Текст книги "Прощаль"

Автор книги: Борис Климычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

18. ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ

Поезд, с которым граф Загорский выехал из Москвы, отправлялся ночью Ехавший в этом же купе господин сразу стал укладываться спать. Поэтому граф счел за лучшее тоже предаться Морфею. А когда проснулся, в окно заглянуло солнце.

Граф глянул в окно, увидел быстро убегающие в небытие перелески, берёзовые колки, и под монотонный стук колес в ушах графа зазвучал романс. И чувство радости и грусти охватило его одновременно. Так всегда бывало с ним в дороге.

Увидев, что сосед по купе проснулся, граф сказал:

– Неправда ли, что в таких поездках в человеке оживает атавистическое чувство, смутное воспоминание о тысячелетних поисках, о дальних кочевьях, обретениях и утратах.

Господин в ночной шапочке и атласном халате, сказал:

– Не задумывался над этим, а вы, кажется, поэт.

– Вы мне льстите! – сказал граф, – я всего лишь чиновник не очень высокого ранга в не очень большом губернском городе. Вы я вижу, весьма привычны к путешествиям, не забыли даже и шапочку, и халат.

Сероглазый крепыш потянулся так, что кости у него хрустнули, и ответил:

– Да, я езжу часто. И теперь еду довольно далеко, потому и подготовился.

– Я тоже еду не близко, – сказал граф, – может быть, даже дальше вас.

– Куда же именно?

– В Томск!

– По пути! – сказал сероглазый, – сообразим чайку. Чай помогает скрасить дорогу. Чаепитие – русская забава. Раньше, говорят, самовары в купе подавали.

– Я могу предложить кое-что кроме чая, – похвалился Загорский, – гаванские сигары, банановая водка из Сингапура, портвейн «Порто».

– Вот так скромный чиновник!

– У меня в Польше было много земель, теперь там немцы, а я переселился в Сибирь. Но имею богатых родичей в Швейцарии и Италии и в других странах. Я – граф Загорский Георгий Адамович, чиновник губернского правления.

Попутчик пожал ему руку, назвав себя:

– Следователь по особо важным делам Кузичкин Петр Иванович.

– Могу ли узнать, Петр Иванович, с какой целью едете в нашу глухомань?

– В вашей глухомани происходят дела, о которых давно не слыхивали в обеих российских столицах. У вас произошло уже шестое загадочное убийство. Кто-то прокусывает горло молодым особам во время любовных ласк, и высасывает кровь. И пока нет никаких концов. Преступника вроде нашли и даже осудили, а убийства продолжаются. Следователь Хаймович, видимо, пошел по ложному пути.

Ваш губернатор обратился за помощью к нам, в Москву. Теперь много людей гибнет на войне, и к этому привыкли. А вот такой случай, в таком далеком от войны городе, волнует и возмущает обывателей. И начальство вынуждено принимать меры.

– Я готов по прибытии в Томск содействовать вам всем, чем только смогу! – сказал Загорский. На столике появились портвейн, колбаса, собеседники приступили к завтраку. За успех вашей миссии! – поднял свой бокал Георгий Адамович!

– Спасибо! – ответил Петр Иванович, и спросил:

– А каково вам живётся в холодной Сибири?

– Вы знаете, совсем неплохо! Люди в университете – просто уникумы, редкой величины алмазы. Я со своей лёгочной болезнью, немало помотался по европейским курортам. Лечили меня известные во всем мире светила. И – никакого толка. А в Томске живёт профессор Михаил Георгиевич Курлов. Этот человек сотворил волшебство! Моя лёгочная болезнь стала отступать. Профессор создал общество «Белая ромашка». Именно по делам этого общества я нынче и ездил в Москву.

– Почему – «Белая ромашка»?

– Ну, может, символ чистоты помыслов. Весной новым членам общества прикалывают на грудь большую шёлковую ромашку с ярко желтой серединой, снежно-белыми лепестками. «Ромашка» эта достается тем, кто пожертвовал на дело борьбы с чахоткой хорошие деньги, или как-то иначе содействовал борьбе с этой болезнью.

Представьте. Всё в цвету: черемуха, сирень. А тут – оркестр, плакаты, доклады, в садах, на площадях, на базарах. Тут же раздают беднякам таблетки, мыло, дают советы, как лечиться.

