Текст книги "Прощаль"

Автор книги: Борис Климычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

36. ДВАДЦАТЬ ЛЮЛЕК НА ВЕРЁВКАХ

Город убирал с улиц трупы. А ниже по течению Томи у загородной пристани под названием Черемошники вылавливали трупы расстрелянных большевиками людей. Выловили и Златомрежева. Начальник следственной команды изумился:

– Смотрите, священник, в рясе, с крестом!..

После опрошены были свидетели казни, составлены протоколы. Убитого священника погребли в ограде Богородицко-Алексеевского монастыря и через неделю на том месте стоял уже массивный крест, и плита лежала, гранитная, с выбитой церковно-славянской вязью на ней.

Здесь привычно сгрудилась нищая братия, старицы и старики, и всякого рода оборванцы, встречая каждого входящего разнообразными жестами и возгласами смысл которых был один.

Коля Зимний стоял возле надгробия, у подножия которого разместился Федька Салов со своими костылями и георгиевскими крестами. Федька раскачивался от скуки, повторяя нараспев занудливо и равнодушно:

– Он меня благословил! Век буду за него Бога молить. Да сгинут аспиды в геенне огненной…

Салов оброс бородой сверх меры, и глаза запали от тоски подневольности и постоянных попыток успокоения мятежной души низкопробной табачной брагой.

Коля почувствовал чью-то руку на плече. Обернулся. Увидел Фаддея Герасимовича:

– Праведники да утешатся на небеси, а нам грешным надо за них молиться. Я так и думал, что возле этой церкви тебя встречу.

– Здравствуйте, Фаддей Герасимович, я рад! Значит, не солгал Криворученко, действительно освободил вас. Обещал я помочь купить вам корову, помню, только к купцу за деньгами не сходил. Такая нынче круговерть.

Хромой старик взял его под руку, отвел от церкви в сторонку, сказал вполголоса:

– Мамка твоя на мой двор объявилась. Плакала и умоляла сказать ей, что с подкинутым ею младенчиком стало.

– Где она? – бледнея, воскликнул Коля.

– Не волнуйся ты так. Живёт она на Войлочной заимке, у Бабинцева. Не отпускают её. Вроде отступного просят, много потратились на неё.

Коля потупился:

– Непонятно всё это. Я думал, что я сын офицера, даже, может, дворянина… вы говорили, как нашли меня: пеленки на мне были дорогие, кружевные, да кольцо золотое к пальцу ниточкой привязано.

– Истинно так! Да ведь мамка твоя и вправду с офицером тебя нажила. Да только уехал он. Свой животик растущий она как-то утаила от всех на заимке, где вроде бы сердце тайгой лечила. Там тебя и родила, да к нам и подбросила. Потом выдали её замуж. А родичи жениха все – люди старого закона. После брачной ночи положено женскую рубаху на крыльцо вывешивать. Вывесили – ни одного красного пятнышка. Тут твою мамку и выгнали с позором. Пошла она топиться. А один жульман нырнул, да и вытащил Анну Петровну бедняжечку.

Теперь у Бабинцева в услужении. И выпивать велят, и волю их исполнять. Где, говорит, мой сыночек, пусть придёт, пусть спасет.

Коля опять вспомнил, как он ходил к купцу Туглакову за деньгами. И тот сказал, что, да, действительно, обменял Колины царские деньги на Керенские по курсу. И вручил Зимнему два тяжелых рулона.

– Во! – сказал Туглаков, новые! Чуешь, как краской пахнут? Еще даже неразрезанные. Сам будешь отрезать по надобности твоей.

– Да ходят ли эти деньги? – засомневался тогда Коля. – Почему сменяли не на золото, как говорили?

– Золото народ спрятал. А деньги. Не сомневайся, керенки самые последние деньги, которые властями выпущены, стало быть, ходят. Иди, трать поскорей. Время дикое.

Коля тут же отнес один рулон керенок Фаддею Герасимовичу, чтобы старик купил себе корову. И попросил старика, чтобы тот отвел его на Войлочную заимку к матери Анне Петровне.

На заимке их встретили лаем огромные лохматые собаки. Некоторые лаяли из подворотен, а иные – с крыш небольших избушек. Немало собак бегало и по улице. Фаддей Герасимович хотел, было, подобрать палку побольше размером, но Коля воспротивился:

– Что вы! Это еще хуже! Сожрут вместе с палкой.

