Текст книги "Прощаль"

Автор книги: Борис Климычев

5. БЕДНЫЙ ФЕРДИНАНД

В газетные полосы всё чаще стали вторгаться непонятные вести с Балкан. И однажды грянуло: «Застрелен в Сараево эрцгерцог Франц Фердинанд. Австрия объявила войну Сербии.» Через какое-то время стало известно, что из тяжелых пушек обстреляли Белград.

Если какие тетушки до этого вздыхали: «Бедный Фердинанд! Такая душка, судя по портретам!..» То тут уже пошли иные разговоры. Братьев славян обижают!

Не успело и лето минуть, а в типографии Макушина сосредоточенные наборщики и печатники всю ночь готовили новый экстренный выпуск газеты. И уже рано утром второго августа 1914 года по центральному томскому базару носились мальчишки-газетчики с истошными воплями:

– Экстренно! Касаемо всех! Германия объявила войну России! Усатый кайзер играет с огнем!

На базаре шарманщики всё еще наяривали: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!». А история требовала уже новых песен. И они не замедлили явиться. Вести в газетах пошли одна другой чуднее. Власти решили Переименовать Петербург в Петроград, нечего столице немецкое имя носить, если немцы оказались такие бяки!

На Тверской возле штаба полка выстроились взводные запевалы перед ними стоял со скрипкой старичок Благовестов, рядом со старичком два полковых барабанщика – с малыми барабанами, и один – с большим. Барабанщики задавали ритм, старичок-скрипач выводил мелодию. По приказу генерала Пепеляева происходило разучивание марша сибирских стрелков. Автора не знали. Слова были народные, и музыка была неизвестно чья, но весела и энергична.

Первая шеренга певцов держала перед собой листки с тестом марша. У этих солдат сзади к рубахам приколоты листки с текстом – для последующей шеренги. Так было во всех пятнадцати шеренгах певцов.

Генерал Николай Михайлович Пепеляев стоял на крыльце и тоже держал листок с текстом. Марш – дело не шутейное. Вот какие строки были в листке:

МАРШ СИБИРСКИХ СТРЕЛКОВ

 
Из тайги, тайги дремучей,
От Амура от реки
От Байкала грозной тучей
Шли на бой сибиряки.
Их сурово воспитала
Молчаливая тайга,
 Бури грозные Байкала
И сибирские снега.
Ни усталости, ни страха,
Бьются ночь, и бьются день,
Только серая папаха
Лихо сбита набекрень,
Эх, Сибирь, страна родная!
За тебя ль мы постоим,
Волнам Рейна и Дуная
Твой привет передадим
Из тайги, тайги дремучей,
От Амура от реки,
От Байкала грозной тучей
Шли на бой сибиряки.
 

Как раз прибыл на каникулы из Петербурга из своего военного училища сын генерала Анатолий. Теперь он стоял возле отца и подпевал славному маршу. Когда репетиция кончилась, Николай Михайлович сказал сыну:

– Как ни жаль, но совершенно очевидно, что твоя учеба нынче прервётся. Ты будешь теперь познавать военную науку на практике, как и многие молодые россияне.

Тревога тронула души и простых томичей. Слово «война» несет в себе наиболее грозный и страшный смысл для тех, кто не командует полками, дивизиями, а если и пойдёт на войну, то будет под пулями ходить, или гнить в окопах. А дома семьи станут затягивать потуже пояса. Но русский человек не привык прятаться за чью-либо спину! Надо, так надо!

А газеты и плакаты в те дни принялись проклинать врага и призывать к сплочению. И как тут было не откликнуться на эти призывы всей душой?

В кинотеатре Иллюзион-Глобус, размещавшемся в Доме науки Макушина состоялся показ фильма различных видов спорта, снятый членами сибирского фотографического общества: «Зимняя охота на медведей».

Вот – мы! Ничего не боимся!

А телеграф донес вести из столицы о том, что там толпы разбивают магазины, владельцы которых – немцы. Телеграмма была шифрованная. Весть была строго секретная: только для губернатора, начальника жандармерии, и начальника охранного отделения. Казалось бы уж эти люди должны уметь хранить секреты.

