Текст книги "Прощаль"

Автор книги: Борис Климычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

16. ФАМИЛЬНАЯ СКОРБЬ

Где-то гремела война, но её грохот докатывался до Томска лишь стуком инвалидных костылей на томских мостовых, да возрастанием базарных и магазинных цен. Манасевич-Мануйлов и Матильда Ивановна с первыми морозами отбыли в Петербург, хлопотать на самом верху пирамиды за тех, кто за хлопоты заплатил. А кто и как платил, и за что, всё это выдохнули паровозы вместе с клубами морозного пара. Вообще в сильные морозы в Томске стоит туман. Как бы в тумане растаяла и эта удивительная пара. Но некоторые следы пребывания всё же оставила.

В Валгусовской библиотеке состоялось собрание местного отделения союза русского народа. Раздавали новым членам привезенные Манасевичем-Мануйловым специальные значки.

Среди членов ячейки было много грузчиков, извозчиков, мелких лавочников. Были хмурые мужики, только что вышедшие из тюрьмы. Были некоторые местные бакланы. Среди них и Аркашка Папафилов, с гордостью нацепивший новый значок. Шли такие разговоры:

– Краснофлажники после 1905 года приутихли, а ноне опять подымают головы. Всё студенты, всё евреишки проклятые! Сколько их лавок разбили девятьсот пятом, девятьсот шестом, а они, смотри, новые магазинищи понастроили больше прежних. Не иначе немцам нас продают. Ох, креста на них нет! Христопродавцы! Манасевич-то господин – друг самого Григория Ефимовича, к царю-батюшке ходил, тот ему так и сказал:

– Чуть чего – громите!

Саввушка Шкаров в девятьсот пятом году немало побил очкариков, выскакивавших из горящего здания театра Королева и железнодорожного правления. Савва этот пограбил еврейские аптеки так, что теперь купил скобяную лавку. Он развивал каждый день свою и без того чудовищную силу тасканием ящиков с железом. Подняв большим пальцем двухпудовку, он сказал:

– Чуете? Силёнка есть! Защитим государя от изменщиков и шпионов. Не только пархатых, но и полячишек будем бить. Они наворовали там, в Польше золотишка из разбитых банков. А все деньги нашим русским потом заработаны!

Долго, кто как мог и как умел, ругали всяких врагов, внешних и внутренних, пели: «Боже царя храни», собирали деньги в пользу инвалидов войны, а также для помощи вдовам и сиротам.

В то же самое время на Войлочной заимке за речкой Ушайкой в доме Бабинцева проходил всероссийский съезд мазуриков. Понятно, что блатяки и знать ничего не знали о союзе русского народа. Они пытались создать свой союз. И съехались сюда паханы, люди в законе. Съехались и воры разных специальностей, чтобы показать свое искусство.

Как всегда почётом пользовались опытные карманники. А они подразделялись на множество категорий. Кто-то работал только вдвоём, – ширмачи, а кто-то – только в одиночку, – щипачи. Один потрошил карманы, прикрывая лицо жертвы пышным букетом, другой отвлекал внимание клиента другим приёмом. Разных методов можно было насчитать несколько сотен.

Татарин Ромка, например, срезал у барынь ридикюли, одновременно подвешивая к ремешкам ридикюля «куклу», то есть матерчатый узелок с песком, по весу примерно соответствующий срезанной сумке. Барыня потом еще некоторое время ходила с этим «подарком». Прохожие начинали смеяться, тогда она и обнаруживала, что ограблена. Случалось, что Ромка ради шутки накладывал в свой подкидной узелок дерьма. И приглашал урок наблюдать, как он прицепит такой узелок вместо сумки самой модной барыне в магазине второвского пассажа.

Томские воры могли многим похвастать перед приезжими.

Здесь в доме Бабинцева собирались на сходки воры самых разных специальностей. Такие, как Аркашка, работавшие на бану[2]2
  На бану – на вокзале, (воровской жаргон).


