Текст книги "Прощаль"

Автор книги: Борис Климычев

Если за вашу свору срочно не выплатят названный мной выкуп, мы вас отправим в Анжеро-Судженск на шахту Михельсона, и вы там будете ломать обушком уголь до той самой поры, пока этот выкуп не ляжет на мой стол.

– Понял, – отвечал Гадалов, – но не вижу в этом здравого смысла. Мы будем работать в шахте, а вы не получите выкупа. Кстати, мне лично к работе не привыкать. Я в молодости и лес валил, и землю копал. Да и сейчас не только мозгами работаю. У меня дома столярная мастерская. Я мебель делаю не только себе, но и многим моим друзьям. Эко, работой решил напугать! Я вижу, что вы приезжий. Если бы вы были местный, вы бы знали, что сибиряков работой не испугаешь, и вообще ничем.

– Я тебя вот этим испугаю! – воскликнул следователь, – достав из ящика стола револьвер. – Ты – гидра! Ты кровосос. Мы вас всех выведем под корень. Ликвидируем. Нам надо жизнь в городе и губернии наладить. Без капиталов это невозможно. Говори, где золото?

Гадалов молчал.

– Я тебя спрашиваю?

– Я вам уже пояснял, молодой человек. Ликвидируете нас, а чего этим достигнете? Сейчас, в связи с войной, и с переменами властей, товарооборот из мощной реки превратился в ручеёк. Без нас, без специалистов, этот ручеек совсем пересохнет и тогда вы самоликвидируетесь в своих застеночных кабинетах.

– Молчать! – завопил военный, – вышел из-за стола, приотворил дверь крикнул:

– Крестинин! Отведи этого гада в подвал, пока я его не шлёпнул! Скажи там, чтобы его приковали к стене цепями, которые остались от царского режима. Там уже пятерых таких приковали. Буду прочих допрашивать, кто откажется от немедленного взноса, всех посадим на цепь! Уведи его с глаз долой!

На крик в кабинет заглянул еще один человек в военной форме без погон. Но форма у него была из хорошей английской шерсти, ремни новой офицерской портупеи скрипели и блестели, словно их маслом намазали.

– Что за шум, а драки нет? – сказал этот молодой человек, почти мальчик. И Коля вдруг узнал в нем Криворученко, того самого, который был когда-то прикован цепями к стене арестантского подвала психолечебницы.

Криворученко взглянул на Колю и тоже узнал его.

– Ага? Знакомый? Ты чего здесь?

– Сепаратист он! – отвечал следователь.

– Такой молодой? Я же его знаю, он – приютский, со мной на психе был по ложному обвинению. Какой из него сепаратист? За что тебя взяли, Коля?

– Бумаги Потанину переписывал, стенографировал съезд. Григорий Николаевич обещал к экзаменам подготовить за гимназию экстерном.

– Ладно. Я всё понял! – сказал Криворученко. – обернулся к подчиненному:

– Его дело ты закрой. Я его беру на поруки. Он социально близкий, обездоленный. Ему наша власть даст образование, я сам позабочусь об этом. Так что это дело закрыто, ясно?

– Слушаюсь, товарищ, комиссар! – поспешил согласиться хмурый и серьёзный следователь.

– Ну, вот! Как говорится, дело в шляпе! – улыбнулся Коле Криворученко. – Тебе повезло. Я недавно назначен комиссаром по борьбе с контрреволюцией. Так что могу освободить тебя своей властью. Идём!

Они стали спускаться по лестнице куда-то вниз. Криворученко шел легко, весело, в конце концов сел на перила и покатился вниз. Дождался Колю. Поправляя портупею, кобуру, спросил:

– А ты – чего же? Не хочешь вспоминать детство? Серьёзный такой?

– У нас в приюте перил не было, – хмуро отвечал Коля.

– Ладно, не хмурься. Тебе повезло, что я тут оказался. Зловредный старикан твой Потанин, за восемьдесят, а туда же – во власть полез. Ну, заслуженный, не спорю. Путешественник, писатель, то, сё. Но его самого, что говорится, подвели под монастырь покакать. Знают, что его даже посадить нельзя, еле живой. Президент, ядрена вошь! Мы его держим под домашним арестом. Пусть посидит, подумает.

