Текст книги "Непримиримость. Повесть об Иосифе Варейкисе"

Автор книги: Борис Хотимский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

23. ПОЗОР

Четыре неприветливых стены. Неуютная койка. Надежно запертая дверь. Над головой – потолок в причудливых бликах от неяркой лампочки. Нет простора в камере, нет свободы.

Михаил Артемьевич, не в силах успокоиться и совладать с собой, шагает из угла в угол – по диагонали, так все же на какой-нибудь аршин длиннее. Он вспоминает медведей и леопардов, виденных в зверинце: они вот так же без устали шагали туда и обратно по тесной клетке, запрокидывая голову на поворотах. Может, и ему запрокидывать голову на поворотах? Да, этак недолго и рехнуться!

Как случилось, что он, главком Муравьев, отбивший Краснова и Керенского от Петрограда, громивший Каледина, взявший Киев и спасавший Одессу, он – не последний из героев свершившейся резолюции и начавшейся гражданской войны – очутился в ЧК?

Михаил Артемьевич – в который раз уже – вспоминал одесскую эпопею, совсем недавнюю…

Не успел он тогда, зимой, насладиться киевским триумфом, как был переброшен на развалившийся Румынский фронт, где пришлось действовать и против внешнего противника, и против доморощенных частей генерала Щербачева. Кто упрекнет его в том, что он действовал недостаточно энергично?

На всем протяжении фронта от Одессы до Знаменки его части сражались не на живот, а на смерть. Его бойцы, его орлы… они сражались, как львы! Сам Антонов-Овсеенко признал это. И что же? Льва-предводителя – в клетку? За что, спрашивается?!

Ну да, уже в марте Одессу пришлось оставить – 1-я и 2-я армии отходили по суше, а часть 3-й армии морским путем переправилась в Крым и оттуда была переброшена под Лозовую… Да, приходилось отступать. Но не из-за недостатка отваги, в этом ни своих бойцов, ни себя самого Михаил Артемьевич упрекнуть никак не может. И никто не посмеет упрекнуть! Разве не ясна причина оставления Одессы и последующего отступления? Она – в явном военном превосходстве вторгшихся в пределы Украины сил противника. Полдюжины регулярных германских и австро-венгерских дивзий шля на Одессу. Это – не считая гайдамацких частой. Впереди – бронепоезда, бронеавтомобили, мотопехота. Всепробизающий кулак с кастетом!

Спору нет, Совнарком трезво оцэвил обстановку и не ставил перед защитниками Одессы невыполнимых задач. Только две задачи указывались в директиве Совнаркома; максимально затормозить продвижение противника и не оставлять ему в Одессе ни хлеба, ни металла. Кто упрекнет Муравьева в том, что он не сделал все от него зависящее для выполнения этих двух задач? Разве не досталось противнику на правом фланге, на линии Помошная – Знаменка, разве не драпал он к Бобринской? А на ловом фланге, у Слободки, разве не были выведены из строя германские бронепоезда, разве не ретировались немцы до самой Рыбницы, откуда – лишь получив свежие подкрепления – сумели возобновить свое продвижение на восток? Не доставалось разве воякам кайзера от сформированных в самой Одессе отрядов бомбистов? Мало ли захватчиков навсегда полегли под Слободкой и у Бирвулы?

Да, подтянув резервы со стороны Жмеринки и создав угрозу обходного маневра со стороны Бессарабии, противнику все же удалось выбить Муравьева из Одессы. В германских штабах тоже не идиоты сидят, тоже обучены, как развивать успех. И генерал Кош, едва взяв Одессу, тут же посадил свою пехоту на тридцать два грузовика, придал им шесть бронеавтомобилей и, не мешкая, погнал всю эту колонну на Николаев, где находилась база русских военных кораблей. Хитро было рассчитано и дерзко осуществлено! А вслед за Николаевым пал Херсон… Видит бог (если он существует все же), Муравьев делал все, что мог.

И в таких-то условиях требовать от него, чтобы войны велась в белых перчатках? Ах, грабежи! Ох, насилия! Ух, расстрелы! Вот ведь что, как выяснилось, ставится ему в вину.