Михаил Георгиевич курирует детский санаторий в прямостойном бору за городом, он читает бесплатные лекции сестрам милосердия в обществе «Красного креста». Из дворян. Такой, знаете, типичный русак. Беловолосый, голубоглазый. Изящен. Почти всегда – фрак, галстук-бабочка. Учился в Мюнхене и в Берлине, стажировался во Франции. Я ему буду вечно благодарен, ибо он по сути дела спас мне жизнь. Приедем в Томск, я вас с ним обязательно познакомлю. Да и со многими другими светилами. Кстати, Петр Иванович, не желаете ли вступить в общество «Белой ромашки»?

– Я не против, но я пока ничем не заслужил такую честь! – улыбнулся Петр Иванович, – вот уж поработаю в Томске, тогда видно будет. И вы говорите в Томске теперь много поляков?

– Много. Но еще больше их в Новониколаевске. Там теперь как бы сибирская Варшава. Весь город говорит и поёт по-польски. Всюду – конфедератки на проспектах.

– А чем же так привлек поляков сей город?

– Да он на основной железнодорожной линии, а Томск как бы в тупике, на ветке. Вот и осели в Новониколаевске. Надеялись, что русские удальцы быстро выбьют немцев из Польши, и можно будет ехать обратно.

– Значит, Новониколаевск перенаселен? А как обстоит с этим дело в Томске?

– Да вообще-то все квартиры и гостиницы набиты битком, за исключением разве сверх дорогих гостиниц. Таких, как «Европа». Впрочем, для вас, конечно, всегда найдётся хорошее жилье, я сам берусь всё устроить.

– Я не это имел ввиду. Я имел ввиду не жилье, а жульё. Жулья у вас много?

– Чего доброго, а этого хватает.

– И бандиты есть?

А как же? Место ссылки и поселения каторжников, а тут еще с запада понаехали толпы неизвестных лиц. На меня лично напали за городом, еле ноги унес, хорошо конёк в коляску запряжен был добрый. Будь лошадка поплоше, не беседовал бы я с вами сейчас. Но, конечно, в город приехало много достойных людей. Знаменитые поэты, музыканты, художники, певцы. Недавно Касторский пел, так полгорода на его концертах рыдало. И театральные труппы приезжают великолепные.

– Меня, Георгий Адамович, теперь интересуют не труппы, а трупы! – опять скаламбурил Петр Иванович, – так, что я начну с трупов, а если останется время, тогда и с труппами будем знакомиться. А вообще, я вам заранее благодарен за обещание поддержки. Поверьте, если вы пожалуете потом когда-нибудь в Москву, то я в долгу не останусь. Я вам оставлю свой адрес…

Собеседники вышли в тамбур, и задымили там ароматнейшими гаванскими сигарами.

19. В ДОМЕ ПОД КЕДРАМИ

Федька Салов, сидя в подвале за решеткой в арестантском отделении психолечебницы, всё время просился на прогулку. Иногда в подвал приходил профессор Топорков, тогда Федька падал перед ним на колени и говорил:

– Не сумасшедший я, вот вам крест святой! Я больше не рассказываю о том, что в раю был, мне это, может, приснилось. Да и вешался я же понарошку, за что же меня-то сюда определили?

– Ты пойми, – внушал ему Топорков, – лучше тебе сумасшедшим побыть, чем тебя осудят, как дезертира. Ты тут просто так сидишь, тебя щами дважды в день кормят. Кашу дают, чай с сахаром. А в каторге будешь ломом мёрзлую землю долбить, и кормить будут редко.

– Да уж лучше – в каторге, чем так, в подвале, света белого не видишь…

Однажды потребовалось собрать группу крепких телом больных для заготовки дров. И Николай Николаевич вспомнил о Федьке, тоскующем без свежего воздуха. Здоровенный же детина, вот где сила-то зря пропадает. Федька смирный, небось, не убежит, да ведь с охраной будет.

И на другой день Федька с десятью психами под охраной двух санитаров и одного вооруженного конвоира отправился в лесок на берегу речушки Керепети. Надо было свалить несколько добрых берез, раскряжевать и вывезти, пока еще снег не стаял, а дело уже шло к весне. «Вешние» дрова кололи всем миром, давали подсохнуть в кучах. Затем выкладывали в некотором отдалении от корпусов в аккуратные поленницы, чтобы за лето к новой зиме дрова высохли, как следует.