– Где здесь дом Бабинцева? – спросил Фаддей Герасимович старушку, сидевшую на лавочке.

– Бабинцева? – переспросила старушка, сунула в рот два пальца и оглушительно свистнула. Тотчас появились два паренька в кепках набекрень, так, что один глаз был закрыт кепкой, а второй едва выглядывал из чёлки, оба они сплюнули сквозь щели зубные, так, что слюна длинной струйкой почти долетела до пришлых. Парнишки, поплевывая, напевали жалобную песню:

 
Течет речка вдаль, в урман,
Моет золотишку,
А молоденький жульман
Заработал вышку.
А молоденький жульман
Заработал вышку!
 

– Вам чего тут надо, фраера задрипанные? – спросил один паренек, второй достал из кармана финский ножик и стал пробовать острие на ногте.

– Я маму, Анну Петровну, видеть хочу, а – она, как мне сказали, в доме Бабинцева живёт, – вежливо сказал Коля.

– Мама твоя – бикса[16]16
  Бикса – общеворовская женщина


[Закрыть], в карты заиграна, а Бабинцев с тебя лапши настрогает!

– Зря вы так. Я маме деньги принес! – сказал Коля, – вот, полный чемодан.

– Деньги? – оживился первый паренек, и вынул из кармана финку, – полный чемодан? Ну это нам подфартило…

Оба паренька зашли так, чтобы отрезать пути отхода Коле и Фаддею Герасимовичу.

В этот момент вышел из ограды никто иной, как Аркашка Папафилов.

– Здравствуй Аркадий! – поспешил поздороваться Коля, – помоги ты мне с мамкой повидаться. А то тут парнишки какие-то с ножами.

Аркашка сказал парнишкам, чтобы сгинули. Они послушно ушли. Он подошел ближе и сказал:

– Чудак ты Коля, разве можно лезть в пасть прямо к удаву?

– Но мама сама меня искала, к моему приютскому дядьке приходила. Хочет, чтобы я её забрал, вдвоём бы зажили. У меня теперь деньги есть…

– Деньги? – встрепенулся Аркашка, – откуда? И ты сказал этим паренькам про это? Сколько у тебя?

Коля рассказал про Туглакова, про керенки.

– Уф-ф! – надул щеки Аркадий, – отлегло! Айда в мою хазу[17]17
  Хаза – воровское жилище


[Закрыть].

Он зашагал к калитке, жестом пригашая следовать за ним. Коля последовал не без робости, но не верилось, что Аркаш-ка, знакомый ему с детства, способен на что-то страшное, ну, шкодник он был, верно, но не более того. И мать видеть очень хотелось.

Они вошли в усадьбу густо заросшую тополями, ветлой, боярышником, калиной, даже домов за ветвями было не видать. В глубине усадьбы виднелся рубленный из огромных брёвен обширный одноэтажный дом. По обеим сторонам крыльца были устроены собачьи будки, такие, что могли бы служить жильем и человеку. Из будок выглядывали громадные цыганские волкодавы.

Аркашка шепнул:

– Не дай бог кому бы то ни было подойти близко к такой собачке. Их Бабинцев со щенячьего возраста обучает носы людям откусывать. Как? Просто. Помощник играет роль чужого. Надевает маску, входит в ворота, металлическая маска покрашена под цвет человечьей кожи, а спереди – вместо носа – гусиная лытка. После такой выучки они любому незнакомцу нос откусят в момент. Ясно? Но мы в дом Бабинцева не пойдем. С начала в мою хавиру[18]18
  Хавира – то же что и хаза


[Закрыть] заглянем, я тебе кое что покажу, а уж потом пойдем и к мамке твоей, Анне Петровне.

Подошли к малой избушке, Аркашка сунул руку под крыльцо, что-то там дёрнул и дверь сама собой отворилась:

– Секрет! – подмигнул Аркашка. – Вообще замков не держим, вор у вора не крадёт, а чужие люди здесь не ходят.

В Аркашкиной избе, кроме топчана и пары табуреток, ничего не было – ни стола, ни шкафа, ни комода. Коля взглянул на стены и потолок и вздрогнул: всё вокруг было обклеено рулонами керенок.

– Усек? – повернулся к нему Аркашка. Обои получаются хорошие. Ни на что иное эти деньги теперь не годны.

– Но почему? – упавшим голосом спросил Коля.

– Не принимают. И деньги директории не принимают. Только золото берут да еще царские. Сейчас в Омске правитель объявился, Колчак, так он тоже деньги стал печатать, но их в Томске пока мало. Их брать народ тоже не рискует. Так что не на что тебе мамку выкупать из плена.