Но Михаил Артемьевич, пардон, самолично ни одетой девицы не изнасиловал, ни одного обывателя не укокошил и ни одной буржуйской квартиры не ограбил. А что подчиненные ему бойцы, особенно фронтовая солдатня и братва из матросов-анархистов, порой баловались… Так лес рубят – щепки летят! Славнейшие полководцы всех времен и народов поднимали солдатский дух обещаниями всяческих незамысловатых утех в награду за храбрость и смотрели сквозь пальцы, если какой-нибудь бравый герой, только что игравший в кошки-мышки с самой «курносой», вознаграждал себя бесхитростными радостями жизни, единственной своей жизни, которой он ежечасно рискует, добросовестно выполняя предначертания командования. Какой военный не знает и не понимает этого? Разве что некоторые чистоплюи из большевичков? Вот им-то, никому иному, обязан Муравьев своим упижением!

Больше того, иногда – чтобы не потерять авторитета и рычагов управления войсками – он сам приказывал расстреливать особенно распоясавшихся насильншков и мародеров. Но ему даже это ставят теперь в вину: дескать, без суда и следствия расстреливал. Но какой еще суд, какое следствие в боевой обстановке?! Ну, как тут служить, как воевать при таком отношении, в таких условиях? Ни встать, ни лечь, ни боком повернуться!

Михаил Артемьевич устал метаться по камере, присел на заскрипевшую койку, сгорбился, уперся локтями в колени и охватил пальцами голову.

А что же было еще перед арестом? Какая-то мешанина в голове… Неприемлемые предложения Антонова-Овсеенко о новом назначении, явно не соответствовавшем заслугам Муравьева… Поездка в Москву, обращение к самому Троцкому… Попытка назначить Муравьева командующим Кавказской армией сорвалась: воспротивился председатель Бакинского Совнаркома Шаумян, воспротивился так решительно, что даже Троцкий вынужден был пойти на попятную. А чем, спрашивается, не угодил Муравьев Шаумяну? Но не так-то просто сломить Муравьева, он не терял зря часу – отправил свой штаб в Царицын, сам собирался выехать следом… Не успел! Чекисты оказались проворнее.

Теперь его ждет суд ревтрибунала. Работает следственная комиссия. Вот тебе, Михаил Артемьевич, и суд и следствие. Никто не пытался самочинно пристрелить тебя, ссылаясь на военную обстановку. Так-то… А дальше что?

Михаил Артемьевич не знал, что вскоре после взятия Киева в одном из его штабных вагонов собралась группа большевиков и приняла решение: послать делегатов к Ленину – доложить о муравьевском стиле командования.

Не ведал он и о полученном следственной комиссией письме председателя ВЧК Дзержинского, где говорилось;

«О Муравьеве комиссия наша неоднократно получала сведения как о вредном для Советской власти командующем. Обвинения сводились к тому, что худший враг наш не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, самодурством, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Все это он проделывал от имени нашей Советской власти, восстанавливая против нас все население. Грабежи и насилия – это была его сознательная военная тактика, которая, давая нам мимолетный успех, несла в результате поражение и позор…»

Михаил Артемьевич не читал этого письма, но все содержащиеся в нем обвинения от следователя слышал.

Что было делать? Что мог он предпринять в создавшемся положении, на что надеяться? Одна была надежда, последняя. На своих товарищей по партии, на левых эсеров. Неужели они отдадут без боя такую фигуру, как Муравьев?

И надежда оправдалась. Узнав о случившемся, начали хлопотать. За дело живо и энергично принялся левый эсер Александрович, используя свое положение заместителя председателя ВЧК. Упор делался на боевые заслуги Муравьева, на неосознанность допущенных им ошибок и тому подобное. Был еще порох в пороховницах у левых эсеров! Сообща вызволили Михаила Артемьевича.

По рекомендации Троцкого и того же Александровича он чуть ли не прямо из камеры был отправлен в Казань – на должность главкома только что открывшегося Восточного фронта.

Надо сказать, что освобождение и новое назначение Муравьева удивило и насторожило многих военных. «Заявляю самый решительный протест, – телеграфировал в Совнарком Подвойский, – против назначения Муравьева Главкомом, ибо это назначение принесет непоправимые вред Советской республике. Особепно это назначение повредит планомерной работе по организации настоящей армии». Рейнгольд Берзин, бывший поручик, участник мировой войны и боев с войсками Центральной рады, передавал с Западного фронта по прямому проводу: «Не знаю, каковы политические и оперативные соображения, почему он назначен, по его назначение оставило тяжелое впечатление».