Многие томичи тут же дружно принялись переименовывать гостиницы, рестораны. Пивной ресторан Густава Флеера «Вена» переименовали в «Модерн». Гостиница Берлин стала Версалем.

С Алтая пришла весть, что где-то над речкой Бахтармой пролетали два немецких самолета, летели, летели и растаяли. Словно их не было никогда!

Крестьянка Богородской волости Секлетинья Забарина пошла по ягоды на болота, да увидела вдали над болотом ярко освещённую избу, летевшую по небу в сторону Оби и скрывшуюся где-то в бору. Ни дать не взять немецкий шпионский цеппелин. Да ведь как в такую даль смог залететь? Даль говорите? А у нас на иных заимках немецкие поместья устроены. Ясно! Говорят, один такой цеппелин над деревнями российские деньги крупного достоинства сбрасывал. А тут вдруг на базаре цены вверх пошли, крупчатая мука стала из продажи исчезать. Вот они немцы-то что творят!

Возле хозяйств немецких поселенцев стали днем и ночью ходить мужики в шататском, но с военной выправкой, и все выглядывали чего-то. На всякий случай в университете некоторые ученые немцы стали уверять, что они евреи. Мало ли что – фа-милии-то всё равно похожи. А евреи воспряли духом. Теперь уж не они во всем виноваты, что ни случись, а проклятые немцы! Так им и надо! В Томске вдруг невесть откуда возник еврейский театр под руководством режиссера Карского, с популярной пьесой «Гер Гамер фун Левен».

Город удивила еще одна новость. В расквартированную в Томске четвертую роту двадцать пятого резервного батальона, пятого полка, зачислена кавалер-девица Мария Бочкарева-Фролкова. С личного разрешения его Императорского Величества Николая Второго! Простая крестьянка, говорят. Томские солдаты зовут её Яшкой. Девка, а вот идёт за Родину биться!

Да разве впервые такое на Руси? Грамотные люди, небось, все читали про девицу-кавалериста Дурову. Но всё же странно было. Ведь девица-кавалерист воевала против Наполеона. Нашествие

было! Теперь же – совсем иные времена.

Богатые люди, Второв, Смирнов, Головановы, Кухтерины, Гадалов и все прочие принялись жертвовать деньги в фонд победы. В то же время припрятывали ценности, мануфактуру и зерно до поры. Вот уж взлётят цены – тогда…

Генерал Пепеляев перед отправкой на фронт пошел с сыновьями на кладбище мужского Алексеевского женского монастыря, чтобы навестить могилу своего отца, а их дедушки. Надо на родную могилу венок возложить, попросить, чтобы отец и дед их благословил на ратные дела.

На кладбище было безлюдно, только на все голоса заливались щеглы, чечётки, синицы. Возле древних могильных плит зеленела ласковая травка. Вот сторона, где хоронили полицейских, судейских и разных чиновников юстиции. Там была простая гранитная плита с надписью:

МИХАИЛ ГРИГОРЬЕВИЧ ПЕПЕЛЯЕВ

Надворный советник

Томскаго губернскаго правления

2 октября 1891 г.

Михаил Григорьевич был интеллигентным тюремщиком. Молодым офицером прибыл он в Томск из Петербурга, чтобы послужить этому городу и оставить ему своё немалое потомство. В Доме Пепеляевых в рамочках висят вырезки из старых газет. В одной газете напечатано стихотворение Михаила Григорьевича, в другой сообщается: «Поручик Николай Михайлович Пепеляев с успехом был занят в спектакле драматического общества…»

С годами дослужился он до больших чинов. Статский советник. Если правда, что после человека остается душа, то душа бывшего помощника тюремного инспектора теперь конечно бы порадовалась. Сын Николай – генерал, внук Анатолий тоже военный, другой внук Виктор пошел по учительской стезе, Михаил – художник, но мечтает о военном поприще. Передались по наследству и любовь к военному делу, и к искусству. Недаром все Пепеляевы рыжеваты, видно, это сам бог войны Марс окрасил их своей огненной краской.

