Текст книги "Прощаль"

Автор книги: Борис Климычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

13. ЧЁРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Коля в очередной раз спешил на свидание с Белой Гелори. В мастерской Элии Юровского он купил для неё браслет матового серебра с жемчугами.

Конечно, Бела стоила более дорогого подарка, но Николай Зимний по-прежнему оставался младшим приказчиком, и все чаевые по-прежнему отдавал старшему приказчику, хотя над ним из-за этого посмеивались товарищи. Да и сам старший приказчик говаривал, что честность и торговля – это два разных полюса. Надо создать видимость честности, а не быть честным.

В подтверждение своей мысли Семен Петрович Благов рассказал о случае, когда глава рода Кухтериных вез зарплату на свою спичечную фабрику, да обронил по дороге кошель. Какой-то возчик этот кошель подобрал, по монограмме догадался – чьи деньги, а было их несколько тысяч. Возчик ничего лучше не придумал, как поехать и отдать кошель хозяину. Рассмеялся Кухтерин и сказал:

– Эх, ты! Простота! Вот, возьми три рубля, купи себе верёвку и повесься!

Коля, найди он такой кошель, поступил бы точно так, как тот возчик. И шел он в гостиничный номер и был грустен, потому что не мог купить более дорогой подарок. Дома казались серыми. Снег падал за ворот. Издали было видно, как блестит лёд возле свай, как тщетно пытаются разорвать мрак фонари. А когда Коля подошел к порогу гостиницы, то увидел в полумраке в снежном мареве человека в черном пальто, тащившего на загорбке чёрный гроб. «Куда он с гробом?» – удивился Коля, и увидел, что человек вошел в подъезд гостиницы.

Коля пошел следом, спросил у конторщика, скучавшего за самоваром:

– А этот, чёрный, он к кому, с гробом?

– С каким грабом? – удивился конторщик, – мы заказывали столяру кедровые перила, так он еще их не отделал, и не принес. Да и зачем бы он поплелся сюда на ночь глядя, сейчас всё равно хозяина нет. А из граба разве перила делают? Да у наших столяров, верно, такого дерева и не бывает. Кедр – дерево мягкое, теплое, и везти его через три моря не надо, рядом растет.

«Ошибка, путаница – подумал Коля, – я ему – про Фому, а он мне про Ерёму». И опять спросил:

– Разве человек в черном пальто сейчас не зашел сюда? Высокий и сутулый?

– Нет. Вашу милость уже ждут, сами знаете – кто. А других посетителей после восьми вечера сегодня не было. Да ведь погода какая!

Коля прошел в номер, Бела встретила его, как всегда радостно. И тотчас заметила, что он – не в настроении:

– Что с мальчиком? Я ему надоела, он нашел другую симпатию?

Он молча надел браслет на её левую руку. Но горький осадок в душе не проходил, мешал ему восторгаться и радоваться…

Коля, как всегда, ушел из гостиницы на рассвете, дав сонному конторщику на чай. И шел по заметеленным улицам Томска грустный, и одинокий. В домах еще были закрыты двери и ставни. Нигде ни одного следа на снегу. Почему-то подумалось, а вдруг город весь в одночасье вымер, все люди на свете вымерли, и он, Коля, остался один на земле? Какой ужас! Чтобы он тогда стал делать?

Придя в общежитие, Коля впервые в жизни не раздеваясь лег в постель, только ботинки скинул.

Утром его разбудили полицейские. И велели одеваться, хотя он и так был одет. Ему надо было только обуть ботинки.

– А в чём дело? – спросил Коля.

– Сам знаешь! – из гостиницы, когда пришел?

– Не помню, рассвет был. А на часы я не смотрел. А что?

– Сам знаешь, айда, пошевеливайся!

Общежитские зашумели:

– Вот так Коля Зимний!

– Тихий! В тихом озере все черти сидят.

– Приютские, они такие, ведь ни отца не матери не помнит, Наверняка банк ограбил.