А буржуям вроде Гадалова и твоего Второва, конечно, выгодно Сибирь отделить. Для них тут – золотое дно. Черпай-успевай. А того в расчёт не берут, что вся Россия эту самую Сибирь обживала. Короче: тебе с ними не по пути. Ты с нами шагай. Добьем буржуев, и пойдем с тобой вместе учиться. А пока я тебя устрою, ну, хотя бы тем же писарем в одну из наших контор. И паёк, и звание дадут.

Они спустились в сводчатый подвал без окошек, пошли мрачным коридором и прошли в длинную комнату, где сидели и стояли люди, прикованные к стене толстенными ржавыми цепями, оставшимися еще с царских времен. Среди закованных узников Коля узнал и Смирнова, и Голованова, и других богатейших людей Томска. Как раз в это время надевали на руки и на ноги тяжелые оковы Иннокентию Ивановичу Гадалову. При этом он обратился к Смирнову:

– Ну что? Дождались свободы?

– Бог терпел и нам велел! – отвечал Иван Васильевич.

– Ничего потерпим! – отвечал Гадалов. – и тебе, и мне жирок сбросить не мешает. Да и подвал вполне приличный при царе строили. Добротно. И цепи ладные, и звенят красиво.

– Ну ты! Шутник! Погоди, через неделю-другую по-иному запоешь! – сказал тюремщик.

– Меня зовут Иннокентий Иванович, а твое как имечко будет?

– спросил его Гадалов.

– Обойдешься без имечка.

– Обойдусь! – согласился Гадалов. – Я тебя и так запомню.

– Ладно! Идем! – сказал Коле Криворученко, и они вновь вышли в подземный коридор.

– Нехорошо как-то с ними обошлись, такие солидные люди!

– сказал Коля.

– Ты – что? Богатеев пожалел? А они нас жалели? Эти изверги рады задушить революцию, не дают новой власти ни товара, ни денег. Всё попрятали. Но мы их… но я их!.. – У Криворученко задёргалась щека. Он сунул руку в планшет, вытащил оттуда газету «Знамя Революции», подал Коле:

– На! Прочитай про то, кому ты служил! Вот здесь, во втором столбце…

Коля стал читать:

«Жалкий призрак буржуазной власти. Час падения буржуазной думы есть час торжества революционных народов Сибири. Задушить революцию не удастся. Богатые должны отдать сбережения на благо народа.»

– Ну, я не знаю, – сказал Коля, – Григорий Николаевич иначе говорил. Опять же богатеи. Тот же Смирнов в думе состоял, жертвовал деньги на сирот. А Гадалов из своих служащих оркестр создал, и они играли в городском саду. Я тоже там танцевал. Выходит, Гадалов для всех постарался.

– Чудак! – усмехнулся Криворученко, – оркестр! Он этим оркестром тебе глаза отвел. Ты Маркса не читал. Не знаешь, что такое прибавочная стоимость. Представь, что Смирнов в молодости попал на необитаемый остров. И вот стал бы он себе там строить дом. Прожил бы он при этом, ну, скажем, до ста лет. И всю жизнь бы строил. Смог бы он себе при этом возвести такой дворец, в каком он нынче живёт? А ведь кроме этого дворца за рекой у него еще один дворец, который он дачей именует. А еще он имеет магазины, катера, конюшни и много чего. Разве мог бы он всё это заработать своими руками? Нашими руками, твоими, моими, и руками прочих простых людей нажили они свои богатства, и жируют, и Гадалов, и Смирнов, и все прочие. Несознательный ты еще, Коля! Я тебе потом дам Маркса почитать, а что не поймешь, спросишь, объясню.

– Вы бы старика Фаддея Герасимовича выпустили, это мой приютский воспитатель, он инвалид японской войны. Он ко мне в совет за помощью пришел, корову у него свели. Ну, его вместе со мной и забрали.

– Ладно! Я пошлю нарочного с приказом. Пошли!

Криворученко отпер ключом в стене маленькую дверцу, и потянул за собой Колю. За дверью обнаружился другой коридор, низкий, в рост человека, и узкий. Алексей Криворученко запер за собой дверь и сказал:

– Этим коридором я тебя выведу из дома заточения в Дом свободы, то есть в бывший губернаторский дом. Губернатор мог проникать по специальным подземным ходам и в следственный замок, и в Троицкий собор. Когда он появлялся в Троицком соборе в морозный день без пальто, прихожане удивлялись. Откуда он взялся? Никто не видел, чтобы он входил в соборную дверь.