В кафедральном соборе был молебен во славу русского оружия. И полки, стоявшие возле собора сняли фуражки и крестились. Затем под рёв оркестров двинулись пешим маршем к вокзалу Томск-Первый. За полками бежали женщины и голосили, бежали ребятишки и кричали. Генерал Пепеляев с семейством ехал на вокзал в колясках. Потом на вокзале долго грузили в специальные вагоны лошадей и артиллерийские орудия. Усаживались в красные телячьи вагоны нижние чины.

Генерал-майор Николай Михайлович Пепеляев расцеловал супругу, дочерей, крепко пожал руки, остававшимся в Томске младшим сыновьям, и, взяв под козырек, на мгновение замер, глядя на Томск. Как много здесь оставалось. Суматошные праздники, с елочными огнями, с маскарадами в общественном собрании, под стоголосые вздохи оркестра. Кошевка уносящая в метель, когда под медвежьей полостью находишь нежную руку. Поцелуи весной в кипении сиреней и черемух, стихи, расставания и встречи. Умер отец, родились и подросли дети. Так много облетело с листьями, белыми метелями, с тройками, с рождественскими открытками, запахом духов «Шанель» со звоном бубенцов и праздничных колоколов…

Наконец беготня на перроне прекратилась. Важный и толстый начальник вокзала подошел к большому медному колоколу и с большими паузами трижды ударил железным языком по медной щеке колокола. Тоскливый звук погасил сразу все остальные, посторонние звуки. Начальник вокзала сделал своё дело и приложил руку к фуражке. Тотчас засвистели на вагонных площадках поездные кондукторы, свидетельствуя, что путь к сражениям и победам открыт, а может быть это и путь – к смерти.

И колоколу, свисткам, и всем, всем уезжающим, и провожающим пронзительным трубным голосом прокричал паровоз, и задорно ухнул клубами пара, и дёрнулись с места колеса. Они закрутились, сперва, как бы нехотя, потом всё быстрее, и быстрее. И снова на перроне, как бы опомнившись взревели медные трубы, и взлетели к небу волны плача и стенаний.

6. КРАСНЫЕ САПОГИ С КИСТОЧКАМИ

Однажды во второвский универсальный магазин пришла покупать сапоги Бела Гелори, улыбнулась Коле Зимнему заговорщицки:

– Я вас знаю, я часто вас вижу. Еще недавно вы были нежным, как амурчик с пасхальной открытки, а теперь вас уже усы пробиваются.

Николай невольно покраснел, у него даже голос перехватило от волнения, спросил:

– Чего изволите?

– Какой серьёзус-формалиозус! Изволю примерить сапоги, но только не нужно грумов! Примерьте мне их лично. Ведь мы же, как это по-русски? Живем по сосядству!

– По соседству.

– Вот я и говорю. Снимите с меня сапожки! – поставила она ногу на бархатный пьедестальчик. Николай стал на колени, как перед божеством. Обтянутая французским шёлковым чулком нога явила ему идеальную форму.

– Мне нужны красные сапожки, должно быть легко и прочно. Есть у вас красные сапожки с кисточками?

– Красные, но без кисточек.

– Не важно! Кисточки можно пришить от старых сапог. У них износились только подошвы. Когда каждую ночь танцуешь до утра – за месяц подошва сгорает, как на пожаре! Сгорает, как ваши милые щёчки.

Коле было очень стыдно, что он краснеет, но чем больше он стыдился, тем больше краснел.

– Ничего! Если молодой человек стесняет, это – хороший.

Наконец Бела выбрала сапоги.

«Вот и всё! Кончился чудный сон!» – грустно думал Коля, – сейчас она уйдёт, я не посмею ей ничего сказать, я мямля, рохля, я никчемное существо, да и что я могу ей сказать? Засмеётся, или еще хуже, выругает!..

Но, она сунула ему в карман бумажку, перехватила его руку, и сказала заговорщицки:

– Хорош сапог! Я довольна! Уйду, потом читай, и решай!

Она ушла. Он зашел в закуток в подсобном помещении и прочел:

«Венецианская ночь», понедельник, 9 вечера, нумер тринадцать! Буду тебя научать!»

И он прошел вечереющими проулками по Акимовской на Бочановку, где были эти самые номера. Здесь речка Ушайка делала большой извив, образуя нечто вроде озера, заросшего лилиями и осокой. Деревянный дом, в котором размещалась «Венецианская ночь», одной своей стороной нависал над водой, опираясь на витые столбы. Вечером меж этих столбов скользили лодки с девицами и кавалерами. В мансардах были устроены висячие сады. Летом в открытые окна наносило запах цветов и речной свежести.

