этом времени так: "Как будто бы что поворотилось в груди моей, и я тут же объявляю своим Домашним: я еду! Ни слезы родных, ни советы знакомых, ни описания трудностей дальнего пути и ожидавших лишений – ничто не доходило до моего сердца; как будто огонь горел в моей душе, и я легко расстался с родиной и не чувствовал трудностей утомительного путешествия".

В те дни будущий исследователь много расспрашивал Ивана Крюкова, алеута по национальности, оказавшегося в Иркутске, о жизни на островах. Как писал Прокопий Громов, стремление отправиться на Уналашку было продиктовано одним немаловажным обстоятельством, а именно желанием "посмотреть новую часть света". Это замечание Громова, как нам кажется, очень важно для понимания общего настроения Вениаминова тех дней.

Думая о жизни Вениаминова, я часто задавал себе вопрос: столь ли бесхитростным, простым и восторженно-эмоциональным порывом души было вдохновлено решение ехать в Русскую Америку? Ведь его перу принадлежат строки: "И точно, чего-чего не рассказывали мне об Америке и вообще и об алеутах в особенности, и чем-чем не убеждал Иван (Крюков. – А. О.)меня ехать на Уналашку, но я был глух ко всем его рассказам, и никакие убеждения его меня не трогали. Да, и в самом деле мог ли я, или был мне какой расчет, судя по-человечески, ехать бог знает куда, когда я был в одном из лучших приходов в городе, в почете и даже любви у своих прихожан и на счету своего начальства, имел уже собственный дом и получал доходу более, чем тот оклад, который назначался на Уналашке?"

Документы, в частности записки самого Вениаминова, позволяют сейчас немного приоткрыть завесу таинственности, проникнуть в суть сложного процесса его раздумий о выборе пути миссионера и просветителя, ученого и первопроходца.

Интерес к научной деятельности всегда сочетался у Вениаминова с призванием просветителя, но особенно сильно он вспыхнул в его душе в те иркутские дни. Загадочные острова в океане манили его. Известно, что вплоть до конца XIX века русские миссионеры осуществляли особо важную и трудную часть работы по сбору этнографических материалов в самых отдаленных уголках России. Их подробные отчеты о климате, культуре и быте коренного населения Сибири были адресованы не только в Синод, но и в Академию наук, в Географическое общество.

Тогда, в Иркутске, Вениаминов прекрасно понимал, что Уналашка могла стать, и, как нам доподлинно сейчас известно, стала тем краем, где он смог проявить свои способности ученого.

Начал он свой путь от Иркутска на лошадях до родного села Анги. Оттуда по Лене сплавом до Якутска. От Якутска же дорога лежала через тысячи верст тайги, болот, гор, речными переправами до Тихого океана, до Охотска. Там, в просторной бухте, высились мачты парусных судов Российско-Американской компании. На одном из них и предстояло плавание по бурным волнам Тихого океана сперва в столицу Русской Америки, Новоархангельск, а потом к неведомым еще пока алеутам и эскимосам.

Вениаминов обосновался на Уналашке в старинном русском селе Никольском. Первым жилищем семьи стала вырытая в грунте алеутской тундры полуземлянка. Но скоро перебрались в новый бревенчатый дом, собственноручно срубленный главой семьи. Вот когда пригодились плотницкие навыки бывшего семинариста!

Остров Уналашка, как впоследствии писал Вениаминов, "по величине своей есть второй остров Алеутского архипелага, длина Уналашки простирается на 150, а ширина более 50 верст". Над островом высится знаменитая Макушинская сопка. Жители острова не помнили, "чтобы она когда-нибудь выбрасывала пламень". Из чаши – кальдеры "шел вечный дым". Иногда вулкан просыпался и производил шум, как это было в августе 1818 года. Очевидцы рассказывали, что в те дни гора сильно гудела и "от гула чувствуемо было легкое трясение земли и живущим на Уналашке казалось, что обваливается ближайший остров Амахнак".

Ко времени прибытия Вениаминова на Уналашке существовало десять селений, в них "алеутов, креолов и русских – 470 душ". Задание Синода ставило перед ним главным образом миссионерские цели. Ему было поручено крестить местное население. До него же попутно, между торговлей-наживой – чисто мирскими заботами – этим занимался казак Андреян Толстых, открывший около 1743 года острова, названные его именем, а также мещанин Иван Глотов, обнаруживший в 1759 году острова, названные Лисьими. Глотов первым крестил малолетнего сына одного из алеутских тойонов и вывез его на Камчатку. Вернувшись с Камчатки, этот алеут стал впоследствии тойоном. С большой энергией в том же направлении затем действовали Г.И. Шелихов и А.А. Баранов, возглавившие Российско-Американскую торговую компанию.

Успех миссионерской деятельности Вениаминова во многом был обусловлен и живым интересом, который алеуты питали ко всем проявлениям и ко всем носителям европейской культуры. Островитяне все решительнее порывали с древним мировоззрением, старинными представлениями о мире. Они прекрасно осознали превосходство новой передовой культуры над их традиционной, с ее ритуальными танцами, обрядами, шаманами и личинами – масками. Элементом этой новой культуры в глазах алеутов было и православие, усиленно насаждавшееся начальством.