Ну, мы, атеисты, в собор не ходим. А вот следственный замок навещать приходится. Когда революция победит окончательно, и в этом подземном ходе надобность отпадёт. Мы тогда засыплем все подземные ходы окончательно. И люди будут ходить только по земле, и будут парить над ней на крыльях, как птицы. Счастливые, смелые, свободные!

Они шли по тайному ходу, пол которого был вымощен гранитом, а стены и своды была выложены из кирпича. Криворученко нажимал пружину фонаря под названием «Летучая мышь». Фонарь таинственно жужжал, и пятно света мерцало, то увеличиваясь, то уменьшаясь.

Коля думал: кто же прав? Действительно, разве можно построить в одиночку такой дворец, как у Смирнова? Но зачем же его цепями – к стене? Что-то тут – не так. Добрее надо быть. И опять же Григорий Николаевич… Он о свободе для сибиряков радеет. Почему Криворученко этого не понимает? Он же сам сибиряк? Надо будет в этом во всем разобраться, кого-то еще спросить такого. Но кого?.

32. АЛЁНА-ЭЛЕОНОРА – ДЕВСТВЕННИЦА

На Никитинской в доме Безхадорнова великий ясновидящий предсказатель и знахарь Ашурбанипал Данилович вместе с девственницей Элеонорой принимал делегацию женщин. Они вошли, и в комнате пахнуло дорогими французскими духами. Женщины были в шляпах с вуальками, держались просто и достоинством, и видно было, что знают себе цену. Они внимательно осмотрели приёмную Ашурбанипала. По стенам были развешаны знаки зодиака и большие, стеклянные шары неизвестного назначения. В глазницах человеческого черепа, который лежал на комоде, полыхал огонь. Окна были зашторены и в комнате было сумрачно, несмотря весну.

Старшая из женщин, осмотрела стул, вынула из сумочки платок, отерла им сиденье стула, присела на краешек:

– Ашурбанипал, если не ошибаюсь, был каким-то царем? Вы, вероятно, его родственник?

– Все люди на земле – родственники, – отвечал Ашурбанипал Данилович, – если вы не верите в меня, то для чего же вы пришли?

– Утопающий хватается за соломинку, отвечала она. – Сейчас газеты пестрят объявлениями об услугах различных кудесников, мы выбрали вас за ваш удивительный псевдоним.

– Псидоном? Да слышал я такое городское словечко, означает оно кличку, – отвечал Ашурбанипал Данилович. – Но вы это – совершенно напрасно. Меня обидеть невозможно. Вы еще не успели что-то подумать, а я уже знаю, что вы подумаете. У меня это – не кличка. Мое имя меняется каждый месяц. Как буду я прозываться в следующем месяце, мне внушает некто свыше. И я знаю, что вы сейчас думаете. Вы решили, что меняя имена, я скрываюсь от полиции, её теперь кличут милицией, хотя хрен редьки не слаще. Нет я не скрываюсь. Я ставлю перед домом невидимую чёрту и не один человек, желающий мне зла, не переступит её.

– Вот как? – сказала собеседница. А это ваше украшение на комоде, в его глазницы вставлены свечки? И ваша Элеонора, действительно, имеет справку от Курлова?

– Справка вон она – висит в рамочке на стенке. А в черепе горят не свечи, это холодный огонь сторонний, не тутошний. Суньте в него палец и полюбопытствуйте.

– Стану я палец марать! – капризно сказала визитёрша. – Так вы с Элеонорой можете видеть на расстоянии?

– Я знаю, зачем вы пришли. Элеонора уже получила сигнал и передала его мне.

– Вот как? Откуда же берется сигнал? И зачем же мы пришли?

– Сигнал поступил от вас к ней, а от неё – ко мне. Вы пришли узнать, где же теперь находятся арестованные ваши мужья, самые богатые в Томске люди. Мы это можем узнать, но вы должны дать в аванс золотое кольцо, а после, как всё проясним – еще два золотых кольца. Бумажных денег не принимаем.

