Текст книги "Прощаль"

Автор книги: Борис Климычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

22. ШПАГА НА ПАМЯТЬ

Когда солнечным утром из города на пароме, прозывавшемся Самолётом, в несколько приёмов через великую реку Томь переправлялся праздничный кортеж, господа и дамы говорили, что сама погода благоприятствует свадьбе.

За рекой кортеж направился в сосновый бор, к замку-даче Смирновых. Был конец мая и по краям дороги буйно цвели черемухи, рассыпая над коричневыми озерками свой щемящий аромат. Красавица-невеста сидела в автомобиле рядом с будущим тестем Иваном Васильевичем Смирновым. В её волосы были вплетены живые цветы, и сама она гляделась большим нежным цветком.

Чуть отстав от машины, мчались подрессоренные кареты и коляски с купцами, чиновниками, важнейшими томскими людьми.

– Сейчас заберём жениха, и помчимся обратно к перевозу. Какой подходящий день для свадьбы! Какая красота! И я так завидую этому Ване! – говорил граф Загорский, целуя руку, сидевшей рядом с ним в коляске Ольге Ковнацкой.

– Георгий Адамович! Нехорошо завидовать! – отвечала Ольга, – не зря же говорят в народе, – на чужой каравай, рот не разевай.

– У этой пословицы есть продолжение сказал граф, – полностью пословица звучит так: на чужой каравай рот не разевай, а лучше свой дома затевай.

– Ну так и затевали бы!

– Ах, Оля, вы же знаете, что и пекарь я никудышный и дрова сырые. Вы сыплете на мои раны соль…

Парк при деревянном замке Смирновых был полон щебетом птиц. Иван Васильевич вылез из машины, впёред водителя и распахнул дверцу перед невестой. Анастасия осторожно сошла на землю, глядя под ноги, чтобы не запачкать белых туфелек.

Но от самой калитки до крыльца дачи была положена ковровая дорожка.

– Ну, где же наш жених? – возгласил веселый Иван Васильевич, взбегая на крыльцо. Высокий лакей доложил:

– Иван Иванович легли спать поздно, и к чаю не выходили. Они, возможно, отдыхают.

– Ну так его, засоню, враз разбужу! Разве можно не встретить на пороге своё счастие?

Иван Васильевич кинулся в комнаты сына, но его нигде не было. Он потребовал, чтобы слуги обыскали замок.

– Где его экипаж?

– На месте! – доложил лакей, – и лошади все стойлах.

У старшего Смирнова засосало где-то под сердцем. Он был в ярости. Кто смеет перечить его планам?

– Ищите его, дармоеды! – закричал он на дворню. Не видели, не слышали! Человек не иголка.

Гости, недоумевая, стояли возле экипажей.

Ваню Смирнова нашли в бору неподалеку от дачи. Висок у Вани был прострелен, а мертвая рука его крепко сжимала браунинг. Слуги клялись, что выстрела не слышали. И в ужасе смотрели на разгневанного хозяина. Кто-то позвал с соседней дачи профессора Германа Иоганзена. Он еле смог втолковать взволнованной прислуге, что был он хоть и профессор, но не медик, а зоолог, а вообще-то даже и медики еще не умеют оживлять мертвых.

Смерть Вани наделала шуму в городе. Но кем-то были распущены слухи, что Ваню убили бандиты, ограбившие дачу. Именно так и объясняли лакеи, горничные и повара. Дескать, их всех связали бандиты, а Ваню утащили в бор, потом раздался выстрел. Что взяли бандиты? Прислуга говорила, что, видимо, бандиты взяли деньги, потому что маленький сейф в кабинете Вани был взломан и бюро с документами тоже вскрыто отмычкой.

Сыщики записали показания прислуги. И уехали в город. Сыщики были довольны. Теперь у них есть нужные показания. Иван Васильевич хорошо заплатил, кому надо, чтобы следствие списало гибель сына на разбойников. Конечно, не преминул он «заклеить» рты прислуге крупными ассигнациями. Но люди, есть люди. Недаром же есть пословица: «По секрету – всему свету». И вскоре весь город знал из за чего именно застрелился Ваня Смирнов.