[Закрыть]. Были поездные воры. Они считали высшим шиком ограбить едущего в поезде офицера. Для этого стягивали со спящего сапоги. Но не совсем, а лишь наполовину. Затем надо было взять чемодан данного офицера, разбудить его и сказать: «До свидания». Он вскакивал и тут же падал. Пока полусонный офицер разбирался со своими сапогами, вор выбегал в тамбур, отпирал тамбурную дверь специальными ключами и спрыгивал с поезда на ходу с чемоданом в руке.

Специальная воровская комиссия выезжала вечерним поездом из Томска и ехала до станции Тайга, до которой поезд шел четыре часа. И где-то в пути экзаменуемый вор проделывал вышеописанный трюк. Работу томского поездного вора комиссия признала отличной.

В горнице Бабинцева было поставлено чучело, одетое в пиджак и брюки, с карманами, полными денег, и увешанное колокольчиками. И нужно было обокрасть это чучело, так чтобы не звякнул ни один колокольчик. Придумали это, конечно, не сами. Слямзили из известной картины «Школа воров».

Вместе с другими мазуриками выступил и Аркашка Папафилов со своей подручной девчушкой Кристинкой. Он и сюда успел! Союзнародовский значок Аркашка пока спрятал в карман. Настоящим ворам запрещается носить какую-либо форму и вступать в какие-либо организации. А уж если человек в армии служил, или в пожарниках, такого воры со своей сходки сразу бы на пинках вынесли.

Бандита Цусиму на свой собор воры не пригласили. Настоящие воры бандитов как-то недолюбливают. Вообще воры с Войлочной заимки жили с бандитами в соседстве, общались, устраивали совместные вечеринки и картежные игры. Но на всероссийский воровской сходняк приглашать бандитов было неуместно.

Аркашка пришел в воровскую компанию с девчушкой, и показывал не только захват чужих чемоданов, а еще удивительнейшие карточные фокусы, за что и получил от воровских старейшин поощрительную премию. Выбрать единого пахана на всю Россию не удалось. Выработали такую формулу: «Ростов-папа, Одесса-мама, а Томск их скребанный сынок». На съезде было много поляков-марвихеров, карточных шулеров, они потребовали присоединить к девизу такую фразу: «А Варшава его – родная тетя». Москву и Петербург, несмотря на протесты столичных представителей, решили вообще не считать, потому что они там все «шибко умные». Действительно, чего в столичных городах не воровать. Там всегда можно укрыться от крючков, а фраеров там не мерянное и не считанное число. А вы попробуйте воровать в Томске, где люди все сами – или ссыльные, или беглые, или отбывшие каторгу бывшие кандальники! По всем этим причинам избрали четырёх главных: дядю Костю из Ростова, дядю Петру из Одессы, дядю Васю из Томска, и дядю Казю из Варшавы. Хотя дядя Казя был вроде как беженец, и жил теперь в Томске временно, на птичьих правах, но надо было уважить польский народ.

Конечно, не обошлось без выпивки, Войлочная заимка место живописное, здесь маленькие домишки теряются в деревьях и кустарниках, речка, овраги и холмы придают округе живописный вид. Воры наслаждались общением, хвастовством, рассказами о разных хитрых делах и случаях. Играли в карты по-крупному.

С речью ко всем обратился дядя Петра из Одессы, он, между прочим, сказал:

– Каждый, кто ворует, должен устремляться стать честным вором. Ге! Это как говорят у нас в Одессе, просто, как баклажан! Честный вор никогда мешки грузить у порту не станет, и лопату в руки не возьмёт. Честный вор не променяет нашу воровскую малину, ни на какую маруху, не прилипнет к её тыльному месту по гроб жизни. Честный вор, если проиграет в карты, обязательно заплатит, или пусть хоть утопится у Черному мори! Да что я вам тут долго буду балакать? На меня гляньте, и вы увидите того честного вора! Всё!

В эту зиму афиши на круглых тумбах и газетные объявления приглашали томичей в общественное собрание на концерты знаменитого солиста императорских театров Владимира Касторского. Многие воры тоже пожелали услышать знаменитый «бархатный» бас. Скупиться не стали, купили втридорога места в центре второго и третьего ряда, где обычно сидит местная знать.