Во избежание каких-либо рецидивов и недоразумений при новом главкоме был создан Реввоенсовет в составе трех большевиков – Кобозева, Мехоношина и Благонравова.

24. ВСЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ

– Ничего, дорогой, у тебя еще все впереди, – темные глаза Орджоникидзе на крупном лице глядели с веселой добротой, а говорил он строгим тоном, с изрядным акцентом, но по-русски правильно, слов не коверкал.

С первых же часов прибытия из Харькова в Ростов Иосиф Михайлович стремился встретиться с чрезвычайным комиссаром с глазу на глаз, чтобы вернуться к прежнему разговору об отправке на фронт. Поскольку Донбасс оккупирован, Донецкой республики как таковой фактически не существует, нет соответственно и ее наркомата соцобеспечения. Числившийся наркомом Варейкис получается как бы полководцем без войска. А главное, он уже побывал в бою, под Харьковом, уже понюхал пороху, и просто грех великий задерживать его по-прежнему в тылу…

Но тут неожиданно Орджоникидзе сам вызвал ого, и Иосиф Михайлович, воспользовавшись случаем, прямо с порога атаковал чрезвычайного комиссара, разом высказав все свои соображения. И услышал в ответ, что все още впереди. Орджоникидзе, немного помолчав, вновь заговорил – теперь не только голос, но и глаза его стали строгими.

– Я тебя выслушал, товарищ Варейкис. Теперь ты послушай, что я скажу, для чего вызвал тебя. С этого нам, пожалуй, и надо было начать, не так ли?

– Извините, товарищ Серго. Погорячился.

– Извиняю. Я и сам не прохладный. Только нам, большевикам, часто приходится свою горячность сдерживать. Как коня. Горячий конь – это неплохо. Но при одном условии: если рука всадника держит его в узде. Я давно знал, Иосиф, что ты не из льда вытесан. Да в твоем возрасте, я бы сказал, нехорошо даже быть с холодной, как у рыбы, кровью. Но мне товарищи говорили, даже уверяли меня, будто ты умеешь сдерживать свою горячность. И я охотно поверил. Скажи, ошибся я?

Иосиф Михайлович оторопел было от внезапно и в упор заданного вопроса. Но быстро овладел собой и твердо ответил:

– Со стороны виднее, товарищ Серго. И если партия требует, горячности своей проявлять не буду.

– Вот правильный разговор! – обрадовался Орджоникидзе. – Да, партия требует, вопрос именно так и стоит.

«Куда он клонит? – подумал Иосиф Михайлович, настороженно слушая чрезвычайного комиссара. – Зачем вызвал?»

А тот, после недолгой паузы, продолжал:

– Итак, о чем речь? Мы вот посоветовались с Артемом и другими товарищами. И решили предложить тебе новое дело, рекомендовать тебя на новый пост. Хотим направить тебя в Симбирск…

– Опять в тыл?!

– Вчера там был тыл, а завтра – фронт. И нам нужны там проверенные, надежные люди. Достаточно мужественные и в то же время достаточно осмотрительные. Инициативные и дисциплинированные. Энергичные и при этом достаточно выдержанные. Как на фронте! Таи сейчас требуется именно такой товарищ. А ты, Иосиф, зарекомендовал себя именно таким.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1. В СИМБИРСКЕ

Иосиф Михайлович, новый председатель Симбирского комитета РКП (б), заставил себя хоть на часок оторваться от заваленного бумагами и книгами просторного стола, покинуть кабинет и выйти к Волге продышаться.

Он вышел к Венцу – бульвару, который и впрямь, подобно венцу, обрамлял высокое чело старой части города. Еще в мае, когда Варейкис только прибыл в Симбирск, его привел сюда председатель губисполкома Гимов, усатый богатырь. Иосиф Михайлович тогда еще заметил, как мало населена эта часть города, и Гимов пояснил, что – из-за оползней. Они на первый взгляд по очень-то заметны, но почти ежегодны, а однажды оползень был столь ощутим, что снес не одну постройку…

Отсюда, с косогора, далеко проглядывалась Волга – вся в мириадах маленьких сверкающих светил, порожденных солнцем. Вода текла нескончаемо, как мысли, и уносила в неведомые края невесть откуда приплывшие обломки погибших деревьев, а неисчислимые чада высокого солнца, приплясывая на ее поверхности, оставались на месте. Волны, на которых плясали солнечные блики, издали казались мелкими. Среди светящейся воды кое-где белели отмели и темнели поросшие лесом острова. А дальше, за Волгой, виднелись сочно-зеленые луга левобережной поймы, ивняки да осокори вдоль продолговатых стариц.