На пышных похоронах было полгорода. Кряжистый бородач папаша Смирнов, шел за гробом, набычась, исподлобья поглядывая на людей. Несчастной Анастасии даже во дворец войти не позволили, чтобы постоять у гроба, и уж тем более на похороны не пустили, хотя она рвалась изо всех сил.

Рыдала старшая сестра Вани – Клавдия. Горе сжимало ей сердце. Но она чувствовала: что-то ей мешает по настоящему горевать. Она сама себе не могла признаться, что где-то в потаенных углах в её души теперь телепается подлое удовлетворение. Она гнала это чувство, но не могла прогнать. О Боже! Даже в такую минуту она не могла не думать о том, что теперь, когда Вани нет, она осталась единственной наследницей всех смирновских богатств. Как отец не крепок, но всё же он очень пожилой. Всё, всё скоро будет принадлежать ей. Все магазины, товары, склады, дачи. И этот шикарный дворец, который отец выстроил для своей подлой любовницы Анастасии, тоже будет принадлежать только Клавдии! Только ей! Анастасия теперь – никто! Ничтожество! Уж Клава постарается, чтобы отец отписал всё на дочку единственную и любимую.

Среди провожавших Ваню, шел следователь по особо важным делам Петр Иванович Кузичкин, хотя все в Томске думали, что он представитель граммофонной фирмы. Ко многим организациям и частным лицам он не раз обращался с рекламными проспектами, и заключал договора на поставки граммофонов. Петр Иванович успел допросить Колю на психолечебнице, успел составить списки всех томских сластолюбцев, чересчур активных охотников до молодых красавиц.

Шагая среди провожающих, он приглядывался к Ивану Васильевичу Смирнову, а заодно и к Анри Алиферу. Оба они были в следовательском списке. Петр Иванович знал, что Смирнов не так давно чуть не погубил Алифера, заперев его на ночь в комнату ужасов. Следователь сам побывал в этой комнате. Кузичкин не исключал, что причиной заточения дамского угодника француза могла быть жестокая ревность.

Очень часто Кузичкин бывал в ресторане гостиницы «Европа», в номерах «Венецианской ночи», во многих других, что говорится, злачных местах. Перед каждым таким походом он до отвала наедался жирного творога и глотал пару особых таблеток. Это позволяло ему пить вино и не пьянеть. Притворяясь пьяным, он расспрашивал своих случайных собутыльников, что они слышали или знают о погибших томских красавицах. Пока ничего полезного для себя в таких застольях он не услышал. Но опытный следователь знал, что иногда совсем неожиданно может показаться кончик ниточки. Но для того, чтобы он показался, его надо день и ночь искать, даже там, где вроде бы искать совсем бесполезно.

Война с Германией, между тем, получалась ничуть не лучше войны с Японией. Только в начале её русские войска одержали несколько побед. Затем всё полетело в тар-тарары.

Николай Второй давно сместил с должности главнокомандующего своего дядюшку Николая Николаевича, взялся командовать сам, а толку не было никакого. Царь показывал солдатам своего сынка юного царевича Алексея. Думал – войска воодушевятся. Но всё – напрасно. Солдаты были грязны, оборваны и злы. В Петербурге и Москве толпы женщин и детей громили магазины.

Томские власти не очень-то жаловали газеты, в которых появлялись мрачные сообщения. Но что делать? Не прежние времена! Телеграф все новости доносит до сибирской глухомани в момент! Да разве только в телеграфе дело? Кто-то ночами расклеивал по томским заборам листовки со зловредными стихами:

 
Пишет, пишет царь германский,
Пишет русскому царю:
Я приду к тебе, коллега,
Всю Россию разорю.
 

В некоторых листовках писалось и в прозе:

«Ужасная война, начатая капиталистами должна окончиться победой рабочих над капиталом».

Неожиданно вернулся с фронта Николай Михайлович Пепеляев. Соединение, которым он командовал, начинало бои под Варшавой, затем сражалось в Прибалтике, и отступило под Псков. Официально генерал-лейтенант прибыл лечиться после ранения и готовить резервистов. На самом деле он тяжело переживал свои военные неудачи.