Сначала выступил Николай Морозов – писатель, поэт, астроном, народоволец-бомбист, отсидевший в крепости двадцать лет, большой друг Потанина. О его жизненном и творческом пути рассказал сам великий сибирский просветитель.

Потанин стоял на сцене уверенно, непринужденно. Костюм самый простой, брюки не глажены, воротник пиджака задрался. На голове – колтун, бородка – клинышком, широкий нос, маленькие глаза – за круглыми очёчками в простой оправе. Однако же аудиторией овладел мгновенно. Гадалов, Попов, Смирнов, Голованов, Валгусов и другие богатеи смотрели на него с некоторым недоумением. Странный человек. Из казаков, а по службе далеко не вышел. По степям и горам зачем-то лазил, а золотишка, вроде, не нашел. Денег не накопил. Бунтовал. А в городе его многие уважают. За что?

Когда Григорий Николаевич сказал, что недавно Морозова избрали профессором томского технологического института, сидевшие в зале воры бурно зааплодировали. Дескать, этот человек тоже сидел в тюрьме, значит, он нам сродни!

Григорий Николаевич сошел со сцены в зал, сел в первом ряду. На сцене появился знаменитый бомбист с женой, которая сразу же села за беккеровский рояль.

Морозов читал звёздный цикл стихов, а жена при этом играла на рояле. Воры мало чего поняли, потому что речь шла о туманностях Андромеды, о глубинах Вселенной. На всякий случай похлопали поэту-бомбисту, когда он принялся кланяться. Уважали за то, что против закона пошел, дескать, в этом мы схожи.

Морозовы исчезли, а на сцене возник элегантный антрепренер и рассказал о творческом пути певца Касторского, о его многочисленных заслугах, о том, что сам царь ему пожаловал серебряный сервиз со специальными монограммами. По словам антрепренера, выходило, что Владимир Касторский первый в мире певец, после Шаляпина и Карузо.

Наконец появился и сам со своим столичным аккомпаниатором-евреем. Касторский запел, и сразу стало ясно – да, голос! Но еще было и огромное чувство в его исполнении. Оно приводило сидящих в зале в трепет. Когда Владимир Касторский исполнял элегию Массне, то на глазах у зрителей, и у самого певца были слёзы.

Потом свет в зале и на сцене стал меркнуть, и в полутьме зазвучала ария Мефистофеля из оперы Шарля Гуно.

 
Люди гибнут за металл…
Сатана там правит бал, там правит бал,
Сатана там правит бал, там правит бал!.
Люди гибнут за металл.
 

Касторский гневно и страшно рассмеялся, шёлковый просторный плащ взмывал за спиной певца, как черные крылья, и казалось, что вместе с дьявольским хохотом изо рта Касторского вырывалось пламя. В зале многие ощутили ужас.

В антракте томские меломаны профессора и некоторые купцы переговаривались удивленно. Гадалов сказал Второву:

– Я слушал Касторского в Петербурге, в Москве, в Томске он тоже поёт не впервые, но такого чувства, такой подлинной грусти и тоски и гнева в его исполнении я прежде никогда не слышал. Что с ним случилось?

Второв пожал плечами.

Воры слышали этот разговор. Аркашка Папафилов шепнул своим:

– А ведь я у этого певца увел на бану[3]3
  Бан – вокзал. (воровской жаргон).


[Закрыть] чемодан, а в том чемодане был и тот самый сервиз, о котором говорил этот кучерявый антрепренер. Да еще – фамильное серебро, фотокарточки каких-то женщин в серебряных оправах. Вот почему у него в голосе – настоящая тоска.

Дядя Костя спросил:

– Сервиз-то уже замыл[4]4
  Замыл – продал. (воровской жаргон).


[Закрыть]?

– Да нет, я его себе оставил, больно хорош.

– Отдай! – сказал дядя Костя.