Всё тут было загадкой, как и встретившая его на пороге номера Бела, в лёгкой кружевной накидке, через которую просвечивала нагота.

После он не раз спрашивал её, зачем она заказывает именно несчастливый тринадцатый номер?

– Вся жизнь есть – несчастье! – однажды ответила Бела. Два искорка летят во тьме и скоро гаснут…

С тех пор он ждал понедельников, он молился, чтобы время от понедельника до понедельника шло быстрее. Он не опасался, что об этих свиданиях узнают. Обслуга номеров приучена была хозяевами гостиницы держать такие визиты втайне.

Для него всё происходящее было чудом, колдовством.

Он вспомнил, как однажды Ваня Смирнов взял два билета в ресторан гостиницы «Европа», как они уселись за угловой столик, пили удивительное вкусное вино, и ровно в двенадцать на эстраде вспыхнул свет, появились красавицы в румынской одежде, зазвучала мелодия.

Впереди всех была Бела Гелори. Она играла на скрипке, дирижировала ею, пела, притопывая красным сапожком. Мелодия дойны была просторной, как молдавская степь, а внутри неё капризным чёртиком бился ритм. Если закрыть глаза, можно было представить, как сияет над холмами и виноградниками южное солнце, как дёргается на ухабах молдавская повозка с кучей чумазых ребятишек.

– Правда ли говорят, что ваш румынский оркестр наполовину состоит из цыганок? – спросил Коля.

– Среди моих девушек есть молдаванки, украинки, русские, еврейки, а цыганка – лишь я одна, да и то на треть. Мой папа был чистым румыном, а мама – наполовину цыганкой. Они возили контрабанду, их лодку потопили пограничники на Дунае. Они погибли.

Я воспитывалась у тетки у Кишенеу. Мы не любили друг друга. Однажды я прочла в Петербургской газете, что господин Анри Алифер набирает хористов для новой гостиницы, построенной в Томске, собрала смелых девушек, и мы двинулись в путь. У тетки я ходила в обносках. Здесь я в своём хоре – главная. Мне нравится, как загораются глаза у слушателей. Иногда они рыдают от моей музыка, так их пронимает. Может, это плачет вино, но мне всё равно приятно.

– Я тоже сирота! – сказал вдруг Коля, – но я даже не знаю, кто мои родители. Меня грудного оставили на крыльце приюта зимой, и я чуть не замерз.

– Ты – не сирота! – ответила Бела Гелори. – я твоя мама! – возьми в рот мою грудь…

Очнувшись после ласк, Коля задумался. Как же будет дальше? Что? В краях Белы Гелори бушует война. Коля – младший приказчик и получает гроши, а она привыкла к роскоши. Но он на ней женится. Он будет много работать, учиться.

Он ходит в Дом физического развития. Там сейчас созданы курсы для юношей мечтающих о военной службе. Борец Бейнарович учит парней вольной борьбе и поднятию тяжестей. Прапорщик Никитенко, вернувшийся с фронта без ноги, учит их ползать по-пластунски и стрелять из винтовки. Скоро Коля достигнет призывного возраста и попросится на фронт. Вернется с фронта он обязательно офицером. И женится на Беле. А что? Она всего на двенадцать лет его старше. И выглядит очень молодо.

7. КОНОПЛЯ НА ОРЛОВСКОМ

Там, где Орловский переулок от улицы Алтайской поднимается в гору почти отвесно, всё вокруг заросло ивняками, ягодниками, кустарниками, лопухом и крапивой. В одной из оград прилегающей к Монастырскому лугу китаец в синем, расшитом пунцовыми тюльпанами халате, в остроносых золотых туфлях и соломенной шляпе, полулежит в гамаке, укрепленном меж двух тополей, посматривает на дюжих, голых и потных мужиков, которые, как оголтелые, бегают по плантациям конопли. Иногда китаец вынимает изо рта трубку с длинным янтарным чубуком и покрикивает:

– Ваня маленько шибче ходи-ходи! Маленько, маленько шибче!