Томичи не узнавали своего прежде блистательного генерал-лейтенанта. Из дома Николай Михайлович теперь выходил редко, благородное собрание не посещал. А когда жена и дети расспрашивали его о военных действиях, он отмалчивался. Лишь иногда с горечью говорил о том, что кругом – измена, армия предана. Но имена предателей не называл.

Он прожил после возвращения из армии всего несколько месяцев и умер в конце ноября. Отпевали его в церкви Александра Невского при следственном замке, ибо это было рядом с домом. На грудь генералу положили обнаженный меч, гроб был поставлен на лафет пушки. На воинском кладбище прогремел прощальный салют. Стиснув зубы и кулаки, стояли сыновья – Михаил Николаевич, Логин Николаевич. Анатолий был на фронте, а Виктор – после учительства в Бийске был избран в государственную думу и находился в Петрограде.

И всего через месяц после этих похорон телеграф принес из столицы удивительную весть: в Петербурге на Мойке во дворце князя Юсупова убит был любимец царицы Григорий Ефимович Новых, бывший Распутин! Но еще более скандальная весть пришла после похорон старца. На ту самую могилу, к которой в эти дни приходила молиться царская семья, офицеры вылили из ассенизационной бочки чуть не тонну самого свежего дерьма!

Газеты эту новость напечатать не могли, мешала цензура. Зато все томские заборы заклеены соответствующими листовками. И всё чаще в листовках звучали призывы: «Долой самодержавие!»

В заметенном сугробами Томске возле университетской ограды ректор сего заведения Михаил Фёдорович Попов повстречал следователя Петра Ивановича Кузичкина.

– Здравствуйте Петр Иванович! – приветствовал следователя руководитель кафедры судебной медицины. – Как дела? Не пора ли вам обратно в Москву? Что толку теперь искать бедного вампира, если, кровь россиян течет ведрами, а, судя по всему вскоре хлынет рекой? Хотя вообще-то я надеялся, что вы всё же разгадаете эту загадку. Вы же – московский специалист. Но, похоже, что не всякая тайна по зубам и московским пинкертонам!

– А вот и ошибаетесь! – рассмеялся Кузичкин, потирая замерзшие уши. – Я ведь именно к вам и направлялся. Берите с собой Бурденко, и прочих ваших студентов, им, думаю, тоже будет интересно посмотреть на этого уникума. Медикам ведь полезно посмотреть на вампира, тем более, что, может, больше никогда в жизни и случая не будет. Сейчас зайдём в полицию, захватим с собой пару полицейских чинов, и двинем прямо к вампиру.

– Значит, тот юноша, который парится теперь на психе, ни в чём не виноват?

– Абсолютно ни в чём!

– Я так и знал! Его глаза мне ясно сказали, что он тут не при чём. Но кто же – злодей?

– Наберитесь терпения.

Вскоре толпа студентов шагала за Кузичкиным, Поповым и двумя полицейскими чинами по Почтамтской улице. Вот они уже спустились по лестнице и подошли к Дворцу Второва.

– Понятно! – сказал Попов. – Алифер! Про него уже давно идут темные слухи.

Но Кузичкин прошел мимо входа в гостиницу.

– Да куда же вы нас ведёте, в конце-то концов! – воскликнул Попов.

– Тут – рядом! – отозвался Кузичкин, достав из кармана пальто револьвер, и проверив патроны в барабане.

Вот они миновали здание с термометром Реомюра, книжный магазин Макушина. Вошли во двор пахнущий шоколадом.

– Сюда, пожалуйста! – сказал Кузичкин, направляясь к флигелю возле шоколадной фабрики. – Господа студенты и медики, следите за всеми окнами, а я с полицейскими войду внутрь!

– Но это же квартира графа Загорского! – удивился Попов.