– Мы согласны дать вам три золотых кольца, но не раньше того, как услышим ваши сведения.

Ашурбанипал Данилович нахмурился и сказал:

– Элеонора! Напрягись!

Элеонора встала со стула, закрыла глаза, медленно переступая, поворачивалась слева – направо. Потом вдруг замерла, словно во что-то вслушивалась.

Ашурбанипал положил руку на мертвый череп, огонь в глазницах засиял сильнее.

– Всё ясно! – сказал колдун, – ваши мужья находятся в бараке, в шахтерском поселке Анжеро-Судженске, возле копей Михельсона. Их хотят спустить в бадье вниз, в глубину шахты, а они говорят, чтобы пока их оставили в покое. Они клянутся, что вы соберете двадцать миллионов, хотя и не сразу. Просят подождать. Но без дела они там не сидят, они создают чертёж подъёмника для одной из шахт. И, слава богу, пока здоровы.

– Значит, их уже нет в подвале следственного замка? – воскликнула женщина, сразу забывшая своё неверие и свою иронию.

– Их увезли на копи недели две назад!

– Всё правильно. Так и написал Иннокентий, в переданной мне с оказией записке.

– Ты – Гадалова?

– Это не важно, возьмите свои три кольца, хотя это очень дорого.

– Приходите еще, мы завсегда готовы услужить.

– Спасибо! – сказала женщина, – Мы уже начали выплачивать выкуп, но нужную сумму нам никогда не собрать.

– Старайтесь, бабоньки, старайтесь!

Женщины удалились. Ашурбанипал Данилович засунув крюк в петлю, запер дверь. Облапил венозными корявыми руками Алёну:

– Ах ты девственница моя драгоценная! Ведь превзошла меня самого в науке. И как это у тебя получается?

– Сама не знаю! – сказала Алёна, освобождаясь от гимназической пелеринки, и скромного темного платья. Ашурбанипал Данилович дважды плюнул в глазницы черепа, и огонь в них погас. Через минуту диван в комнате заскрипел всеми своими пружинами.

– Девственница ты моя! – хрипел Ашурбанипал Данилович.

– А то как же? – отвечала запыхавшаяся Алёна.

В это же самое время в небольшом городе Анжеро-Судженске в бараке с зарешеченными окнами томские богачи сидели и лежали на деревянных нарах. Узники выглядывали иногда сквозь решетки. И что же видели они? Известные им прибыльные копи Михельсона из заточения виделись адом. Сколько мог захватить взор, всюду были видные черные горы угольных отбросов, пустой породы. Скрипели лебедки и транспортеры, мальчишки, почерневшие от угля, как негры, сортировали его. Черные горы породы при каждом дуновении ветра извергали из себя тучи грязной пыли. Угольная пыль посыпала примыкавшие к терриконам убогие мазанки. Возле жилищ сидели деды на лавках в украинских расшитых рубахах и курили казачьи люльки. Деды эти вышли погреться на солнышке, подышать свежим весенним воздухом. А воздух был спертым, дымным, словно весь город поместили в гигантскую печь. Бельё, вывешенное после стирки для просушки, чернело мгновенно.

Василий Вытнов обратился к товарищам по заточению:

– А шахтеришки-то живут грязно. После нашего Томска, это – сущий ад.

– Что же, они сами выбрали свою судьбу, – философски заметил Смирнов, – могли бы жить в деревне, пахать, сеять, дышать свежим воздухом, но приехали сюда за длинными рублями.

– Молчи, гидра капиталистическая! – воскликнул конвоир.

Барак охранялся снаружи, но несколько охранников находилось внутри барака. Опасались того, что арестованные богатеи сделают подкоп, или сделают пролом в полусгнившей стене и сбегут. С тех пор как в Анжерке появились знатные арестанты, местные большевики потеряли покой. Им хотелось поскорее поставить врагов рабочего класса к стенке, или по крайней мере спустить на дно самых глубоких шахт и заставить рубать уголек, пока не сдохнут. Телеграф мгновенно передавал это желание в Томск, но из губернского центра отвечали о революционной необходимости. Расстрелять богачей могли и в Томске, дело нехитрое. Но надо их напугать, чтобы они отдали необходимые революционной власти деньги. Вот уж деньги дадут, тогда видно будет.