Мужики уже изнемогают, но продираются сквозь заросли высокой конопли из последних сил. А когда мужики уже совсем обессиливают и валятся на землю, китаец в гамаке, делает знак другим китайцам, одетым попроще. Те подходят к мужикам со скребками и берестяными туесами, начинают соскребать с голых спин и животов пропитанную потом коричневую массу, умещая её в туеса.

– Щекотно! Мать вашу за ноги! – кричит длиннопатлый верзила.

– Это тебе, Федька, не в раю с райскими красавицами шампань пить! – кричат ему товарищи. – Небось, больше тебе такого праздника сроду не будет!

Мужики вспомнили Федькины рассказы, как однажды он уснул возле базарного моста пьяный и Бог перенес его в рай, и какое там было райское блаженство.

Главный китаец, которого зовут Ли Хань, тайный выборный

китайский старшина, говорит грузчику Федьке Салову:

– Маленько курить дам– дам, и маленько будешь в раю! У меня рай тута-тута! – ударяет Ли Хань по карману.

Не всякий прохожий, заглянув в усадьбу, смог бы понять, что тут происходит. А дело было простое. Чтобы снять с конопли опиумную пыльцу не было лучше способа, чем гонять по конопле, какую-нибудь скотину, пока она не вспотеет. Тогда пыльца станет прилипать к потной коже. Потом зелёновато-бурый мёд соскребут со шкуры и всё! Можно гонять по конопле лошадей. Но это дорого, да лошади чересчур плантации вытаптывают. Ли Хань придумал гонять по конопле базарных грузчиков. Они целыми днями таскают на горбу тяжеленные мешки и бочки из паузков, так чего бы им после тяжелой работы немножко не развеяться? Побегают час-другой и получат по стакану разведённой ханжи, китайской самогонки то есть. А если приучить их опиум курить так целыми днями будут бегать за одну самокрутку.

В стране сухой закон. Его Величество Николай Второй приказал: по случаю войны – никаких крепких напитков. Гимнастикой заниматься, тогда побьём кузена Вилли. Он пожалеет, что тронул Россию!

На большом базаре хитрые поляки в европейских котелках, модных черно-белых штиблетах, пе стрых галстуках продают трости, со специальным изгибом, чтобы можно было носить, согнув руку в локте. Трости внутри пустотелые. И туда входит как раз бутылка водки или бутылка коньяка. Внизу у трости – медный наконечник-колпачок. Придешь домой, открутишь его, и – ваше здоровье! Ясно, что цены на трости высоки. Ясно, что, которая – с коньяком – дороже. Хотя могут и обмануть, могут такую трость подсунуть, в которую просто вода налита.

А у Ли Ханя – без обмана. В сухом законе ничего про коноплю не сказано. К тому же китайцы друг друга не выдают, у них есть своя особая конспирация, которую посторонним не разгадать. У них и администрация своя, законы свои, налоги свои, хотя и живут в чужой стране.

Население Томска возросло в несколько раз. Понаехали беженцы из Галиции, Польши, и бог знает еще откуда. Еды с собой они не привезли, а привезли деньги. Было среди них множество аристократов, которые привезли еще и золото, и зашитые в одежду бриллианты. Знатные люди, грамотные, но мест в губернском правлении, либо еще где-то для них не было. Не хватало жилья, даже все нежилые подвалы и чердаки были заняты. На базаре шла уже совсем другая торговля: цены утроились, удесятерились, и продолжали расти. И случилось так, что старинный сибирский губернский центр вдруг заговорил с сильным акцентом, а то и вообще – не по-русски! В толпе мелькали многоугольные шапочки, обозначавшие многогранность польской души.

В эти дни торговля во Второвском пассаже не прекращалась, но продавали больше за золото, а также и за драгоценные камни. Только безделицу какую-нибудь вроде рожка для обуви можно было купить за деньги.

Николаю Зимнему и еще нескольким молодым приказчикам поручено было получить в багажном отделении станции Томск-1 несколько тюков мануфактуры. Наняли на соседнем базаре дюжих грузчиков, в том числе и Федьку Салова, который всё еще всем встречным поперечным рассказывал о своём кратковременном пребывании в раю. Двинулись на двух тарантасах к вокзалу.