Кузичкин приложил палец к губам, затем быстро и легко взбежал на крыльцо, рывком отворил дверь, полицейские ринулись за ним. Прихожая и две комнаты были пусты. Повсюду были видны следы поспешных сборов. Кузичкин тотчас крикнул полицейским, чтобы срочно позвонили полицмейстеру, дабы было установлено наблюдение на вокзале и на всех выездах из города. Сам же он схватил кочергу и принялся ковырять ею в топке печи-голландки:

– Вот чёрт! Дотла сжег все бумаги. И что за нюх? Я ведь не дал ему ни малейшего повода для подозрений. Был уверен, что застану его врасплох. Ага! Он бросил свою дворянскую шпагу. И костюмы все свои оставил. А это что? Парики! Усы и бороды! Всех сортов! Ну, ясно! Оделся попом или простолюдином, загримировался. Одного не пойму – как он опасность учуял? Был бы суеверным, подумал бы, что это – сам дьявол. Но я, увы, не верующий, вульгарный атеист, и нет мне прощения ни на том ни на этом свете. И чашу позора мне придётся испить до дна. Не зря же говорят, что и на старуху бывает проруха. Я конечно, постараюсь, чтобы и в нынешней неразберихе его хорошо поискали по всей стране. Но что-то мне говорит, что шансов почти нет.

23. САДИЗА, САДИЗА!

Федька Салов на окраине Томска нашел китайского старшину Ли Ханя.

Глинобитные и приземистые избушки тут образовывали такие ходы и лабиринты, что посторонний человек обязательно заблудился бы, рискни он зайти в эти китайские кварталы. Но Федька уже бывал здесь раньше, и хоть и не сразу, но нашел нужную землянку.

Ли Хань встретил его в маленькой устеленной коврами комнатушке. Здесь над порогом висели полосы рисовой бумаги с красными иероглифами, а над теплой лежанкой, под которой был пущен дымоход, висел узорчатый китайский фонарь.

Ли Хань не удивился Федькиному приходу, приказал слуге, чтобы подал зелёного китайского чаю, усадил Федьку в плетеное кресло и спросил:

– Твоя дизертира с фронта?

– Что ты? Какая дизертира?

– Такая грузчика, начальника шлёт туда, туда, фронта-фронта. Война конца нету, рука-нога целый, почему – Томска?

– Меня в армию не взяли. Меня на психу сдали, а я оттуда ушел, надоело.

– Писиха-писиха, голова больная, гулять Томска нету. Ли Хань тебя прятать нету. Ли Хань начальника уважай! Ли Хань закона – уважай!

– Я к тебе пришел, как к отцу родному! Куда мне еще идти? Спрячь, помоги, я за тебя век бога молить буду, я отслужу! Отработаю!

Ли Хань внимательно глядел ему прямо в глаза своими раскосыми непонятными глазами. В них было темно, как в – черном колодце, только чувствовалась тайная сила, и мрачная угроза. Федька совсем заробел. Ли Хань сказал:

– Китаиса тебя прячет, твоя клянись головой. Давай рука!

Он надрезал бритвой кожу на Федькином пальце, достал толстый лист бумаги с синими иероглифами, и прижал к этому листу Федькин большой палец отставив на листе кровавый оттиск. Ли Хань помахал этим листом:

– Документа-документа! Твоя ходи, обезьянка корми, клетка убирай. Там печка есть! Зима будет – дрова много. Совсем не замерзай. Обезьянка тепло надо! Шибко хорошо есть!

– А выпивка-то будет?

– Хороша работай, травка кури. Ханьшин, выпивка – нету. Обезьянка запах не любит.

Когда стемнело здоровенный молчаливый китаец увез Федьку в фаэтоне в Заисточье. Там неподалеку от озера стоял китайский обезьяний питомник. В этом странном заведении содержали и обучали обезьянок для всей Сибири и Дальнего востока. Обученная обезьянка продавалась своим же, китайцам, по дорогой цене. И потом китайцы выступали с этими обезьянками на всех больших станциях великой сибирской железной дороги. Зарабатывали они немалые деньги.

Обучение, впрочем, было не очень сложное. На обезьянку надевали красную соломенную шляпу. В землю втыкали кол, к верху которого была прибита небольшая круглая фанерка. Обезьянка была в ошейнике, от которого железная цепочка тянулась к колу, и была закреплена там с помощью вертлюга.