На злобную тираду конвоира Гадалов ответил примирительно. Он предложил сыграть в карты, ведь внутренним конвоирам осточертело сидеть без дела в бараке вместе с заключенными.

И вот – богачи уже играли с большевистскими конвоирами в карты. Коммерсанты ставили на кон пиджаки и штиблеты, конвоиры при проигрыше должны были отнести на местную почту письма арестантов. И коммерсанты всё время выигрывали, что вводило в азарт конвоиров. Богачи были более искушены в картежных играх.

В конце концов, проигравшийся вдрызг старший конвоир, беря письма у богачей сказал:

– Не радуйтесь шибко-то, я ваши письма проверю, и лишь потом отправлю. Пеняйте на себя ежели что худое написали. Морду набью.

Он распечатал конверт Гадалова и прочел: «Дорогая, немедленно собери и уплати властям требуемую сумму. Твой Кеша».

Примерно тоже было написано в других письмах. Конвоир сказал:

– Это ничего, это можно отправить. Так и быть…

Он не знал, что еще во время сидения в томском следственном замке Гадалов через зарешеченное окно показал старшему приказчику секретные знаки, которые посторонний человек бы ни за что не разобрал бы. Этот шифр придуман был Гадаловым. Он знал: приказчик его письмо подержит над теплой плитой, и на бумаге проступят слова, написанные молоком между строк: «Дорогая, ни в коем случае не давай комиссарам ни копейки. Твой Кеша». Тайнописью были снабжены и все другие письма. Но простодушные большевистские конвоиры не могли даже предположить такое коварство.

33. СКВОРЦЫ ЛЕТЯТ МИМО

Благодаря Природе, Господу Богу или же Мировому разуму, что, очень может быть, – одно и то же, в Сибири всегда вслед за зимою является весна. И мы с детства помним эти ликующие строки: «Зима недаром злится, прошла её пора…»

Всю зиму в домах у томичей в деревянных клетках живут жуланы, щеглы, чечётки. А весной и взрослые и дети строят и прикрепляют к шестам, а то и прямо к домам своим, домики для скворцов. Считается: если в усадьбе живёт хоть один скворец, жильцам будет счастье.

Но в весну 1918 года ни взрослые, ни дети в Томске скворечников не строили. Город, смотрел хмуро. Обедневшие жители завидовали птичкам, которые могут крохой прокормиться, летящей каплей дождевой напиться. Многих умерших за зиму беженцев некому было хоронить. Война аукнулась и в глубоком тылу. Стали возвращаться с фронтов солдаты и офицеры. Впервые томичи услышали страшное слово «сыпняк». Да и немудрено было заболеть тифом, ехали тысячи вёрст, через разорённую войной Россию, в телячьих вагонах, без мытья в бане, почти без еды.

– Смотрите! С них вши валятся! – крикнул кто-то в толпе встречавших.

Понурившись, шли фронтовики, не строем, а странной толпой, шли в размахрившихся грязных шинелях и гимнастёрках.

Еще в марте большевики заключили с немчурой мир в Брест-Литовске. Проклятый договор подтвердил захват Германией многих земель Польши, Прибалтики, Белоруссии и Закавказья. Россия обязалась выплатить противнику шесть миллионов марок. Это тоже угнетало.

Анатолий Николаевич Пепеляев поспешил в отчий дом, пригласив в гости Алексея Николаевича Гришина. В доме всё было, как и прежде. Чинно и спокойно отсчитывали время громадные напольные часы. Пушистые кошечки сидели на диванах на специальных подушечках. На стенах висели пейзажи, написанные Михаилом Николаевичем, а в окнах сквозь уютный узор тюлевых штор рисовался контур университета. Приняв ванну, переодевшись во всё чистое, два подполковника, прошли к столу, где исходило слезой желтое сливочное масло на тарелочке, и серебряные сахарные щипцы как бы приглашали откусить от сверкающего, как снежная вершина сахарного конуса какую-то его часть. Были тут буженина, икра осетровая.

Старый дом коренных томичей ещё мог блеснуть перед гостями остатками прежнего благополучия. Из запотевшего графинчика мужчины налили по рюмке водки, и Анатолий Николаевич сказал:

– За что же выпьем? За возвращение? А ведь могли бы выпить за победу, если бы нас не предали.