– У кого же точнее узнать?

– А чего узнавать, всё в газетах пропишут.

14. ЖЕНЩИНА-ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

Никто из пассажиров и представить себе не мог, что весенним утром 1915 года из пульмановского вагона на перрон вокзала Томск-1 ступил главнокомандующий всеми пограничными войсками России. Разве можно представить главнокомандующего в меховой шубке, и с муфтой под цвет, и с французским ридикюлем через плечо? Нет, и еще раз нет!

Но так было. Начальницу пограничников звали Матильдой Ивановной. Не так давно она была женой премьер-министра России графа Сергея Юльевича Витте.

Вместе с Матильдой Ивановной в Томск прибыл сорокачетырехлетний выкрещенный еврей Иван Фёдорович Манасевич-Ма-нуйлов. В прошлом – томич, теперь он был личным секретарем Распутина и легендарным автором знаменитых «протоколов сионских мудрецов», над которыми он работал по заданию шефа тайной полиции Павла Рачковского в Базеле. Говорят, что на самом деле «протоколы» были сочинены 1898 году Базельским конгрессом сионистов, или не конгрессом, дело темное. Но Рачковский с целью разведки придумал адски хитрый план, он решил сделать автором протоколов своего подручного. Пусть потом разбираются – где правда? А у Рачковского будет в руках нить от всемирного заговора.

Матильда Ивановна, как и Мануйлов, входила в круг старца Григория Распутина. Она происходила из семьи богатейших томских золотопромышленников евреев Хотимских, естественно тоже была выкрестом, иначе какая была бы у неё карьера?

Они приехали проведать родину, а еще – навестить, и допросить государственную преступницу. В июне 1914 года в селении Покровском Хиония Гусева набросилась с кинжалом на бедного старца пьяного Григория Ефимовича. Направил её на это дело бешеный монах Илиодор, который теперь сбежал за границу в Швецию, и кропает там, про друга царской семьи крамольную книгу, под названием «Святой чёрт». Теперь преступная Хиония помещалась в Томске, в секретном подвале психиатрической клиники.

Мунусевич-Мануйлов и графиня примчавшие к Хотимским от поезда с целой вереницей колясок, всем вручили подарки. Затем с обеда до ужина подробно расспрашивали Хотимских обо всех томских новостях, и что говорят томичи о Распутине, которому теперь присвоена новая фамилия – Новых.

Поздним вечером с черного хода в дом Хотимских входили люди для тайных бесед с высокими гостями. Их усаживали на стулья возле двери кабинета. Главнокомандующая пограничными войсками принимала посетителей по одному.

– Приглашается господин Хотизов! – провозгласил лакей.

Желтолицый человек немедленно юркнул в заветную дверь. Матильда сидела в огромном кожаном кресле и нервно курила пахитоску[1]1
  Пахитоска – ароматическая дамская папироса


[Закрыть]. Желтолицый распростерся у её ног.

– Что это за китайские церемонии, Ли Хань? – недовольно сказала Матильда. Карта ваших постов вдоль великой российской железной дороги у вас с собой?

– Така-точна, мадама, карта, списки надежных людей, которых я расселил около очина важная места…

На следующий день под охраной взвода казаков высокопоставленные гости отправилась за город в психолечебницу. Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов шептал спутнице:

– Нащупать нить. Подходы нужны к логову, выявить пути, наметить раскрыть, развязать, но как, как?..

И графиня, и Манасевич слышали многое о новой окружной психиатрической лечебнице Томска. Говорили, что это – почти город…

Топорков встретил их на пороге центрального корпуса, поцеловал графине ручку, крепко пожал вялую кисть Манасевича. В своём кабинете он рассказал историю строительства клиник, показал планы, чертежи, привел цифры.

– Грандиозно! – согласился Манасевич. – Мы восхищены! Поражены и так далее. Но мы господин профессор, хотели бы встретиться с некоторыми вашими больными, если это, разумеется, не отразится отрицательно на их здоровье. Например, мы хотели бы побеседовать с ламой, который, как нам стало известно, прибыл из Бурятского дацана и секретно содержится у вас.