Ехали по лесной дороге на двух розвальнях, лошадки были запряжены сильные – немецкие битюги, такой на любую гору вытащит. Однако, быстрого бега от них не жди. То и дело обгоняли их крестьянские подводы, по случаю воскресенья, спешившие на базар по последнему санному пути. И психи, пуская сопли и слюни принимались вопить:

– Копеечку! У-у-у! Как мы без ума, так все – мимо. Убогоньким пирожка охота! Краюшки кус, сальца шмат! Куриное крылышко, коки-яйки. Вам бог на базаре удачу пошлёт! Ну, хоть – картошек пару! От вас не убудет, а бог-то он видит всё!

Федька заругался на дураков, а конвоир ему сказал:

– Пускай! Они дураки, но они не дураки. Небось, ты и сам не прочь будешь пожрать в лесу-то на свежем воздухе!

Федька вник:

– Христьяны! – присоединился он к хору просителей, – нам на психе жрать не дают! Впору собственное дерьмо лопать! Кишка кишке кукиш показывает, и хрен собачий сулит! Как послушаешь своё брюхо, словно в нем летает муха! Пожальтесь!

– Ты што орёшь-то! – возмутился конвоир, – да тебя за такие слова в тюрьму надо!

– Ну вот! Всем можно орать, а мне нельзя?

– Надобно думать, чего ты глаголешь, али ты и вправду дурак?

Федька обиделся, замолчал.

Но как до деляны доехали, то выяснилось: насобирали целый сидор всякой всячины, больше подавали картоху, да ржаной хлебушек, но кто-то и творожком угостил, какие-то добрые люди не пожалели бутыль самогона. Сумасшедших русские люди почитают близкими к богу. Таким не подать – грех.

– Ну что, – сказал конвоир Осип Федосеев, сначала выпьем, закусим, а тогда уж вы и пилы возьмёте в руки.

Всем не терпелось выпить, и все дружно согласились. Выпили, закусили. Закурили. Федосеев сказал:

– Тут заимка рядом, там можно самогону выпросить. Нам конвоирам, по нашей службе это не положено. Полных дураков туда посылать нельзя. Толку не сладят, да еще заблудиться могут. А пошлем-ка мы за самогонкой Федьку Салова.

Вот тебе, Федька, денежки, но ты их сразу не вынимай, попробуй за так бутылок пару выпросить. А уж если там народ неподатливый будет, тогда купи. А вы, мужики, выберите березы потолще, да начинайте валить потихоньку. Ты, Степан, догляди, чтобы наши психи… тьфу! – хотел сказать – больные, как нас Топорков Николай Николаевич учит их называть – клин правильно забили. Посмотри, чтобы дерево кого не прибило. Ну, начали! А ты, Федька, одна нога здесь, другая – там!

– Да! Может, до той заимки шагать да шагать! Лес густой, а ну как – волки! Да кто живёт на заимке – еще неизвестно.

– Кто живёт? Известно – крестьяне! Да не засиживайся там!

– Не учи ученого!

Федька зашагал по тропе, вилявшей среди вековых кедров, пихт и елей. Лес был темный и мрачный. Но Федьке было весело. Сам он крестьянскую работу и жизнь забывать стал. Работа крестьянская – известно. Гни хребет от зари до зари. Да и живешь в грязи в невежестве. Упадешь на полати, а уж вставать пора. Хватит, поковырялся в назьме вилами. Устроился в городе, хватило ума. Вот от армии, от фронта и то отвертелся. Дураком признали. И кормят, и работать почти не заставляют.

Тропинка то пропадала, то вновь оказывалась. Федька оглядывался, теперь уж не деревья были вокруг, а сказочные великаны. Кедры упирались ветвями прямо в небеса. Сплошная стена хвои. Где тут заимка? Да и есть ли вообще? Заблудился что ли?

И вдруг увидел в просвете меж деревьев ручей, а возле него дом, обнесенный высоким забором. Из трубы дым идёт, значит, варят что-то, пекут, ядрёна в корень!