– Пять миллионов погибших на этой войне россиян вопиют к нам: отомстите за нас, за украденную победу, за несостоявшийся парад в Берлине, накажите предателей! – воскликнул Гришин. За отмщение!

Вешний ветер врывался в форточки, и, залетая внутрь лежавшей на диване гитары, заставлял петь её трепетные струны. И долго, долго молчали подполковники. Каждый думал о своём. Анатолий Николаевич вспоминал отца, совместную с ним отправку на фронт. Отец не смог вынести позора отступления. Это было свыше его сил. И вот отца нет – есть холмик, рядом с могилкой деда. А сын бесславно возвратился в отцовский дом.

Потомственный дворянин и бывший доцент Технологического института Гришин вспоминал неудачную русско-японскую войну, в которой он принимал участие. А теперь ему пришлось пережить еще одно поражение! Что за рок? Что за насмешка судьбы? Тогда, японскую кампанию провалили бездарные царские генералы, теперь не дали побить врага большевики. И вспоминались окопы, засыпанные трупами, газовые немецкие атаки. Не струсили, стояли насмерть. И всё – зря. И водка не пьянила, не облегчала голову, а от выпитого становилось еще противнее и тягостнее на душе.

Гришин в тот же день уехал на свою загородную дачу в село Аникино. А через несколько дней порог дома Пепеляевых переступил еще один из братьев – Виктор. Окончив юридический факультет императорского томского университета, он работал в Бийске учителем. Должность, казалось бы, невеликая, но надо знать Пепеляевых. Виктор быстро стал одним из первых граждан маленького городка. Вскоре его избрали депутатом государственной думы четвертого созыва.

В семнадцатом году он стал комиссаром временного правительства в Кронштадте. Когда восстали большевики, матросы подняли на штыки представителя Керенского – адмирала Роберта Николаевича Вирена. Виктора Николаевича, как штатского, не тронули, лишь объявили ему, что он свободен от должности, ибо она упразднена. И вот он снова видел из окон родного дома крест на церкви томского университета, с другой стороны дома вскинула свой крест Преображенская церковь.

Анатолий Николаевич пригласил Виктора Николаевича съездить на дачу Гришина в село Аникино. После всех передряг и перипетий надо было вдохнуть сибирского хвойного воздуха, На томских взгорьях солнце подсушило глину, и там пробилась первая зелёная травка. Листки тополей и берез исходили зелёным клеем.

В церквях звонили колокола. Афиши на тумбах извещали, что в театральном кафе Василия Гранина ставят пьесу «Дочь каторжника, или царь иудейский». Сообщалось также, что спектакль этот будет идти с продолжением в течении пяти месяцев, и каждый раз после спектакля танцы будут продолжаться до трёх часов ночи.

– Я был там! Смотрел – «Смерть Антуанетты». Это какой-то пир во время чумы, – заметил Виктор Николаевич, протирая очки. – Представьте – гильотина. Главный герой палач Самсон. Панорама Гревской площади. Настоящие факела и барабаны. «Пусть железный меч равенства пройдёт над всеми головами!»

Падает нож, палач за волосы поднимает муляж окровавленной головы. Зал ревет. И после – танцы до утра… Ужасно…

А вот еще афишка. Это художник Казимир Зеленевский к революции приобщился. Недаром живёт он в доме по Тверской шестьдесят шесть, построенном в тысяча восемьсот девяносто девятом году. Это же число дьявола! Не зря Казимирчик в изъятом особняке Смирнова открыл сибирскую картинную галерею. Изо всех особняков волокли картины и мраморные скульптуры.

Между тем, мальчишки газетчики вопили:

– Пасхальный номер газеты «Знамя революции»! Сегодня отмечается 100-лет со дня рождения большевистского комиссара Карла Маркса! На тему святой пасхи и Маркса отозвался революционный поэт Петр Устюгов! Спешите купить газету! Спешите, а то будет поздно!

Анатолий Николаевич Пепеляев был в военной форме, но без погон. Виктор Николаевич был в суконной новенькой тройке, в сером плаще на голове его была мягкая серая шляпа, его пенснец поблескивали на солнышке. Перед выходом из дома он предлагал и своему брату полковнику надеть всё штатское, на что Анатолий Николаевич отвечал:

– Я военный, я родину защищал, чего мне прятаться?