Топорков не выказал удивления перед осведомленностью гостей. Он мысленно вычленил тех сотрудников клиники, которые могли быть осведомителями. Но это мыслительная работа никак не отразилась на лице профессора, он с приятной готовностью сказал:

– Считаю за честь лично вас познакомить с этим замечательным человеком.

Они вышли в обширный сад, в глубине его укрылся отдельный особняк. Возле него мелькали желтые халаты, бродили бритоголовые монахи, звучал молитвенный гонг. Манасевич попросил разрешения поговорить с ламой, от переводчика отказался. Оглядевшись по сторонам, он спросил ламу:

– Твои бритоголовые по-английски разумеют?

– Не ручаюсь, но кажется, что никто английского не знает.

– Тогда давай говорить на эсперанто. Говори кратко всё, что знаешь о Бурятии, внутренней Монголии и Китае.

Манасевич слушал плохой язык эсперанто, чертыхался и записывал донесение ламы невидимыми чернилами на специальной бумаге. Что именно записал Мануйлов, кроме него никто не смог бы прочесть на целом свете. И мы этого тоже не узнаем никогда.

Возле кибитки возникла главнокомандующая пограничными силами России. Спросила:

– О чём толкуете Иван Фёдорович?

– Да вот, он рассказывает, что после смерти мы можем стать либо кузнечиками, либо жабами, либо львами. Всё зависит от того, как мы ведем себя в нынешней жизни.

– Мы с вами станем змеями! – не без иронии сказала начальница пограничников.

«Ты будешь гадюкой, это точно!» – подумал Манасевич-Ма-нуйлов, и улыбнувшись сказал:

– Вы, графиня, конечно, станете чудесной жар-птицей!

– А вы бывали когда-нибудь в зоопарке на птичьем дворе, там вонь стоит изрядная! – отвечала Матильда Ивановна, – и добавила: – я предпочла бы стать крокодилом и пожирать мужчин, за все унижения женщин, которые они терпят на этой земле.

– Ну, зачем же такая кровожадность, графиня? К тому же далеко не все мужчины унижают женщин, есть и те, что их возвышают!

Как бы, между прочим, перешли в цокольный этаж, где находилась тюрьма на сто мест. Туда на экспертизу привозили заключенных из различных тюрем. Показали там гостям юного бомбиста Алексея Криворученко, который при виде гостей взвыл, и сделал вид, что грызет свои ржавые цепи.

В соседней клетке сидела Хиония Кузьминична Гусева бывшая сожительница беглого монаха Илиодора Труфанова. Лицо её было испещрено бубонными язвами. Графиня дала ей конфеты, пирожные и иконку.

Но когда графиня начала её расспрашивать, Хиония возопила:

– Отстаньте, ироды! Заплюю гнилой слюной! Зазорной болезнью заражу!

И в самом деле, принялась плеваться.

Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов и Матильда Ивановна не ожидали такого отпора. Подкупить дуру? Но – как? Стали советоваться с Топорковым, дело, мол, государственной важности. Профессор пояснил, что Хиония – не притворяется, лучше её теперь не будоражить вопросами.

Из психолечебницы кавалькада направилась в университет. Манасевич был в черном смокинге и лаковых штиблетах, сиял набриолиненной причёской с безукоризненным пробором. Он ловко и элегантно представил свою властительную и загадочную подругу профессорам.

Ученые шептались в искусственном пальмовом саду:

– Надо же! Особа, приближенная к императору!

– А графиня-то! Пограничница! Главнейшая!

– Вот – выкресты! На какие высоты взобрались.

– Наверняка еще выше метят.

– Да куда уж выше-то?

– Э, батенька…

– Где американцы снимают фильм? – осведомился Манасевич.

Высоких гостей тотчас повели на кафедру Вейнберга.