Следует, однако, для более полной характеристики реального положения дел привести любопытный факт. Объясняя причины успеха пропаганды христианства среди туземцев, кроме ссылки на добрые, покладистые стороны их характера и природную доверчивость, Вениаминов приводит интересный пример, когда само шаманство сослужило добрую службу ему. Речь идет о старике шамане и тойоне Иване Смиренникове, который будто бы предсказал своим сородичам в 1828 году прибытие Вениаминова на остров Акун и тем самым подготовил миссионеру торжественную встречу. Яркое воображение впечатлительного старика создало образы двух "белых людей" с крыльями за спиной, которые якобы явились к нему и сообщили о том, что алеутам следует готовиться к приему высокого гостя. Так обнаружился своеобразный алеутский христианско-шаманский синкретизм, удивительная смесь древних языческих воззрений с обрывками новой, православной мифологии, смесь, которая не раз приводила в изумление Вениаминова, так и не решившегося, по его же собственным словам, разобраться в чудесных видениях старика шамана.

Немалую положительную роль в распространении русского влияния на Алеутских островах и на Аляске сыграл благодаря своей выдающейся натуре и незаурядной личности Вениаминов. О нем с восхищением писали многие из тех, кто встречался с ним. Вот один из отзывов путешественника Джорджа Симпсона: "С первого взгляда внушал он уважение; а при дальнейшем знакомстве с ним любезность проявлялась в каждом его слове, и почтение к нему переходило в любовь. Его способности и дарования соответствовали его высокому положению. При всем этом (…) прост в обращении и чужд всякого жеманства. Речь его приятна и поучительна, и беседу с ним очень ценят те, кто имел честь быть с ним знаком".

Своеобразен портрет Вениаминова, описанный по свидетельству другим англичанином, Эдвардом Бельчером: "взгляд у него страшен, росту с сапогами 6 футов 3 дюйма, сложения атлетического, производит сильное впечатление". Оставим на совести Бельчера "страшный" взгляд: по всем другим свидетельствам, характер Вениаминова был добрым и мягким.

Писатель И.А. Гончаров в таких словах описывает свою встречу с Вениаминовым в середине пятидесятых годов XIX века. "Здесь есть величавые колоссальные патриоты. В Якутске, например, преосвященный Иннокентий, [5]5
  Иннокентий – имя Вениаминова в монашестве. Он принял его в марте 1840 года после смерти жены. Так обычно поступали овдовевшие священники. В документах более раннего времени обычно написание «Иван» или иногда «Иоанн Вениаминов». В более поздних он фигурирует как «Иннокентий», как правило, уже без упоминания фамилии, поскольку указывать фамилию епископов и других носителей высоких духовных званий было не принято. Епископом Камчатским, Курильским и Алеутским Вениаминов стал в декабре 1840 года. (Примеч. сост.)


[Закрыть]как бы хотелось мне познакомить Вас с ним. Тут бы Вы увидели русские черты лица, русский склад ума и русскую коренную живую речь. Он очень умен, знает много и не подавлен схоластикою, как многие наши духовные, а все потому что кончил не Академию, а в Иркутске и потом прямо пошел учить и религии и жизни алеутов, колош, а теперь учит якутов. Вот он-то патриот".

Известность Вениаминова не пережила бы его время, если бы он был только священником. В далеком краю он явился как представитель русской науки. Им правили не интересы наживы и грубого насилия, а чувства, в корне им противоположные. Вениаминов – прежде всего ученый, и на острова его влекли жажда познания, интерес к духовной культуре населения, к своеобразной природе архипелага и высокие, гуманистические в своей основе идеалы. Он не рассматривал представителей коренного населения островов как "низшую" расу. Крестьянский сын, сибиряк, был близок по духу и настроению к алеутам, и, как то не покажется парадоксальным, по отношению к духовному лицу высокого ранга, близок к простому народу, почти так же, как и его знаменитый земляк, профессор-демократ Щапов.

На Уналашке Вениаминов много и успешно путешествовал. Крепкое сложение, выносливость и неприхотливый к превратностям судьбы и сурового климата характер во многом сближали его с алеутами, коряками, ительменами, тунгусами – древним аборигенным населением тех краев, где ему приходилось бывать и трудиться. А ведь странствия по мало затронутым цивилизацией Алеутским островам, по Камчатке и Якутии отнюдь не были приятными прогулками; говоря современным языком, Вениаминов путешествовал не туристом. Напротив,' чаще всего это были тяжкие переезды по морю в байдарках – тех самых алеутских байдарках, которые в настоящее время являются гордостью лучших музеев мира – Ленинграда, Копенгагена, США.

Но не о своих тяготах писал Вениаминов, вспоминая эти путешествия по морю и по суше; он писал о тех, кто был с ним рядом в те минуты, о сопровождавших его алеутах, коряках, ительменах: "Я, путешествуя с ними из края в край, имел много случаев видеть в подобных обстоятельствах их спокойствие, кроткое, безропотное терпение. Алеут действует хотя и небыстро и даже мешковато, но целый день, или, сказать лучше, до тех пор, пока не выбьется из сил, разумеется, без всякого ропота, хотя бы это было не по его воле. Он не поропщет даже тогда, если после самых тяжких трудов должен будет ночевать в море или мокроте, голодный, без приюта". Это суждение очевидца – ведь Вениаминову не раз приходилось из-за непогоды по нескольку дней голодать вместе с сопровождавшими его алеутами. Ему нередко доводилось совершать длительные, более чем 25-километровые переходы с пудовым грузом на плечах по обледенелым скалам. Подчас дорога совсем терялась. А встречный ветер со снежными шквалами и голодный желудок делали любое движение почти невыносимым. В таких сверхтяжелых условиях, когда на карту была поставлена сама жизнь, алеуты, к восторгу и удивлению Вениаминова, оказывались бодры и даже веселы.