Теперь, купив у мальчишки газету, он прислонился к рекламной тумбе и стал вслух читать стихи Устюгова:

ВЕЛИКОМУ МАГУ!

 
Ты первый нас позвал к борьбе с Ваалом!
Тобой осмеян золотой телец
Ты добрый друг, Учитель и Отец,
Судьбы слепой ты сбросил покрывало!
И солнце новое над миром встало -
Глухому рабству наступил конец!
Великий Маг, любимейший Мудрец,
Тебе плетём венки на перевале,
Твой дух встал снова над землей -
И новые пути перед зарей
Он указал измученным народам!
Волшебник, ты развеял злой туман!о
И пролетариям народов, стран
Открыл могучий, яркий свет свободы.
 

Дочитав это стихотворение, Анатолий Николаевич сказал Виктору:

– Удивительнейший этот революционный поэт! Похвалив Маркса, он в этом же номере газеты и на этой же странице отдает должное и Иисусу Христу. Вот послушай:

УТРО РАДОСТИ

 
Заря сияет с радостных небес,
И медь поёт о Светлом воскресенье:
Христос принявший муки, за ученье
Воскрес, во истину воскрес!
Долины, горы, шелестящий лес
Сияют в ярком новом озаренье
И больше нет в душе моей сомнений,
И жизнь прекрасна и полна чудес!
И льётся звон на солнечной дороге
От города, оркестр колоколов,
Поющих с радостной тревогой
Зовёт забыть кошмары черных снов.
Победный звон у ветхого порога -
И верю снова в Братство и Любовь.
 

– Оригинал! Оригинал! – похвалил поэта Анатолий Николаевич, выбрасывая газету в мусорную урну. – И как это у него ловко получилось! Всем сестрам – по серьгам. Но ведь господа товарищи граждане большевички, бога отрицают! Куда же редактор смотрел?

– Я этого не знаю, – отвечал Виктор, но думаю, что вон того извозчика можно подрядить отвезти нас за город. Эй! Кирюшкин! В Аникино!

Извозчик остановил свой экипаж возле тротуара:

– Грязновато еще, дороги не высохли, до Аникина повезу только за двойную плату, и желательно серебром, берём также – Екатеринки, Петровки.

– Ладно! Поняй! Будем тут торговаться! – оборвал его Анатолий Николаевич.

Крылья пролётки предохраняли седоков от грязи. Виктор Николаевич бережно закурил сигару. Светловолосые, голубоглазые братья были сильны и изящны, в них чувствовалась нерастраченная энергия, сила духа.

Проехали березняки, осинники, и смешанный лес сменился хвойным бором. Холмы, увалы, обрывистый берег Томи, нередко спускавшийся к воде скальными выступами. С детства знакомая обоим братьям, торжественная картина природы притомья, вызывала особенное волнение. Извозчик сказал:

– Господи! Среди какой красоты живем. И всё чего-то людям неймётся, то воюют, то враждуют, опомниться бы всем, да покаяться.

– Верно толкуешь Кирюшкин! – похвалил его Виктор Николаевич.

– Святая истина! – подтвердил Анатолий Николаевич.

Ближе к селу Аникину дорога пошла под уклон, тут открылись виды совсем уж фантастические по красоте. Глубокий каньон, на дне которого текла каменистая вертлявая речка Басандайка, весь порос пихтами, елями, кедрами, возле самой речки толпились черемухи, ивняки. Воздух здесь был прозрачен до звонкости. На вершине высокой скалы росла одинокая сосна, на верхних ветвях которой свили гнездо орлы.

К даче Гришина братья прошли по петляющей лесной тропинке. Сам хозяин во дворе разделывал на поленья смолистые

кедровые чурбаки.

– Добро пожаловать, дорогие гости! – воскликнул Гришин, отбрасывая топор. – У нас тут кедр старый свалился, так я его раскряжевываю гимнастики ради.