– Так она вправду заиграна? Неужто в карты играет?

– Еще как, здесь и научилась. Ну айда!

Аркашка захлопнул дверь. И сказал Коле, сперва оглядевшись по сторонам:

– Ты, видно, удивлен, что у меня на хазе ничего нет? Тут у нас дела пошли хилые. Раньше ворами дядя Вася правил, так все законы соблюдали. Но дядю Васю нашли в Ушайке с пером[19]19
  Перо – финский или другой нож


[Закрыть] в боку. И как-то так вышло, что всем стал править Цусима. Жизни не стало. Я на бану[20]20
  На бану – на вокзале


[Закрыть] дежурю, жизнью рискую, а Цусима у меня тут же добычу отбирает. Цусима на что глаз положит, то и отдай ему, хоть картину, хоть икону, хоть ложки серебряные. Если добуду слам[21]21
  Слам – золото


[Закрыть] – всё себе забирает! Вот и трудись тут зря. Я конечно, тырю по разным углам в Томске, что только могу. Да что это за жизнь? Ходи да оглядывайся, Надоело! Надо самому деньгу заиметь, и свою банду создать…

Они продирались через непроходимые заросли. Под ногами чвакали болотные кочки. И гнилью и свежестью одновременно пахли здешние огромные лопухи. Растения-зонтики. Высоченная крапива. Заросли конопли. Хвощи, которые казались лапами спрутов, скользкие, усаженные жгутиками, присосками обвивали лодыжки, не пускали. Неожиданно взору открылась продолговатое приземистое строение:

– Вальня, – сказал Аркашка, для отмазки[22]22
  Отмазка – конспирация


[Закрыть] в сенях войлок лежит, и бутыли с кислотой стоят. А дальше в хороминах – приют детский, и твоя мамка к малышне старшей няней приставлена. Растит… Кого? Да воров будущих, карманников записных, кого же еще?

– Нет – сказал Коля! Не может бытьо!

– Может! – отвечал Аркадий, отворяя пинком дверь – Еще как может! – повторил он, и тотчас раздался громкий детский плач.

– Тише, охламоны, дитят мне перебудили! – со скамьи навстречу пришельцам поднялась женщина. Дорогое шёлковое платье на ней висело, как на вешалке, она было явно размера на два больше, чем нужно. Пальцы женщины были унизаны серебряными и золотыми перстнями, лицо было бы красивым, если бы не запавшие глаза, и не преждевременные морщины на лбу. С барским шёлковым платьем никак не гармонировали стоптанные старые пимы, заправленные в калоши.

– Ну вот, это – Анна Петровна, мамочка ваша ненаглядная, – изобразил Аркашка, мушкетерский поклон.

Николай стоял, не зная, что сказать. Женщина вглядывалась в него, минуту, другую, потом кинулась к нему, прижала его к груди, слёзы её обожгли его руки.

– Мама! Что же это? – только и сказал он, глядя на убогую обстановку длинного помещения. Десятка два корзин-люлек были закреплены на верёвках, свисавших с потолка. В люльках лежали младенцы, у каждого была забинтована левая ручка.

– Пальцы на левой руке у каждого вырастут такими длинными, что в любой глубокий карман можно будет залезть без труда! – пояснил Аркашка.

– Но чьи это дети? – спросил Фаддей Герасимович.

– Дети всего человечества! – гордо ответил Аркашка. – Так учил нас отвечать покойный дядя Вася, царствие ему вечное в небесном шалмане[23]23
  Шалман – сборище воров


[Закрыть]. Цусима сказал, что построит на дяди Васиной могиле крест высотой аж до самого неба. Уже привезли штук пять длиннейших кедров, сучки обрубили, ошкуривают, да сушат. Тут такие дела, а ты заладил – чьи дети, чьи дети!

– Но у них должны быть родители! – не унимался Фаддей Герасимович.

– Брось, камрад! – отвечал Аркашка. – Чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Младенчиков у нас воруют специальные люди. Среди них и твоя матушка.

– Мама! – сказал Коля, – с деньгами меня купец обманул. Но я буду работать, я достану денег, я выкуплю тебя у Бабинцева, или у кого там еще? У Цусимы? Мы будем жить вместе, ты станешь иной.