Профессор был возбужден. Его изобретение получит мировую известность. Но его смущал Потанин, который только что высказал ему свою точку зрения на происходящее. Он сказал профессору, что это съёмка – по сути дела кража российского приоритета. Вот если бы Сибирь была отдельной страной, как Америка, тогда не потребовалось бы приглашать в Томск иностранцев.

Теперь Потанин стоял в сторонке, скрестив на груди руки, и недовольно следил за стараниями американцев.

Высокие и тощие янки в меховых кепи с ушными клапанами, в куртках на меху и в ярко желтых крагах, светили в павильоне магнием и трещали аппаратами. То и дело слышалось:

– О, кей!

– Снимают фильм – «Дорога будущего», – пояснил Манасевичу профессор Вейнберг. Пришлось согласиться, после показа фильма в Штатах, возможно, какая-нибудь американская фирма профинансирует мои исследования, к сожалению, от российских министерств я не мог этого добиться. Все ссылаются на финансовые трудности в связи с этой проклятой войной. А это вот наш переводчик – граф Загорский.

– Очень рад! – изобразил улыбку Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов. Он безошибочно узнал в переводчике поляка. Эту нацию он интуитивно недолюбливал. Ибо считал, что поляки в изворотливости в некоторых делах превосходят евреев. Загорский смотрел на него доброжелательно и пристально.

Манасевич-Мануйлов прогуливался по павильону, делая вид, что ужасно заинтересован тем, как молниеносно в стеклянной трубе проносится модель поезда будущего. На самом деле его интересовало нечто другое. Он ждал.

Американцев было человек десять, они суетились с проводами, перетаскивали ящики с аппаратами, катали тележку, на которой в рупор покрикивал съёмщик фильма. Один оглянулся на Мануйлова и вышел во двор, Иван Фёдорович последовал за ним.

Американец сунул руку в рот, вытащил вставную челюсть, сжал в руках, челюсть щёлкнула, и у американца в руках оказалось удостоверение личности, отпечатанное на тончайшей бумаге, но украшенное самой настоящей печатью.

– Мой мандат вам не нужен? – спросил Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов по-английски американца, которого, судя по документу, звали Джоном Смитом.

– Почему не нужен? – сказал американец. – Очень даже нужен. – Вы же знаете, что при нынешней технике можно подделать внешность любого человека. Можно из волос и грима создать Манасевича-Мануйлова или президента Джорджа Вашингтона или, наконец, кайзера Вильгельма.

– Хорошо!

Манасевич нажал четырехугольный рубин на своём перстне, и извлек из тайничка совсем уж малюсенькое удостоверение, но самое настоящее.

– Вот вам, дорогой мистер Смит, – мое удостоверение. Вы можете убедиться, что я самый настоящий Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов, друг святого старца Григория Новых, что сегодня в России многое значит. А вот Смитов в Англии и Америке больше чем звёзд на небе. Бьюсь о заклад, что на самом деле ваше имя совсем иное.

– Может и так, но для вас это не имеет никакого значения,

– отвечал Джон Смит, – из документа вы поняли, что я действительно представляю правительство Соединенных Штатов. Это главное.

– Хорошо! Мы встречаемся с вами в Томске, потому, что Петербург теперь наводнен немецкими шпионами. Но у нас есть пословица: береженого бог бережет. Вражеские агенты могут быть даже в Томске. Приезжайте сегодня вечером к Хотимским, да заходите через двор сзади, через калиточку со стороны огорода, чтобы с улицы вас никто не видел. Это не обязательно, но желательно.

– Я понимаю, – отвечал американский агент.

Вечером, уединившись в роскошном кабинете хозяина дома, они продолжили беседу.

– Магнитные дороги Вейнберга – дело далекого будущего,

– говорил, попыхивая сигарой, Иван Фёдорович Манасевич-Мануйлов. – Я вот был вчера в томском отделении Союза русского народа. Идёт война, а наши русские юноши измусолили книги Жюль-Верна. Библиотеки не успевают их латать. Я поставил перед юнцами ясные цели.