– Виктор Николаевич вернулся в родные пенаты? Рад! Очень рад! Я его сразу не узнал, возмужал, возмужал! Чем теперь занимаешься? Думе вашей конец в Петербурге? Удивляюсь. Ты после университета попал в заштатный городишко Бийск, учителем. Ну что за должность? Так, ерунда. И во что ты её сумел превратить? Стал предметом восхищения всего городского общества. И – гигантский прыжок из – маленького Бийска в столицу, управлять государством! Вот она, пепеляевская закваска! А что – теперь? Может, пойдешь по военной линии, как братья? Сейчас родине нужны солдаты.

– Ей нужны и политики! – отвечал Виктор Николаевич, чуть улыбаясь. Вот пример. В семнадцатом дума послала меня комиссаром временного правительства в Кронштадт. Когда восстали большевики, матросы при мне подняли на штыки представителя Керенского адмирала Роберта Николаевича Вирена, кстати бывшего томича, любившего и ценившего наш город. А меня не тронули, именно, как политика, и объявили мне, что могу идти на все четыре стороны. Но политика нельзя снять с работы, уволить от должности! Политик всегда при деле, даже если уволен от дела. Само это увольнение уже работает на его престиж. Ах, он там уволен? Значит, он нужен нам тут! Так рассуждают массы.

– И что же ты будешь делать?

– Посмотрю, какие политические силы в Сибири будут отвечать моим воззрениям, и примкну к ним. Я политик теперь известный и долго без дела не засижусь.

Пойдемте, пойдемте в комнаты, как раз и обедать станем!

Фронтон дачи Гришина, её наличники были щедро украшены резьбой. Искусные резчики вырезали вензеля в виде еловых ветвей и шишечек.

В доме вешалкой служили ветвистые оленьи рога, по полу и диванам были расстелены медвежьи шкуры, по стенам висели ружья, манки, и рожки. Всё это свидетельствовало о любви Гришина к охоте.

Улыбающаяся стряпуха внесла на подносе свежие куличи, крашенные яйца, графинчик с клюквенной настойкой:

Кушайте, дорогие гости, куличи я освятила сегодня в церкви! Кушайте гости дорогие! Христос воскрес!

– Воистину воскрес! – отвечал Анатолий Николаевич, крепко целуя стряпуху в уста.

– Эге! – воскликнул Алексей Николаевич, – вы не очень-то увлекайтесь!

Стряпуха вышла, щеки её порозовели. Гришин, наполнил рюмки, – давайте, братья, за Сибирь!

Выпили еще за дружбу, за общее дело.

Анатолий Николаевич взял яйцо, и сказал Гришину, – а ну, бери яйцо, давай стукнем, и посмотрим – чье расколется. А ты при этом желание загадай!

– Уже загадано, – сказал Гришин.

Стукнули. Раскололось яйцо в руке у Гришина.

Анатолий Николаевич улыбнулся:

– Я этим искусством еще детстве овладел. Мы на пасху крашенные яйца с горки катали. Чьё – до самого низа докатится и не разобьётся, тот и победил. Или стукались, вот как с вами. Я всё удивлялся: отчего это всегда цыганята в таком деле побеждают. Однажды они мне открыли секрет. Вытачивается из дерева яйцо, красится. Не отличишь от куриного, стукайся им, всегда победишь, надо только незаметно вытащить его из кармана. Теперь на каждую пасху с собой в кармане деревянное яйцо ношу, вот смотрите!

Анатолий Николаевич достал из кармана крашеное яйцо изо всех сил стукнул им по столу.

– Вот видите?

– Ай да обманщик! – укорил его Алексей Николаевич.

– Это что! – сказал Пепеляев, – меня цыганята еще одному делу научили. А как вы думаете, почему я всегда выигрываю в карты?

– Почему же? – воскликнули собеседники разом.

– Это большой секрет. Но вам, как хорошим людям, скажу, чтобы больше никому – ни слова.

– Никогда!

– Хорошо. Значит так. На пасху в ночь надо пойти в храм, имея в кармане колоду карт. Вы стоите и ждёте, как только священник воскликнет – «Христос Воскресе!» Надо стукнуть себя по карману, в котором лежат карты, и шёпотом сказать: «Карты здеся!» Сколько раз священник возгласит – «Христос Воскресе!», столько раз надо хлопать себя по карману и шептать. Зато потом, пока эта колода вся не порвётся, вы всегда будете ею выигрывать, поняли? А потом и с новой колодой надо всё повторить в том же порядке.