Анна Петровна упала на колени:

– Прости, сынок! Я надеялась, я хотела. хоть одним глазком на тебя посмотреть. А выкупать меня? Поздно. Я без кокаина жить не мыслю. Лучше уйди, не рви мне душу. Обещай потом ко мне на могилку приходить. Нет, не часто, только в родительский день. Да не говори ты мне про долгую жизнь, просто обещай и всё. Прости. Я не знаю, где теперь твой отец, офицер, жив ли. Ты, прости, да иди! Голову ломит.

Они вышли на воздух. Аркадий тихо сказал:

– Её это болото так засосало – не вытянешь. И к младенцам, которых вырастила, привязалась она. Какого пола? Есть мальчишки, есть и девчонки, хотя их и меньше. Но если девчонка-карманница – это первый класс. А нам надо смыться отсюда поскорее, пока на Цусиму не напоролись. Айда-айда! Вон Федька с работы шкандыляет, захватим и его с собой.

Идем сейчас к этому ироду Туглакову, и затолкаем ему керенки в жирный зад! Небось раскошелится!

37. ПРОЩАЙ ПРОЩАЛЬ!

Жена Степана Туглакова Евдокия Фёдоровна рвала волосы и выла, когда в их доме появились люди с улицы Миллионной из штаба Союза русского народа, чей лозунг: «За веру, царя и Отечество». Царя-то, говорят, уже нет, а общество осталось. И вот солдат, не солдат, но человек с ружьём, в богатой бобровой шапке, в новых сапогах, суконных галошах предъявил Степану мандат, в котором было сказано:

«Срочно! Совершенно секретно! Во имя спасения России и русского народа, нужно срочно сплотиться, и собрать средства для борьбы. Как нам известно, в доме у Степана Туглакова находится картина знаменитого ныне на Западе художника футуриста Кармина. В интересах борьбы за дело русского народа предлагаю упомянутую картину у Туглакова изъять. И тайно переправить со специальными экспедиторами в Петроград по отдельно указанному мной адресу.

Манасевич-Мануйлов».

Туглаков прочитал мандат. И строго сказал:

– Я большие деньги отдал за картину «Прощаль», и ваш Манасевич-Мануйлов мне не указ. У меня сын Савелий в битвах за русский народ погиб, слышите, баба моя ревмя ревёт. Из Омска написали, что сейчас все похоронные команды на оборону города кинуты. Некому Савелия родителям доставить. По нынешним временам это непросто. Вот вы и помогли бы мне в этом, я ведь тоже русский человек.

Человек в полувоенной форме и собольей шапке скомандовал своим бородачам:

– Обыскать всё, найти картину!

– Стрелять буду! – взъярился Туглаков, раскрывая шкатулку в которой у него хранился револьвер. Но бородачи тотчас наставили на него свои револьверы. Евдокия Фёдоровна от обиды взвыла еще громче. Союзнародцы картину увидели сразу же в новом просторном зале, который Туглаков построил специально для обзора этого громадного полотна. От красных картину в сарае уберег, а от этих не спасся, выставил на показ. Вот тебе, бабушка, и юрьев день! Ай, ай, ай!..

Ярость в его душе еще кипела, когда в дом вошли новые посетители: Федька Сомов на костылях, Аркашка в форме мотоциклиста, Фаддей Герасимович в старом солдатском мундире без погон, и Коля Зимний в хорошем костюме.

Аркашка принялся кричать:

– Как смели вы обмануть юношу, сироту, всучив ему никуда не годные керенки, дав труху вместо денег! Давайте другие деньги, иначе мы вызовем полицию! – при этих словах Аркашка картинно принял позу сеятеля и начал посыпать полы керенками.

Оглушенный несчастьями, валившимися на него одно за другим, Туглаков не гневался, сил не хватило. Он только сказал:

– Парень! Не вопи ты так. У нас сына Савелия убило. Лежит в Омске, а вывозить тело некому. Я дела бросить в такое время никак не могу, а баба разве это сумеет? Вы втроём подрядились бы, съездили. Я тебя, Папафилов, знаю, ты шустрый.

– А сколько дашь? И опять же керенками платить будете?

После этих слов Евдокия Фёдоровна вскочила с залитого её слезами кресла:

– Какими керенками? Во, возьмите! И это, и это! – она срывала с себя золотые серьги и кольца. Продадите по дороге. Вернетесь, привезёте сынка – еще дам столько же. Степушка! Дай царских тысяч двадцать, чтобы в вагоне-холодильнике место было для Савелюшки. Дай им и на проезд туда и обратно. Только не обманите мать! Вот этого юношу я знаю, сколько раз во второвском пассаже у него туфли примеряла, скромный такой.