Правительства могучих держав, тем более, не могут быть бесплодными мечтателями. Сегодня, когда немецкие подводные лодки ползают в Атлантике, мы с Америкой имеем общие интересы. Нужен консорциум. Межконтинентальная железная дорога, которая должна пройти через Берингов пролив, и соединить четыре континента: Америку, Азию Европу, и Африку. По сто пятьдесят километров в обе стороны от этой дороги должна быть отчуждена полоса в пользу консорциума. И он с лихвой оправдает расходы. В Сибири есть алмазы, нефть запасы леса, редкоземельные элементы. Я берусь убедить нашего Государя заключить договор с банками Америки.

– Это очень, очень интересно! – сказал Смит.

– Мы предварительно считали! – кивнул Иван Фёдорович.

– Переход через Берингов пролив – девяносто вёрст, глубина там не очень большая. Когда-то континенты были связаны между собой. Индейцы пришли в Америку из Сибири, именно по этому древнему пути пройдёт наша дорога, это будет величайшие событие в жизни землян.

– Да! Это американский размах! – подтвердил Джон Смит. – А скажите, вы часто встречаетесь с Николаем Вторым?

– В любой момент, когда мне это требуется, для Манасевича двери дворца открыты.

– И вы, действительно, являетесь автором протоколов сионских мудрецов?

– Да, я написал их. Это было дьявольское наущение. Но потом я отрекся и стал православным, и достиг дружбы со святейшим человеком Державы, и с самим Государем.

– Я горжусь нашим знакомством! – заявил Джон Смит, – очень жаль, что о нем нельзя никому рассказывать до поры.

– Да. Но Штаты должны дать мне письменное обязательство. В случае согласия русского правительства на консорциум, американское правительство должно будет выплатить мне гонорар в сто тысяч долларов. Еще я мог бы переговорить с Владимиром Карловичем Дротом, заведующим, евразийской континентальной биодинамической станцией. Возможно, мне удастся убедить его переехать в Америку. Он утверждает, что может создать такое химическое оружие, что и Кайзеру не снилось. Я докладывал Государю, но он говорит так: «Я не кузен Вилли, я не буду воевать запрещёнными газами, я его одолею законными приёмами борьбы…» И царь не дал этому ученому на его исследования – ни копейки. В Америке велик интерес ко всему новому, я готов за определенные комиссионные переговорить с нашими учеными. О цене моих услуг договоримся потом.

– О, кей! – кратко ответил мистер Смит.

15. ВО ДВОРЦЕ МЕРТВЫХ

Профессор Михаил Фёдорович Попов создатель кафедры судебной медицины заказал томским архитекторам строительство здания, по образцу Лейпцигского анатомического музея.

Здание в белой березовой роще, неподалеку от речки Медички, и чуть в стороне от других университетских корпусов, вызывало у томичей жутковатое любопытство. Именно сюда привозили криминалисты трупы на экспертизу. Помимо мертвецкой, в подвальной комнате разместился музей. Там под стеклом лежали отрытые на Воскресенской горе останки. Черепа пробиты, кости переломаны. Ученые изучили черепа, шлемы, кольчуги, копья, сабли, стрелы. Доказали: русские ратники, они обороняли крепость Томскую в семнадцатом веке. Не пощадили жизни своей, не отступили, не спрятались.

В подвале была еще небольшая часовня, и был при ней орган. Так, что можно было отпевать покойников любого вероисповедания. Сторожем при мертвецкой и одновременно дьяконом и органистом был Иоганн Иоганнович Штрассер. В давние годы он попал в Петербург, убил из ревности одного своего соотечественника, был осужден в каторгу. Отбыл срок, и местом поселения ему определили Томск. Он уже давно чувствовал себя коренным томичом. Иван Иванович, как теперь его называли, взял за обычай играть на органе всякий раз, когда лифт поднимал из мертвецкой в верхнюю прозекторскую залу какого либо покойника.