– Потом когда-нибудь! – сказал Аркашка Папафилов, – а то я отдам сервиз, а он петь станет плохо. А я буду ходить на его концерты, пока он не уедет из Томска, наслаждаться буду. А перед отъездом ему в гостиницу этот сервиз подбросим.

– Хорошо придумал! – похвалил Аркашку дядя Костя, – лакшово[5]5
  Лакшово – прекрасно. (воровской жаргон).


[Закрыть]! Я думаю, даже и в Ростове таких толковых воров совсем немного…

17. СЛАДКОГО ЗАХОТЕЛОСЬ

Шел апрель 1916 года. На Почтамтской и на Миллионной улицах все магазины закрылись. В окнах магазинов Гадалова, Голованова, Смирнова и других купцов помельче были вывески: «Сахару нет, и не ожидается».

Толпы бурлили возле главных магазинов города. Были тут рабочие немногочисленных томских фабрик и заводов, работники типографии Макушина, некоторые служащие, много женщин. Слышались крики:

– Кровопийцы! Наши мужья и сыновья гибнут на фронте, а

нам даже сахару к чаю не дают!

– Ломайте двери! У них есть на складе!

– Ломайте! – надрывался Аркашка Папафилов, – крокодилы! Эксплуататоры! Изверги трудового народа!

Воры всегда появляются в толпе во время подобных заварух, вдруг, да и удастся чем-нибудь поживиться.

Тут же был и Саввушка Шкаров, на груди у него висела ладанка, в которой была зашита бумага с таким текстом:

«Настоящим удостоверяется, что Савва Игнатьевич Шкаров является русским патриотом, и имеет благославление Григория Ефимовича Новых на уничтожение всех врагов Российского престола и православия. Что и удостоверяется.

Манасевич-Мануйлов».

Савва по утрам крестился двухпудовкой не менее двадцати раз. Руки у него были такие, что мог лом согнуть. И хоть он и сам был собственником, всегда был не прочь пограбить чужое добро. Он просунул пальцы под железные шторы на окнах, поднатужился и сорвал их. Тут же булыжниками вышибли толстое бемское стекло. Аркашка одним из первых влез в бакалейный магазин Голованова. Сразу кинулся к кассе. Чёрта с два! Пусто! И никаких товаров в витринах или на полках. Вот проклятые купчишки! Всё предусмотрели. Аркашка схватил с прилавка весы – пригодятся, правда, гири куда-то попрятали. Да некогда тут разбираться, надо ноги уносить, пока конная полиция не подоспела. Аркашка выскочил с весами в проулок, и только его и видели.

Ваня Смирнов в это время ехал в лёгкой коляске по весенней грязи в сторону психолечебницы. В кармане на случай у него лежал револьвер, в большом крокодиловой кожи портфеле были две черных бутылки с французским вином, несколько колец колбасы, белый хлеб. Ваня ехал навестить несчастливого дружка своего, Колю Зимнего. Его обвинили в страшном убийстве, потом признали невменяемым и отправили в эту самую лечебницу.

И вот – показались строения больничного городка в сосняках и кедрачах. Кучер осадил коня возле парадного входа. Молодой Смирнов сбросил пальто на руки подбежавшему швейцару, и поднялся по лестнице к кабинету профессора Топоркова. Попросил сестру милосердия доложить.

Через минуту профессор Топорков уже встречал Ваню на пороге своего кабинета.

– Иван Иванович! Дорогой! Какими судьбами? Неужто вас заинтересовала медицина?

– Не называйте меня с отчеством, Николай Николаевич, молод ведь еще. Я приехал к другу. у вас находится Коля Зимний, мы с ним дружны, что с ним, как его здоровье?

– Ну, можно сказать, что он относительно здоров, мы его наблюдаем. Вы хотите с ним встретиться?

– Не только встретиться, но прокатиться по бору на извозчике.

– Покататься вам с ним, к сожалению, не придётся, он ведь у нас находится в арестантском отделении, под охраной, и выпускать его оттуда нельзя. Вас туда я могу проводить, и беседуйте с ним, сколько душе угодно!