– Вот по знакомству-то вы его и обманули! – не удержался от упрека Аркадий.

– Да не обманули. Кто ж его знал, что керенки ходить перестанут? Вы мне Савелия привезите, я Коле всё возмещу теми деньгами, которые будут в ходу… – Клянусь! – воскликнул Туглаков.

На улице Аркадий сказал:

– Отлично всё устроилось. И мне да и Федьке надоело на Цусиму горб гнуть. Прокатимся. И Коля с нами. А Фаддей Герасимович пусть ждёт, когда мы Савелия доставим, Туглаков рассчитается, то тут и будет Фаддею Герасимовичу корова.

Кривыми улочками они вышли к Обрубу, перешли Каменный мост, около моста стоял дом Банникова глядящий окнами и на мост и на Ушайку. В доме размещался трактир «Эрмитаж». Вдруг раздался треск, звон, в одно из трактирных окон выскочил рыжий еврей в черном лапсердаке, в сапогах с высокими голенищами, и лакированном картузе, и завопил:

– Караул! Грабят!

Аркашка оживился:

– Айда! Поможем!

– Зачем связываться? – сказал Коля, – нас не касается.

– Не скажи, в таком деле всегда поживиться можно! – крикнул Аркашка и побежал за рыжим. Из трактира выскочил плотный господин в котелке и вытянул вперёд руку с револьвером и выстрелил пять раз подряд:

– Ложись! Ложись мать вашу, дырок наделаю!

Аркашка остановился, рыжий присел:

– Ой я ранетый!

Рыжий потрогал свой зад, поднял руку, растопырил пальцы, дрожащими губами лепетал:

– Ой, мокро, ой, я ранетый.

– Ты не ранетый, ты сранетый, – сказал Аркашка, – ухватив рыжего за плечо. Ты понюхай ладошку, воняет!..

Тут подбежал к ним плотный господин и крикнул:

– Все которые прохожие, ко мне! Вяжите этого типа, и в свидетели пойдете! Я следователь по особо важным делам, фамилия моя Соколов. Беру Юровского Якова, цареубийцу…

– Ну влипли! – сказал Аркашка, прямо сказать дивно вляпались. – И поспешил успокоить следователя, – это же не Яков Юровский, это же – Элия.

– Как Элия? – воскликнул Соколов. Вот у меня его фотопортрет. Это есть государственный преступник, цареубийца, Яков Юровский.

– Нет я есть – Элия! – ныл обвонявшийся ювелир. Янкель – да, я похож на Янкеля, ведь мы родные братья, но почему я должен отвечать за него, если я его уже столько лет не видел?

– В участок, в участок! – шумела толпа, там разберут.

Волей, неволей, пришлось Коле, Аркашке и Фаддею Герасимовичу идти в участок, свидетелями. Туда же по требованию Соколова был доставлен раввин хоральной синагоги Моисей Певзнер. Соколов ему сказал: строго:

– Ну, говори, как перед своим еврейским богом, это сидит на лавке – кто?

– Говорю, как перед богом, совершенно ответственно заявляю, что это ювелир Элия Юровский… А что до Якова, то если он и бывал в синагоге, то не при мне, а при прежнем раввине Бер-Левине. Я вам скажу, из этого Бер-Левина такой же раввин, как из моей мамы – папа Римский! Так вот, Яков потом ездил в Германию и там принял лютеранство. А это такая гадость, что сто раз тьфу! А сейчас Яшка в Екатеринбурге стал атеистом. А это уже такая гадость, что сотни тысяч раз тьфу-тьфу!

– Ты много болтаешь. Ты мне поклянись, что это на лавке сидит не Яков, вот же портрет, как две капли воды.

– Да они братья, потому похожи. Но здесь, на лавке сидит – Элия. Он мой прихожанин, мне ли не знать. Но вы же всегда имеете прекрасную возможность вызвать сюда маму Юровских, она их рожала, она и может вам ответственно заявить, что здесь находится её Элия и никто другой.

– Всех свидетелей задержать до конца расследования! – приказал Соколов, подбежавшим на выстрелы городовым. Соколов уже давно разыскивал в Томске следы цареубийцы, и теперь ему показалось, что дело сдвинулось с мертвой точки. Вот именно– с мертвой. Смертельное дело-то.