Толкнул калитку – заперто, собака во дворе залаяла, но из дома никто не вышел. А забор-то! Мать твоя была бабушка! Федька подпрыгнул, подтянулся на руках, мягко спрыгнул, оглянулся. Собака была здоровенная, но привязанная цепью к будке. Он понял: привязали, чтобы не мешала в нужник пройти. Значит, не одни хозяева дома, а с гостями. Ишь, увлеклись, не слышат даже, что собачонка беспокоится.

Федька смело ступил на крыльцо, слышно было: в доме гармошка наяривает, и люди песни орут. Гуляют! Вот и не слышат ни собаки, ничего. Ну что ж, прекрасно! Полицию забоятся. Самогоном откупятся. Эх! И сам напьётся и своим лесоповальщикам принесет!

Федька рывком отворил дверь, из горницы выглянули две кучерявых головы и что-то звонко выкрикнули, оглядываясь в горницу. Тотчас на пороге показался странного вида мужик. Федька хотел, было, обратно выскочить из избы. Ведь мужик тот был совершенно голый и поросший шерстью, как большая обезьяна, которую Федька однажды видел в зоопарке. На голове у нагого незнакомца была бескозырка. На черной ленте было начёртано «Варяг». И роста в мужике было много, и руки, как бревна, как у борца циркового. Только видел Федька и понимал, что никакой это не борец, никакой – не матрос. У мужика глаза были наглые и страшные рубцы-шрамы под глазом и через всю щеку до самого рта. Казалось из-за этих шрамов, что мужик одной половиной лица всегда смеется.

Но мужик не смеялся, он перехватил руку Федьки со словами:

– Чего задницу чешешь? Видишь я – голый. Айда в горницу… Смотри – гармонист тоже голый. Да у нас все – голые, чего же ты один будешь одетый?

– Я насчёт самогону, я бы купил бутылку… – заговорил Федька, пытаясь, отступить обратно в прихожую.

– Дам самогону, сперва пальто и штаны и всё прочее сними. Эй, Васёна! подай бутыль да стакан, али не слышишь, гость самогону требует!

Подошла Васёна, она была в чем мать родила, только через плечо у неё было закинуто полотенце, другим концом которого она прихватила бутылку. Известно, деревенские женщины всегда подают бутылку, прихватывая её полотенцем. В левой руке Васёна держала надетый на вилку ядрёный белый пласт солёной капусты.

Федька вынужден был принять стакан с самогоном из её рук, в то время, как здоровенный этот «облезьян», как его мысленно окрестил Федька, сдирал с нежданного гостя пиджак и штаны. Федька чувствовал – вырваться не удастся. Его раздевали как ребёнка. Этот длинный, сняв с Федьки штаны, ловко обшарил карманы, подержал на ладони несколько монет. Однако же ничего не сказал, деньги положил обратно в Федькин карман, а всю одежку сложил стопкой на комоде.

«Будь, что будет!» – решил Федька, и выпил стакан самогона. Принял от Васёны вилку с капустой, закуска так и захрустела у него на зубах.

– Меня зовут Цусима! – сказал «облезьян», – запомнил? Айда теперь в другую горницу!

– Мне только самогону купить! – напомнил Федька.

Даром дадим. Всё дадим. Вот тут тебе будет игра! – сказал Цусима, указывая на диван, на котором сидело шестеро девок. Четверо были нагие, как Васёна, а на двух были нижние рубахи.

– Вы это! Занавес-то откройте! – приказал им Цусима – «облезьян», – гость играть станет.

Девки тотчас приподняли рубахи.

– Вот начинай с любого края. На каждой канонерке должен немного покачаться. На которой канонерке твой снаряд взорвётся – твоя навек.

– Но это, но я же… только самогону хотел, – залепетал Федька, подозревая какой-то подвох. Он заметил в боковой комнате еще трёх мужиков, один из них был почему-то одетым и с бритвой в руке.

– Ты вот что! – крикнул Цусима, – поспеши. Тебя дамы ждут! Они обидятся, что ты отказываешься, а уж что тогда будет, не поручусь!

– Я это. Я воды нынче много пил, и пива! Мне отлить сходить, тогда уж. Терпеть нет никакой возможности.

– Ну, сходи отлей! – согласился Цусима, только быстро! Сам понимаешь! Стой! Ты куда штаны хватаешь? А ну брось! Беги, как есть, быстро отливай, небось, не замёрзнешь.