Багажное отделение оказалось закрытым на обед. Николай прошел в буфет, чтобы выпить квасу, и вдруг увидел там Аркашку Папафилова. Бывший сосед Николая по общежитской кровати, давно уже исчез из общежития и из магазина. И не было от него никаких вестей, где живёт, чем занимается. Сейчас Николай искренне удивился, тому, как переменился Аркашка. Он возмужал. Теперь это был солидный господин в дорогом костюме и с большой сигарой в зубах. Аркашка отпустил пышные усы, они были густо нафабрены, а кончики их лихо закручены вверх.

– Как ты? Где? – спросил его изумленный Зимний. – Вижу, что живешь небедно, чем кормишься в наши трудные времена?

Аркадий выпустил струю дыма, который странно припахивал горелой тряпкой, и сказал, похлопав ладонью, по стоявшему возле ноги ярко-алому чемодану, – вот этим и кормлюсь!

– Как? Делаешь чемоданы? – опять удивился Коля. – Чемоданный мастер?

– Можно сказать, что дело обстоит именно так! – смеялся бараньими глазами Аркашка. Я тебе даже готов продемонстрировать своё мастерство, если у тебя есть время. Сигару хочешь?

– Я бы и не против, но у тебя странный какой-то табак, жжёным пахнет.

– Гм. Я за этот запах плачу китайцу Ли Ханю золотом. Мои сигары скручены с опием. Лучше нет забавы, если кто понимает.

– Не понимаю. И не хочу понимать.

– Ну, я и не навяливаю, тем более, что вещь это очень уж дорогая. Пойдем, я покажу тебе свою работу… – Кристина! – позвал он кого-то. Тотчас к столу подошла худенькая девочка лет десяти. Одета она была в скромное платье, и поношенные ботинки с высокой шнуровкой.

– Айда! – встал из-за стола Аркашка Папафилов, – как раз поезд прибывает.

Они вышли в вестибюль, где уже толпились встречающие. Поезд остановился у вокзала, тяжело отдуваясь и вздыхая белым паром. Пассажиры с перрона хлынули в вокзал. Аркашка сделал Кристине знак глазами, она подошла к красивому пассажиру в удивительном переливающемся плаще и в сверкающем цилиндре, в зубах его была сигара, в руке он держал новенький коричневый чемодан.

– Прошу пана! – сказала Кристина плачущим голосом, – то есть адрес моей тети, но я прочесть не можу.

Озадаченный господин поставил свой чемодан на пол, взял записку, но, видимо, она была не очень разборчиво написана, так как господин напряженно вглядывался в неё.

– Прошу пана к свету! – потянула его за локоть Кристина.

В этот момент Аркашка проходя мимо их обоих как бы надел свой алый чемодан на коричневый чемодан приезжего. Раздался щелчок, важный господин обернулся и увидел Аркашку с алым чемоданом в руке.

– А где же. где мой чемодан? Он только что стоял здесь.

– Какого цвета у вас был чемодан? – осведомился Аркашка.

– Господи! Коричневый, новый такой.

– Так что же вы стоите? Только что мазурик с вашим чемоданом скрылся в буфете.

– О боже! – воскликнул господин и побежал в буфет.

Аркашка подмигнул Николаю Зимнему:

– Ну, понял?

– Да, то есть, нет!

– Ну, какой же у тебя глаз такой, что ничего не видит? Эх, а еще второвский приказчик! Мой алый чемодан – без дна, это такой футляр, который я надеваю на чужие чемоданы. Я надеваю его, а пружины плотно захватывают чужой чемодан. Ты же слышал щелчок? Чемоданы, делают, как правило, стандартных размеров, мой футляр чуть больше – стандарта. Объяснять дальше?

– Нет, ты иди, а то тебя схватят! – сказал Коля Зимний, испуганно отодвигаясь от Аркашки, – примут еще за сообщника!

– Не дрейфь! – рассмеялся Аркашка Папафилов, – сейчас я растворюсь, сгину и всё. Ты видишь, – Кристина уже растворилась. Ну, адью! – он зашел за титан с кипяченой водой и – словно растаял в воздухе. Коля заглянул за титан, там никого не было.