Китаец давал команду:

– Ходи! Ходи!

Обезьяна бегала вокруг кола. В нужный момент китаец кричал:

– Садиза-садиза!

Обезьянка вспрыгивала на площадку на колышке. Снимала шляпу и протягивала её к зрителям, дескать, кидайте деньги!

Одни обезьянки обучались быстрее, другие дольше. От их способностей зависела их цена.

В обезьяннике кроме того держали собак, которых китайцы отлавливали по всему Томску. Собак частью продавали, а тех, которых никто не покупал, обдирали и шили из их шкур сапоги, шапки, тулупы и одеяла. Если вы никогда не спали в морозный день завернувшись в одеяло из собачьих шкур, то вам бесполезно объяснять, как это приятно и полезно.

Ловили китайцы и кошек, и крыс. Всю эту живность продавали в университетские лаборатории для опытов. Ничего тут даром не пропадало.

Федьке быстро надоела работа в этом заведении. Выходить за территорию обезьянника ему запрещалась. В основном он был занят чисткой и мытьём клеток, развозкой корма, и еще строительством и ремонтом бараков и вольер.

«Эх! – думал Федька, – у Василия было куда веселее, хотя и страшновато! Там кормили хорошо, да хоть издали на девок удавалось посмотреть».

Китайцы были здесь как бы на временных заработках. Утешение они находили у русских «Марусек» в бардаках на Бочановской улице. Некоторые из них привели себе жен именно из этих бардаков. Но абсолютное большинство их предпочитали жить холостыми. Как понял Федька, их цель была скопить побольше денег, вернуться в Китай, и уже там жениться. Они очень ценили эту свою родину, где было много народа и мало денег. И если какой-либо китаец умирал в Томске, они везли его за тысячи вёрст хоронить в Китай.

Все китайцы помаленьку покуривали травку. Предложили попробовать и Федьке. Он выкурил здоровенную самокрутку. Но ничего особенного не произошло. Правда, когда пристально смотрел на угостившего его травкой китайца Ван Ху Сина, то казалось, что голова у того была размером с двухэтажный дом. Рот был, как пещера. Китаец скалил зубы, смеялся, и казалось, что эти зубы – размером с человека. Но стоило моргнуть – всё становилось, как всегда, только в висках шумело.

– Лучше стакан самогона, чем мешок твоей травы! – сердился Федька.

– Твоя не раз кури, твоя шибко много раз кури, тогда будет шибко хорошо! – возражал Ван Ху Син.

Федька копил комочки сахара, которые ему давали к чаю, воровал мятные конфетки из рациона обезьян, и втихаря ставил брагу в своём закутке. Но это редкая и бедная выпивка, только сильнее разжигала его желание хорошенько напиться.

К осени Федька уже проклял тот день и час, когда связался с Ли Ханем. Ах, зачем же было ставить кровавый отпечаток пальца на синюю китайскую бумагу!

Сбежать? Страшно! Федька уже знал, как китайцы казнят своих собственных предателей и ослушников. Китайский старшина своей волей назначает им смертную казнь. Осужденный сам себе роет яму в рост человека, садится там на корточки, его живого забрасывают землей. Еще и попляшут по этой земле, чтобы утрамбовать её покрепче. Бежать? Но если и набраться смелости, решиться, то куда бежать?

В разгар зимы появился в обезьяннике странный китаец. Держался он не по-китайски прямо, голову гордо откидывал назад. Халат у него был не хуже, чем у самого Ли Ханя, из нового синего шёлка и расшит красными драконами. Грязной работой он не занимался. С китайцами объяснялся больше жестами, лишь изредка произнося несколько китайских фраз.

Поселился он в одной из крохотных комнатушек, в бараке, примыкавшем к обезьяннику. И в его жилище никто не имел права входить. Этого китайца звали так же как и знаменитого китайского поэта – Ли Бо. Он занимался с одной из самых способных обезьянок, говорили, что он её купил у Ли Ханя за большие деньги. И говорили еще, что с наступлением весны, он двинется со своей обезьянкой на заработки. И это удивляло Федьку. Такой важный, и будет бегать с обезьянкой по привокзальным площадям?