Совершенно голый, Федька выскочил во двор, собака дёрнулась на цепи, свирепо рявкнула. Федька махом одолел забор, и помчался, ударяясь о деревья, даже кожу на боку ободрал, потом ему стало не только страшно, но и холодно, и обидно. Он забыл обратную дорогу, но и на заимку возвращаться не мог. И чувствовал, что выбьется из сил, и замёрзнет в этом чёртовом лесу. И бежал, и бежал, сам не зная – куда.

20. ВО ТЬМЕ ЭМБРИОНАЛЬНОЙ

Есть у людей деньги, нет денег, всё равно им хочется где-то собраться вместе. Показаться друг другу. Богатые похвастают своим богатством, бедные – честностью, умом, да мало ли чем? Каждый хочет со стороны казаться лучше, чем он есть на самом деле. Хочет и всё тут!

Общественное собрание давно стало в Томске таким зданием, куда люди стремятся. Но не всех принимают, а иных за какую-нибудь бузу, за неприличие выдворяют из этого дома, кого временно, кого совсем.

Иным сюда вообще нет ходу. Было так, что опального писателя Станюковича сюда не пустили, как политически неблагонадежного. Он давно ссылку отбыл, уехал, но обиду затаил, написал о том, что томичи в общественном собрании друг другу откусывают носы. Клевета, конечно! Никто никому ничего не откусывает. Картины по стенам – подлинники, творения великих голландцев, фламандцев, итальянцев и французов. Китайские вазы с живыми розами. Позолоченные стулья, хоть и дворцу царскому подстать.

Игровые кабинеты, буфеты, ресторация. Театральная зала. Всё, как в Европах: зеркала, фонтаны, всё сверкает, искрится и пенится, как шампанское.

Иннокентий Евграфович Кухтерин, царствие ему небесное, на спор выдул подряд семь бутылок шампанского. Выдул, спускаться в подвальный этаж к туалетам ему было недосуг, он выскочил на балкон общественного собрания. Стал писать с третьего этажа красивой мощной струей, но с высоты до земли струя добиралась в виде дождевой капели. Шла внизу по панели дама в мехах, чует сверху каплет дождь, не по сезону теплый. Глянула вверх – мать моя родная! Это и не дождь вовсе. Заметалась дама, стараясь из под капели уйти, где там! Кеша свой шланг направляет, как хочет. Дама кричит:

– Мерзавец! Нахал! Подличина!

А Иннокентий Евграфович сверху так вальяжно и добродушно:

– Мадам! Не извольте беспокоиться, туча в моих руках, куда захочу, туда дождик и направлю!

Ну, Иннокентий, известно чудил. В ресторане «Медведь» однажды закусывать изволил. И по обыкновению своему выпил изрядно. Официант подбегает на цыпочках:

– Чего еще изволите, ваше степенство?

– Ничего, – говорит, – сыт! Проделайте мне дверь рядом с моим столиком, да велите к этой двери экипаж подать.

– То есть как? Это же капитальная стена!

– Ну, а я капитально за всё заплачу! Проделайте дверь да побыстрее! Я не хочу выходить через ту дверь, через которую – все!

И явились каменщики и скоренько сделали дверной проём, через который Кеша вышел, ни на кого не глядя. В другой раз этот озорник, сказал крестьянам, которые ехали с возами сена на базар:

– Поворачивайте все за мной, я покупаю всё ваше сено!

И поехал в пролёточке на гору Каштак, где было пустое, лысое место. Там он сказал:

– Теперь из всех сорока возов смечите мне большой стог! За это я дополнительно заплачу.

И пошла тут невиданная работа. Сметали крестьяне такой огромный стог, какого никогда не видели нигде на свете. А Иннокентий приказывает:

– Вы его хорошенько вилами причешите, а то абы как – сделали!

Те стараются, а он всё недоволен:

– Правый бок выпирает. Вы мне сделайте стог, ровный, как пасхально яичко!

Сделали. Взял он у приказчика бидон с керосином, полил на сено, а потом спичку кинул, и заполыхало во всё небо!

Крестьяне, конечно, обложили Кешу матом. Некоторые даже плакали. Добра-то сколько пропало! Трудов-то! Но и сказать нечего – за всё заплачено!