Аркашка заблажил, взмолился:

– Ваше благородие! Мы должны ехать в Омск, там лежит в леднике труп погибшего геройского юнкера. Барыня-купчиха нас туда отправляет. Нам никак нельзя сегодня здесь задерживаться. Вы хоть барыню спросите.

– Ладно! – сказал Соколов, – пусть старик сходит за этой барыней. А пока остальных приказываю запереть вместе с Элией.

– Фаддей Герасимович! – крикнул Аркашка, – пусть барыня бежит сюда быстрее ветра, если хочет, чтобы мы сегодня же отправились за её покойничком Савелием!

И получаса не прошло, а возле участка остановилась сверкающая лаком коляска, запряженная двумя орловскими рысаками. Евдокия Фёдоровна тотчас направилась к следователю, потихоньку подталкивая к следовательской папке пятисотрублевую купюру, с изображенным на ней императором Петром Первым, она плачущим голосом вещала:

– Мой Савелий, мой мальчик погиб, его убили красные изверги. А ему всего восемнадцать лет было. Он хоть купецкого рода, но решил стать офицером, чтобы отдать жизнь борьбе с красными бандитами, вы понимаете… А этот молодой человек, Аркаша Папафилов, не имеет никакого отношения к Юровским. Он православный, русский. Он взялся с другом, ветераном русско-германской войны, доставить мне тело покойного сына. Поймите материнское сердце.

Пока она всё это говорила пятисотрублевый Петр Первый тихонько полз к следовательской папке, одним краем углубился в неё. Следователь подтолкнул его холеным пальцем, и Петр Первый исчез в папке, успев укоризненно глянуть одним глазом на оскоромившегося чиновника.

– Барыня! – сказал Аркашка, – вот еще Коля Зимний, сын офицера, он хочет в юнкерское училище поступать, он освоит военную науку и отомстит краснопузым за бедного Савелия.

Соколов проверил документы у Коли и Аркадия, и Федьки Салова и отпустил их с барыней.

Через полчаса они ехали в туглаковском ландо в сторону вокзала. В предвкушении приключений приятной жизни, смеялся Аркашка, с улыбкой ехал и герой войны, Федька Салов, и его кресты и медали звенели у него на широкой груди. Если в начале его сидения возле храма на его груди был всего один георгиевский крест, то теперь он стал кавалером трёх георгиевских крестов, да еще имел несколько медалей. Все эти знаки отличия ему привесил Аркашка, справедливо полагая, что выручка от этого сильно возрастет. Ремнями к бедру у Федьки пристегнута деревянная нога, а в руке костыль для помощи в ходьбе. Рядом с ним и Аркадием пригорюнившись сидел Коля Зимний. Не такой ему рисовалась встреча с родной матушкой. Он долгие годы мечтал об этой встрече. И что же? Ему было жаль мать, себя, и всех на свете людей. Ну почему, почему, большинство людей несчастливо? Кто это так устраивает? Или оно само так устраивается?

Они поспели как раз к отправлению поезда. Разместились в господском вагоне. И когда поезд тронулся, Туглачиха помахала им своим надушенным платочком. И перрон вместе с ней пробежал в противоположную сторону и скрылся. Поезд мгновенно окунулся в теплую ночь, и в свете луны было не понять, то ли в ложбинах стелется дым паровоза, то ли туман.

А в ночном Томске, в здании охранки светилось окно на втором этаже. В маленькой комнате сидел за письменным столом следователь Соколов, расстегнув сюртук и закурив сигару, писал донесение. Теперь он имел уже результаты, позволявшие писать донесение. В его душе воцарился покой и порядок. Расследование идёт своим чередом, документы копятся. Он не зря ест хлеб. Он разоблачит цареубийц и его имя навсегда будет вписано золотыми буквами в историю России.

Перо бежало по бумаге и выводило аккуратные строки:

«За две недели мной выслежено и арестовано 80 дезертиров. Проведены важнейшие акции:

A) Открыт, выслежен и арестован по требованию контрразведки при ставке верховного правителя брат непосредственного физического убийцы государя императора и его семьи Якова Юровского Илья Юровский,

Ж) ликвидированы эсеровские организации в г. Томске. Арестованы Пятницкий, Петрова Аржанников, и др. Дознание и дальнейшие аресты производятся.

B) по городу Томску арестовано 180 человек по подозрению в подготовке большевистского мятежа… После более обстоятельных допросов, арестованные будут этапированы в Омск для дальнейшего расследования».