Зала эта сияла кафелем, и была ярко освещена электричеством. У стен стояли кадки с фикусами, пальмами и розами из ботанического сада. В тот поздний вечер находились там создатель кафедры судебной медицины и Дворца мертвых, Михаил Фёдорович Попов, его помощник приват-доцент Михаил Иванович Райский, санитар Николай Николаевич Бурденко. Был тут и профессор кафедры лечебной диагностики Михаил Георгиевич Курлов, учившийся во многих странах. Создатель общества по борьбе с чахоткой, «Белая ромашка», он читал лекции о борьбе с чахоткой прямо на вокзалах и базарах и носил на груди белую шёлковую ромашку. Присутствовал тут и граф Загорский, который живо интересовался всем неординарным и необычным, что имелось в старинном сибирском городе Томске.

– Коля! – обратился Попов к Николаю Николаевичу Бурденко, – спуститесь, пожалуйста, вниз, и подготовьте пассажирку к путешествию.

Бурденко спустился в подвал и, завидев его, Иван Иванович, седой, с распущенными черно-седыми волосами, выпил рюмку перцовки, и сел за портативный орган чикагской фирмы «Стори и Кларк».

Внизу Бурденко позвонил. Наверху Попов нажал кнопку электролифта, который тотчас пополз вверх. И сразу же раздались звуки органа.

– Ага! Наш Харон запел! – улыбнулся Попов. Возле ног ученого расползлись жалюзи, и из раскрывшегося прямоугольного отверстия поднялась мраморная столешница, на которой лежало обнаженное тело молодой женщины.

Мужчины все смотрели на него, пытаясь быть равнодушными, но никому из них это не удалось.

– Чёрт возьми! – прервал молчание Михаил Иванович Райский, – я никак не мог выделить из своих обычных расходов сумму, которая позволила бы мне посетить ресторан гостиницы «Европа» и послушать румынский женский оркестр. Я слышал легенды о красоте этой первой скрипки, и мечтал её видеть. И что же? Я её вижу, и даже обнаженной. Но нет, не радость вызывает это у меня, а сожаление. Печаль, если хотите.

– Мы – медики, и в данном случае должны смотреть на тело с медицинской точки зрения, – сказал Попов, – подайте мне, пожалуйста, скальпель! – Он обернулся к Загорскому, – граф, вам может быть неприятно будет это видеть.

– Чем больше видишь, тем больше знаешь, – ответил граф, – меня интересуют разные науки, не знаю почему, но мне всегда хотелось видеть все стороны жизни.

Ученый делал надрезы, отворачивал ткани тела, он ковырялся в теле мертвой женщины спокойно, словно огородник в своей грядке.

– Прежде всего, имел место половой акт, может, не один раз. Судя по ранке на её шее, по обескровлению, умерщвлена путем укуса в шею и высасывания крови, после очередного сеанса любви. Такой смертельный поцелуй. Потеряла много крови. Пыталась сопротивляться, на запястье правой руки синева и ссадины. Вообще имела хорошее здоровье, хорошие сердце и лёгкие, в порядке зубы, пищевод, желудок и печень и, мышцы упругие, могла бы долго жить…

Закончив осмотр, Михаил Фёдорович пошел к рукомойнику и сказал Райскому:

– Михаил Иванович занесите всё, что нужно в протокол и зовите следователя.

Вошел следователь Хаймович, карие глаза и орлиный нос его выглядели зловещими, но заговорил он неожиданно тонким детским голоском:

– И что мы имеем с вашим заключением, господа эксперты? Тэк-с, почитаем. Ваше мнение совпало с моим полностью. Я уже пятнадцать лет следователь и впервые сталкиваюсь с вампиризмом. Как вы думаете, господа, откуда это берется, такая гадость?

– Я где-то читал, что это бывает врождённое. Впрочем, ученые люди, возможно, меня опровергнут, – сказал граф Загорский. – Вообще-то было бы интересно посмотреть на человека-вампира. Надеюсь, что господин следователь нам такую возможность предоставит.