Нет теперь Кеши. Его брат Александр правит фирмой тихо и спокойно. И купцы, которые имеют билеты на вход в общественное собрание, такие стали франты, что их не всегда от профессоров отличишь. Правда, в крови что-то от прежних замашек осталось. Пришли вроде вечер музыки и поэзии в себя впитать всеми порами, а всё тянет их в буфет, тянет в игорные кабинеты.

Профессора чинно беседуют в курительной комнате, не всё им в своих квартирах читать стихи и концертировать, надо посмотреть современную молодёжь. Много едет в Томск людей с Запада, обожжены огнем войны, заражены новой европейской модой. И в музыке, и в литературе. Конечно, до Томска докатываются только отголоски.

Гадалов приехал в коляске, запряжённой орловскими рысаками, вышел, оглянулся. Смирнов Иван Васильевич подкатил к крыльцу на «огненной колеснице». Машина «Форд» из самой Америки доставлена! Стоит, как десять табунов лошадей. Спереди к машине музыкальная труба приделана, на мундштук трубы надета резиновая груша. Шофер грушу три раза нажал, труба трижды на всю улицу крякнула. Машина остановилась, обдав крыльцо сизым дымом.

Гадалов поморщился:

– Фу! Всю улицу провонял! У меня рысаки аж на дыбы встали! Охота тебе, Иван Васильевич, на такой вонючке кататься, лошадей и детишек пугать? Гляди – взорвёшься!

– Машина на ходу шевяки хозяину под нос не мечет, а с лошадьми это случается. Между прочим, у меня от думы билет имеется на право езды по городу, целых двести целковых заплатил. И не взорвусь! В Америке все деловые люди на машинах ездят!

– Это еще неизвестно! Ты сам там не был. А мы видели фильму, как ихние ковбои скачут на лошадях. Значит и там без лошади не обойтись. А уж если ты любишь форс, то так и скажи.

Они вошли в общественное собрание, Гадалов оставил жеребцов на попечение кучеру, а Смирнов машину – поручил шоферу, который был похож на марсианина, в кожаном шлеме с огромными очками, в кожаной куртке и штанах, в кожаных же перчатках с раструбами. Около машины тотчас собралась огромная толпа томичей, разглядывая машину со всех сторон. Некоторые ложились на землю и пытались увидеть машинное брюхо.

Войдя в буфет, где в огромном аквариуме, не мигая, глядели на посетителей красные и желтые рыбы, приятели увидели там черно-седого арендатора гостиницы Анри Алифера. Он сидел один, за столиком, который почти весь был заслонён пальмой.

Друзья прошли за столик поближе к буфетной стойке и стали ругать француза. Ни один человек их не смог бы понять, потому что говорили они по-китайски, причем говорили, свободно, бегло. Они выучили этот язык в молодые года во время коммерческих вояжей в Китай. Нынче же поддерживали в памяти китайскую речь, посещая слободку Ли Ханя. Китайцы хвалили их за чистоту произношения. И вот теперь они воспользовались знанием непонятного для остальных языка.

– Когда человек пьёт один, это сволочь, а не человек! – сказал Смирнов.

– Еще какая сволочь! – поддержал его Гадалов. И ты заметь: нос, как у коршуна, глазки черные, острые, черно-седые волосы длиннее, чем у иной бабы.

Смирнов сказал:

– Слушай! А не он ли кровь высасывает из баб, горла им прокусывает? Ты погляди на него – как есть вурдалак!

Гадалов стукнул кулаком по столу и ответил:

– А ведь точно! Там парнишку сопливого поймали, для отвода глаз. Этот французский кровосос, наверняка следователю на лапу дал! Вот почему он второй месяц нам карточный долг не платит! У него ведь в гостинице хороший доход, а не платит гад! За пальмой прячется!

– А давай-ка мы его напоим, как следует, как говорится, до положения риз, да прикажем поместить в камеру должников? Согласен? – спросил Смирнов приятеля.

– Заметано!

Гадалов подозвал кельнера:

– Три кружки пива с музыкой и вяленого омулька на столик за пальмой!

Кельнер умчался выполнять заказ, а Гадалов со Смирновым подошли к содержателю гостиницы:

– Пардон, мусье! – как говорится, – один в поле не воин, а три – число святое, оно же Троицу обозначает.