– Но Николай Николаевич, Коля ни в чем не виноват, я ручаюсь, на него возвели напраслину.

– Ну, ручаться ни за кого нельзя. Бывает так, что человек что-то сделает в состоянии аффекта, потом сам ничего не помнит. Бывает, на людей затмение находит. Болезнь такая.

– Эх! Николай Николаевич! Болезнь! Вы слышали, что еще двух жительниц Томска постигла судьба Белы Гелори? Нет? Ну, так я вам скажу. Два дня назад нашли еще одну девушку из румынского хора, с такой же ранкой на шее, обескровленную. И сегодня нашли служанку Ковнацких, умерщвленную всё тем же способом. А между тем Коля Зимний сидит у вас под охраной. Он не отлучался в эти дни из лечебницы? Нет? Так как же всё это объяснить? Вы и теперь будете считать Колю виноватым?

– Обвинять и оправдывать – дело суда и полиции. Мое дело лечить. Коля сюда направлен по решению суда.

– Николай Николаевич! Дайте же вы ему подышать свежим воздухом! Отпустите на прогулку, под мою ответственность, хотите – расписку напишу?

– Но, Иван Иванович, вы меня ставите в затруднительное положение. Если Зимний поедет с вами кататься и сбежит, мне никакой вашей распиской не оправдаться.

– Да не сбежит он! Я его успокою, расскажу, что и после его заточения, случаи нападений на женщин продолжаются.

– А вот это ему говорить нельзя! Ни в коем случае! От этого его болезнь только обострится.

– Да нет у него никакой болезни! Я же знаю.

– Этого никто не знает, – сказал профессор, – психические отклонения могут быть у совершенно здоровых людей. В сущности, все люди – психи и шизофреники, только в разной степени.

– Эта ваша теория только подтверждает, что Коля – нормальный человек.

– Ладно, уговорили, разрешу я вам с ним покататься по бору, только про новые убийства вы с ним не говорите, дайте честное слово.

– Даю.

Уже через минуту они забрались в коляску. Коля отвык от свежего воздуха, отвык от своей обычной одежды. После больничного халата ему было странно надеть костюм и пальто. Он втягивал голову в плечи, словно ждал удара, согнулся, обвис, словно из прежнего бодрого и стройного юноши вытащили стержень.

– Вот мы и встретились! – сказал Ваня. – Я бы заехал к тебе и раньше, да папаша меня торопил с подготовкой к свадьбе, всех загонял, и мне не давал ни минуты роздыху. Давай-ка, там вон на скамье садовой закусим, я прихватил всё, что нужно. Может, вино тебя взбодрит.

Они прихлёбывали вино из черных бутылок, жевали колбасу и ситный.

– Ты женишься и ты будешь счастлив, и я тебя поздравляю! А я конченый человек, псих, дурак! На мне пятно на всю жизнь, да я, может, и сгнию в этих стенах… – заговорил Коля, когда вино произвело некоторое оживляющее действие.

– За поздравления спасибо! – Ваня. – Но эта свадьба совсем не кстати, мне и жениться вовсе не хочется, только воля батюшки.

И теперь я очень хочу помочь тебе. И есть у меня все основания думать, что скоро тебя отсюда отпустят. Может, я в тот момент буду не в городе, может, меня батюшка по делам за Урал пошлёт… Так вот… возьми этот бумажник… Тут столько денег, что ты сможешь жить достойно.

– Но на мне пятно на всю жизнь, меня нигде не примут в службу!

– Это, кажется, поверь мне, я знаю, обстоятельства, ты скоро будешь полностью оправдан.

– Как хоронили Белу?

– К чему тебе? Её не вернешь, ты молод, ты встретишь еще женщину. Хоронили её хорошо. Два румынских оркестра, мужской и женский, скрипки так и разрывали сердца на части. И провожали весьма достойные люди, в том числе сам арендатор второвской гостиницы господин Алифер!