Была у служителей обезьянника своя китайская баня. Это была небольшая избушка, где в закопченном котле кипятили воду, а затем наливали её в большую бочку, добавляя холодную родниковую воду и целебные травы. Первым мылся самый важный китаец, за ним – все другие по очереди. Причем вода в бочке не менялась.

И вот однажды в банный день, Федька решил идти мыться сразу, как только вылезет из бочки Ли Бо. Федька разделся в предбаннике и нетерпеливо ждал своей очереди. Ли Бо долго не выходил, Федька решил поторопить его: не велик барин, если будет с обезьяной по вокзалам гроши собирать. Помылся – дай другому.

Федька распахнул дверь и замер в удивлении. Китаец Ли Бо – был не весь желтый. Желтыми у него были лицо и шея и руки до локтей, остальное тело поражало белизной. Он только что вылез из бочки вздымал свои до локтей желтые руки вверх, чтобы вода с них быстрей стекла.

– Ах, ты сволочь! – воскликнул Ли Бо на чистейшем русском языке, – как ты смел врываться в баню, когда я еще не вышел из неё?

– Я не знал, что ваша милость не совсем китаец, а только частями! – воскликнул ошарашенный Федька. – Знал бы, ни в жисть не посмел бы.

– Хорошо. Я тебе дам денег, и ты будешь молчать, о том, что здесь видел, – сказал Ли Бо. Если же проболтаешься, то Ли Хань прикажет тебя зарыть живьём. И зароют. И не думай, что сможешь убежать, найдут. Молчать! – воскликнул Ли Бо, и прищёлкнул пальцами, уставясь Федьке в глаза.

– Молчу, молчу! – залепетал Федька, он словно в туман окунулся, шатаясь на ватных ногах, кое-как нашел дверь, которая вела в предбанник. В висках у Федьки стучало одно слово:

– Молчи!

Ли Бо, вскоре тоже вышел в предбанник, одел халат и обул теплые войлочные туфли, протянул Федьке сотенную ассигнацию:

– Помни о том, что я тебе сказал, крепко помни!

– Так точно, ваша милость.

– И не разговаривай со мной, я по-русски не понимаю, понял?

– Так точно ваша милость.

Однажды принесли с базара семечки для обезьянок, завернутые в кульки, сделанные из страниц «Сибирской газеты». Федька высыпал из одного пакета семечки обезьянкам, и увидел в газете портрет человека, который был теперь частично китайцем, хотя на газетном потрете он был вовсе не узкоглаз, а вместо короткой стрижки имел пышные кудри. Вот тут Федька сильно огорчился, что в грамоте не силен.

Через неделю в обезьянник веселый русский бородач привез в коробе ореховый жмых. Федька кинулся разгружать вкуснейший этот жмых, на ходу отгрызая крепкими зубами то от одной глыбы жмыха, то от другой. Бородач-возчик усмехнулся и сказал:

– Я его и сам целый день жую! Пользительно для желудка, да и силу мужскую увеличивает. Па-алезный корм для ваших животин! А в наше время, когда лавки хлебные не работают, и муки ни за какие деньги ни на одном базаре не купишь, так этому жмыху будешь рад за милую душу.

Тогда Федька спросил возчика – обучен ли тот грамоте?

Оказалось, что тот окончил три класса церковно-приходской школы.

– И мелкие буковки в газете можешь читать?

– А то как же? – гордо ответил возчик.

Федька вытащил из за пазухи газету и подал её мужику:

– Вот тут господин изображен, чего про него пишут?

– А этот-то? Про него мы давно уж читали. Газета-то старая. Сбежал сей господин. Кровь, вишь, из баб высасывал, да так что до смерти! Как? Обнакновенно! Целует, целует в шейку, возьмёт, да и прокусит. И сосет. Ну и сбежал этот кровосос, когда его арестовать хотели. А ты что? Встречал его что ли? За него награда большая назначена…

Федька хотел что-то сказать, но слово у него застряло в горле, Он увидел, что с крыльца барака на него пристально смотрит Ли Бо. Лжекитаец вывел во двор погулять свою обезьянку, держа в руке конец цепочки. Он смотрел через Федькино плечо, отлично видел свой портрет в газете, и слышал всё о чём говорили Федька и возчик.