– Я не хотел пить! – ответил Алифер, – я и в карты не хотеть. Я думать, смотреть эти приезжие люди, можно ли приглашать в концерты гранд-отеля? Какой тут есть стихи и песни, какой тут резон?

На стол были поставлены три литровые кружки, в них пенилось светлое томское пиво. И стоило взять кружки в руки, они начинали тихо, но точно наигрывать мелодию гимна «Боже царя храни». Гадалов и Смирнов пили и подпевали гимну. Алифер медлил, устало моргал черными глазками.

– Пей, Антанта! За государя императора, мать твою в бабушку!

Алифер вынужден был взять кружку. Это была только затравка. Затем на столике появилась водка, выпили за Пуанкаре, за всех родственников французского президента, за всех братьев русского царя, затем за всех великих княжон. Кончились княжны, стали пить за членов российского и французского правительств. Алифер уже еле ворочал языком:

– Не надо водк! Не надо пив! Не надо тост! Нет резон!

Гадалов позвал дюжих лакеев:

– Берите сего господина, тащите, куда покажем, получите на чай с коньяком!

Лакеи быстро потащили Алифера вниз по лестнице. В подвале было много коридоров, разветвлявшихся, заводивших в неожиданные тупички, к откидным столикам и банкеткам, к малым игорным столам, к курительным комнатам. К туалетам. Причем на двери дамского отделения был изображен велосипед, а на двери мужского – поднявшая одну ногу ушастая собачонка. И человек впервые попавший сюда. Мог бы подумать: а то ли это, что мне теперь нужно?

Алифера приволокли в темный тупик, где не было ни одной электрической или керосиновой лампы. Один из лакеев зажег свечу и при её свете Гадалов большим ржавым ключом отпер толстую железную дверь. Алифера втолкнули в комнату без окон, похожую на пещеру, закрыли дверь, повернули ключ.

Гадалов и Смирнов поднимались по лестнице наверх к концертной зале, тихо беседуя на китайском языке. Теперь они могли вслух гадать: сойдет Анри с ума к утру или же нет? Камера, куда посадили господина Алифера, была непростая. В стену, обращённую к великой реке Томи, были вмазаны особенным образом бутылочные горла. Стоило подуть с реки ветру, в темной, холодной камере поднимался жуткий стоголосый вой. Уже немало должников сошло в этой камере с ума. А один вообще умер. Но карточные игроки держали это в страшном секрете. Ставки в общественном собрании были большие. И к этому месту очень подходила известная пословица о том, что трусы в карты не играют.

Ну и хорошо, если Анри сбесится. Тогда его запрут на психу. Вот тогда-то и выяснится, он ли действительно загрызал бедных красавиц из румынского оркестра, и прекрасных томских барышень? Ведь если Алифер будет изолирован, а убийства не прекратятся, то значит, он был не при чем.

Жестоко? Может быть. Но купцы считали, что карточные долги надо платить. Если человек долги не платит, его и жалеть нечего. Да и вообще души в этом французике было мало, размаха…

Ни Гадалов, ни Смирнов не обратили никакого внимания, что за ними давно уже наблюдал господин в приличном, но скромном костюме, приятной, но не броской наружности. Господин этот следовал за ними всюду, но глядел на них лишь краем глаза, а если они оборачивались, то господин этот исчезал за пальмой, за колонной. Он видел всё, что они делали, слышал всё, о чём они говорили, оставаясь незамеченным. И в зале он занял место в последних рядах партера, в стороне от настенных светильников, так чтобы видеть всех, а его самого видели бы немногие. Это был Петр Иванович Кузичкин. Билет в общественное собрание он купил по документам нижегородского купца первой гильдии Фёдора Ивановича Самсонова. И никого это не удивило. Куда деваться богатому деловому человеку вечером в чужом городе? Конечно же, идти в общественное собрание! Но Кузичкин был разочарован тем, что эти проклятые купцы говорили на каком-то тарабарском языке. Он только мог догадываться, что это или корейский, или – китайский, Кузичкину было грустно, потому, что он не знал ни того, ни другого.

А в зала уже до отказа заполнилась празднично одетой публикой. Тихий гул прокатывался по рядам. Все ждали чего-то необычайного. Должен был выступить какой-то фронтовой офицер, душка, красавчик, израненный, талантливый, как бог, с дивными стихами.