Попов пояснил:

– Природа этого явления учеными еще до конца не распознана. Есть предположения. Скажем, знаете, бывает волк-людоед. С чего начинается его людоедство? Он каким-то образом отбивается от стаи, от мест, где находил привычный для себя корм, оленей, и прочее. И ему встречается беспомощный ребёнок, которого он загрызает. Он узнаёт вкус человечины. И потом уже от него можно ждать новых нападений на людей. То же и с вампирами. Возможно, в детстве подружка попросила его высосать кровь из ранки на пальце. Высосал. Вкус крови понравился. И он уже не может его забыть. Но это только гипотеза.

Михаил Иванович, накройте, пожалуйста, тело.

– Нет! – возразил следователь Хаймович, – не накрывайте! Я сейчас приглашу сюда своего вампирчика, пусть полюбуется на своё художество!

– Дементьев! Введите арестованного! – крикнул Хаймович, приоткрыв дверь в коридор.

Дюжий конвоир ввел тощего, бледного юношу. Он взглянул на тело, вскричал:

– Бела! Бела!

– Смотри. Смотри, негодяй, что ты с ней сделал! – тряс его за плечо Хаймович. Юноша ничего не ответил, он вдруг рухнул на пол.

Райский наклонился, приподнял веко, сказал:

– Обморок, надо ему дать понюхать нашатырного спирта. Кто он такой? Кто он, загубивший артистку Белу Гелори, будучи хлипким и слабонервным?

– Он – младший приказчик из магазина Второва Николай Зимний.

– Неужели? Разве может быть преступником такой юный и нежный? – удивился Попов. Может, вы ошибаетесь?

– Доказательств у нас более, чем достаточно, – возразил Хаймович, и свидетели есть, так что не открутится.

Попов сказал:

– Жаль мальчишку. Ей богу, есть что-то у него в лице такое, благородное. Надо сказать Топоркову Николаю Николаевичу, пусть проведёт психиатрическую экспертизу. Если он даже вампир, это – мания, болезнь. Так уж лучше ему в психолечебнице быть, чем в тюрьме.

– Мне тоже почему-то очень жаль этого юношу, – сказал граф Загорский. – И мне тоже не верится в его виновность. В любом случае его надо спасти от тюрьмы, хотя бы с помощью Николая Николаевича.

– Он приютский! – пояснил Осип Хаймович, – правильно говорят, что из хама не выйдет пана. Его уже никто и ничто не спасет.

– Ваш брат в каждом человеке видит преступника, и это можно понять, каждый день – одно и то же! – обратился к следователю молчавший до сей поры Курлов, дикость, грязь, мерзость.

– Вы тоже каждый день делаете грязную работу. Чтобы ликвидировать заразу, вы прижигаете её спиртом, йодом, или еще бог знает чем. Если бациллы не ликвидировать вовремя, человечество вымрет. Считайте, что мы – тоже санитары.

Хаймович, конвоир и арестованный удалились.

Попов нажал кнопку лифта, раскромсанная Бела Гелори, уехала на лифте вниз, и жалюзи закрылись. Казалось, что в этой зале никогда никакой покойницы не было.

Внизу молодой стажер Николай Бурденко зашивал всё, что вспорол профессор. Закрашивая специальным составом шрамы и синяки, приводил Белу Гелори в такой вид, чтобы её похоронить было не стыдно. Хвативший с полстакана перцовки Штрассер, с силой обрушил десять пальцев на клавиши органа, выжимая из них фугу Иоганна Себастьяна Баха. Он играл, и была в этой музыке безмерная грусть о жизни прекрасной, неповторимой, и неумолимо проходящей, как сон. Величие и тщета. Божественная красота и диавольский смрад и ужас. Они рядом. И ничего нельзя вернуть, воскресить. И гневно, и торжественно вздыхали аккорды, и сипло хрипели меха, и какая-то звезда в этот миг покатилась за окошком с ночного неба.