Федька сник. И хрипло и громко сказал:

– Ерунда всё! Если и был такой господин, так уж давно укатил к чёрту на кулички. Да разве такие вахлаки, как я с господами встречаются? Наше дело дерьмо топтать, грязь чистить.

– И то правда! – ответил возчик. А Федька изорвал газетину в мелкие клочья. Оглянувшись на крылечко, где только что стоял поддельный китаец, он не увидел там никого.

А на другой день, выйдя утром из барака Федька услышал какой-то шум на улице. Выглянул в калитку увидел толпу народа с красными и бело-зелёными флагами. Люди кричали, смеялись, у многих на пальто и тужурках были приколоты алые и белозелёные банты. Толпа прошла мимо питомника и поднялась в гору к губернскому правлению. Где-то вдалеке слышались звуки оркестра и одинокие выстрелы.

Федька стал думать: какой такой приходится праздник на четвертое марта 1917 года? Но ничего не мог придумать. По московскому тракту со свистом и гиком примчалось несколько троек. В колясках сидели подвыпившие мужики, они держали в руках черные флаги, и транспарант, на нём было начёртано: «Анархия – мать порядка!».

– А ну, ходя! Отпирай ворота! – закричали приехавшие мужики. Китайцы незнакомым людям и не подумали открывать. Тогда один из мужиков сунул под ворота связку гранат и крикнул неизвестно кому:

– Ложись!

Грохнул взрыв, раздробив нижнюю часть ворот. Китайцы поспешили спрятаться, кто, где. Федька охнул и свалился возле калитки, нога у него стала горячей и занемела, словно он её отсидел.

– Анархия – свобода! Свобода всем, без границ! – кричал мужик в кожаном пальто и в каракулевом «пирожке», я – Михаил Кляев, и это я вам говорю! Свобода животным! Ломай клетки! Долой тюрьмы! Долой оковы! Смерть тюремщикам!

Пьяные анархисты принялись ломать клетки ломами, рубили саблями. Некоторые бросали в клетки гранаты. Одного из анархистов чуть не загрызли, выпущенные им же на волю собаки. Тогда анархисты открыли стрельбу по собакам. С истошными воплями ученые обезьянки вырвались из клеток и поскакали по деревьям вверх к университетской роще.

Китайцы поспешили покинуть обезьяний питомник, проделав дыры в заборах. Они скакали по холмам среди кустов не хуже обезьян, но только молча.

Анархисты остались в пустом разгромленном помещении. Пошарили по каморкам.

– Ни хрена у них тут хорошего нет! – сказал вожак. Известно – ходи!

Он заметил лежавшего возле калитки в луже крови Федьку Салова. Склонился над ним:

– Ты кто такой? Ты ведь русский? Чего ты тут делал?

– Батрак был ихний, – хрипло отозвался Салов, – мне ногу, кажись, оторвало.

– Ничего не оторвало, – опроверг его анархист. Сейчас – свобода, товарищ. Мы поскачем в университет. Пусть сделает тебе операцию наилучший профессор! Долой эксплуатацию! Да здравствует революционный, анархический порядок!

Минут через двадцать Федька Салов уже лежал на операционном столе в факультетской клинике. Анархисты с маузерами в руках хотели наблюдать за ходом операции, но профессор выгнал их, сказав:

– Мои сестры милосердия вас боятся. Для вашей анархии будет лучше, если вы подождёте конца операции в коридоре.

На лицо Федьке водрузили маску с хлороформом, профессор начал медленно и монотонно считать:

– Один, два три…

Он досчитал до пятнадцати, и Федька увидел огромную голову китайца, во рту у ходи были зубы размером с человека. Китаец пугал Федьку: «Я тебя съем!» Федька ему отвечал: «Садиза-са-диза!» И китаец исчезал.