Сначала оркестр пожарников сыграл вальс «На сопках Манчжурии», это было не ново, но задало нужный настрой. Публика примолкла. В зале погас свет, где-то в центральном проходе застрекотал аппарат, и по белому полотну экрана забегали тени. Вот механик подкрутил объектив, добиваясь резкости изображения, и стало ясно, что это летят цеппелины, идут страшные, как движущиеся железные дома, танки. А вот солдаты, куда то бегут и почему-то хватаются за горло. Ага! Солдаты надевают противогазы и становятся страшными круглоглазыми чудищами. «Газ! Газ!» – идёт гул по рядам и кажется, что в зале стало душно. Какая-то дама упала в обморок. Но аппарат перестал стрекотать, в зале стало чуть светлее, открылся занавес. На сцене стоял граф Загорский, в смокинге, с галстуком-бабочкой на шее.

– Господа! – сказал граф Загорский, – суровые лапы войны обняли и терзают земли Галиции, польские, югославянские земли. В это время, когда мы тут в безопасности в светлом зале дышим духами, где-то люди вдыхают газ и умирают в страшных муках. Я не поэт, господа, у меня нет слов. Я скажу, что у обеих выходов из зала сейчас установят два вазона. Когда после концерта будете выходить из зала, бросьте в эти вазоны, кто, сколько может в пользу славного русского воинства. А теперь слово поэту! Подпоручик Геннадий Голещихин!

И тогда в круг света, прихрамывая, вошел кучерявый, голубоглазый подпоручик в новом мундире, с белым Георгиевским Крестом. Он обвел зал строгим взглядом, чуть запрокинул голову и стал читать:

 
Из этих боев не выходят живыми,
Одеждою трупов, как скорлупою
Засеяв поля и ногами босыми
По лестнице смерти, взойдя над землёю,
В астральном пространстве – феерии духа,
В пространство астрала идут батальоны,
Туда, где гуляет железная вьюга,
В которой, сгорая, пылают знамена.
Вращенье земли – электричества сила
Заставит утихнуть смертельные стоны.
И в небо уходят, идут лёгкокрыло,
Уже неземные идут батальоны.
 

Подпоручик картинно поклонился, щёлкнул каблуками. Зал взорвался овациями!

Жалко было молодого человека, опалённого боями, раненого.

– Россия! Государь император! Православие! Мы победим! – мужские голоса. И женский, звонкий, все эти голоса перекрыл:

– В астральном пространстве – феерии духа! Как это сказано! Ах, как сказано, боже ты мой! Поручик, вы – гений!

На сцене поставили стул, и граф Загорский, взявший на себя роль конферансье вывел и усадил на этот стул молоденького слепого баяниста.

– Выступает Ваня Маланин!

– Выборный баян! Марковы делали! – шепнул Гадалов Смирнову.

Слепец всей пятерней пробежал по клавишам, и знакомые мелодии народных песен оказались изумительно полными, и потрясающими душу.

– Глубоко копает чёрт! – выдохнул Смирнов. По-нашему, по-русски!

– Ну вот, а ты на американской машине приехал! – укорил его Гадалов.

– А-а! Причем тут машина!

Ведущий тем временем сделал приглашающий жест и на сцену вышел человек в синем плаще до пят, в кружевном жабо, его рыжее и скуластое лицо контрастировало с нарядом. Загорский объявил:

– Сейчас вас ознакомит с новым движением в литературе поэт Леопольд Калужский

Детина басом запричитал:

– Вы не заметили, а мы пришли! Мы запредельные, живем вдали. Вы мыши тихие, в глуши, в траве, поэзой трахну вас по голове!

И новый человек стал читать сильно подвывая:

 
Палёной водкой полон серый дом.
И серый дым упал на пол палёный,
Где сочиняет кучер палиндром
От шала палого шальной и опалённый,
И пенится в бокале шалый пал,
Змеёй шипящею скользит по палиндрому
И кучер занемог, и кучер пал,
На серый дым, что стелется по дому
И возвращенье к памяти его
К исходу сна и тьме эмбриональной.
И льётся пал, и больше ничего
В картине этой экзистенциональной.
 

– Ни хрена не понял! – сказал Смирнов, и оглянулся на сидевших неподалеку профессоров, может те поняли? Профессора сидели спокойно.