– Ну, спасибо тебе, Ваня, за то, что навестил, а деньги я не возьму. И дело не только в том, что я не смогу потом отдать долг, но куда же я дену эти деньги в тюремном подвале за решеткой?

– Я отдам бумажник Николаю Николаевичу Топоркову, а в день выписки он тебе его вручит. Ты не веришь, что тебя скоро выпустят? Не сомневайся ни минуты! Я знаю.

– Ты – знаешь. А я своей жизни впереди не вижу. Когда я был мальчиком-грумом однажды на досуге забрел я на Вознесенское кладбище. Ты помнишь, какие там роскошные усыпальницы богаческие. Плачут над склепами ангелы, всё сияет позолотой, чудными витражами. Надписи сплошь в стихах: «Прохожий не топчи мой прах, я – дома, ты – в гостях». И барельефы высечены из белого и черного мрамора. Белый ангел и черный, а меж ними душа, она так растеряно смотрит. И маленькая такая, контуром обрисованная, непонятная. Я кладбищенского сторожа спросил – отчего, мол, душа-то такая жалкая. Тот сторож, спившийся священник бывший. Очень затейливо говорит. И он сказал мне, мол, кто видел душу? Никто. Вот она и контурная. Она знает, что ей предстоит предстать перед судом, потому и напугана. Почему она маленькая? Она – душа, ей тело не нужно, она маленькая может вместить в миллионы раз больше чем тело! Вот! Так сказал!

А я нередко после в пантеон этот приходил. Дивно! Тут богачи. А вдоль ограды древние казачьи захоронения. Простые высоченные кресты. Запомнилась фамилия Волшанинов. Почему? Не знаю. Может, волхвы в ней слышатся. А дальше – еврейское кладбище. Те, чудаки, ветки сосен так постригли и подвязали, что они стали на пальмы похожи. Ну, какие же пальмы в стране сорокаградусных морозов? А еще дальше – утопленники и удавленники отдельно похоронены. И вот там-то я и услышал эту кукушку. И попросил её прокуковать мой век. Она враз умолкла да и кинулась мне в ноги, так стремительно, что я отскочить не успел. Ударилась о мои колени, вспорхнула и расхохоталась, как женщина. Ну, птицы так не умеют смеяться. Я думал – где-то женщина в кустах притаилась, обшарил всё вокруг – никакой женщины не увидел. Вот и думаю иногда: почему эта кукушка именно в том месте кладбища встретилась? Почему мне век куковать не стала, а рассмеялась человеческим голосом и исчезла? Может, и я стану утопленником или удавленником? И, возможно, скоро?

– Брось, Коля! Это – нервное. Ты столько пережил, смерть любимой женщины, ужасное обвинение, тут как в расстройство не прийти? Но теперь-то всё будет хорошо, поверь мне…

Они вернулись в назначенный час в клинику. Конвоир отвел Колю в подвал, а Ваня прошел в кабинет к Топоркову. И оставил у него деньги, для передачи другу в день выписки.

– Вы так верите в его скорое освобождение? – спросил Топорков.

– Как в то, что солнце завтра обязательно взойдёт на востоке.

– Что ж, я этому тоже буду рад! И солнцу! И выздоровлению Коли Зимнего, и вашей женитьбе, которая, как я слышал, на днях состоится.

– Да, и я знаю, что вы папой тоже приглашены на свадьбу. И буду рад вас там видеть.

Возвратившись в город, Ваня увидел бежавшего по улицам мужика с мешком на горбу, за мужиком гнался городовой, размахивая револьвером:

– Стой, кому говорю! Стой, стрелять буду!

Мужик только добавил ходу. Тяжело дышавший городовой дважды выстрелил. Мужик продолжал бежать, но из образовавшейся в мешке дырки тонкой струйкой сыпался сахар, и сахарный след вилял в разные стороны, сообразно с бегом мужика. Было видно, что сахарная струйка сперва побурела, затем покраснела. Мужик бежал вс медленнее, потом упал.

– Что происходит? – спросил Ваня, остановив пролётку возле городового.

– Головановский склад подломили, сволочи…