Летнее солнышко – не скупое. Иосиф Михайлович сбросил кожаную куртку, расстегнул стоячий ворот гимнастерки, снял фуражку – ветер взвихрил волосы, не успевшие еще отрасти как следует после недавней стрижки. В эту пору с короткими волосами удобнее, а к зиме он снова отрастит их и опять станет похожим на разночинца-шестидесятника, – многие не раз делали ему такой комплимент.

Он взглянул на карманные часы – самому себе отмеренное время отдыха еще не истекло. Расстелил куртку под старым вязом и с облегчением сел, прислонясь измокшей спиной к теплой коре комля. Захотелось снять сапоги, однако такой роскоши себе не позволил. Лишь скинул с плеча и положил рядом неразлучную полевую сумку – в ней, всегда при себе, хранил он важнейшие документы, директивы из Москвы и второй том «Капитала», а первого тома во всем Симбирске не нашлось.

Здесь, в Симбирске, родился Ленин. Это обстоятельство приводило Иосифа Михайловича в тихое изумление: ведь надо же было так всему случиться, что именно ему, Варейкису, доверили столь ответственный пост именно в этом городе. А то мало ли губернских городов в России? И хотя он познал тяжесть ответственности и привык к ней, насколько вообще можно привыкнуть к такой тяжести, но на сей раз она оказалась особенно велика.

Отчего? Быть может, оттого, что здесь родился Ленин. И оттого, что обстановка складывалась чрезвычайно напряженная, прав оказался Орджоникидзе: скучать тут не приходилось. Все эти причины Иосиф Михайлович осознавал. Но помимо всего прочего его все чаще тяготило подсознательное предчувствие испытаний.

Он старался не поддаваться предчувствиям, ибо считал это предрассудком и мистической блажью, недостойной большевика. Он принуждал себя снова и снова трезво взвешивать все стороны реальной политической ситуации и тщательно выверять свою линию, ее соответствие линии партии, продумывать каждое свое слово и каждый поступок.

На первых порах очень помог и поддержал Гимов, лишь внешне пугающий солидностью и угрюмостью. Они даже подружились, как могут подружиться двое неслабых духом мужчин, одинаково мыслящих и делающих одно общее дело.

Иосиф Михайлович с первых же шагов решил сделать ставку на печать – это эффективнейшее оружие в политической борьбе. В газете «Известия Симбирского Совету» весьма вольготно чувствовали себя левые эсеры, опереться на нее – все равно что в непогоду пересекать Волгу на челне-душегубке. И, выступая 26 мая с докладом о текущем моменте и задачах парторганизации, новый председатель партийного комитета выдвигает идею: создать свою, большевистскую газету. К сожалению, идею эту осуществить не удалось, поскольку на такую роскошь, как две газеты, попросту не хватило средств. Но главное – не унывать, не сдаваться, настойчиво искать выход, И неунывающий, настойчивый Варейкис находит его: коль скоро не создана отдельная большевистская газета, способная конкурировать с левоэсеровекпми «Известиями», остается лишь одно – сделать существующую газету большевистской де-факто, добиться главенствующей роли большевиков в редакции. И в кратчайшие сроки это удалось.

Иосиф Михайлович сколотил из большевиков боевую и дружную редакционную группу, сам – за счет и без того недолгого сна – принялся писать полемические материалы в номер, читать и править написанное другими. Главное – не уступать ни одной позиции левым эсерам! И в результате – закономерная победа, теперь то же «Известия» фактически превращаются в рупор симбирских большевиков.

Далеко не последнюю роль сыграл тут Саша Швор – щупленький очкарик, но невероятно деловитый, энергичный, задиристый – от не только принял на себя все редакторские заботы, но поспевал еще на различные собрания и митинги. Он появлялся едва ли не одновременно в комитете партии и в редакции, на партсобрании и на им же организованном митинге, на заводе и в казарме. Его узнал и полюбил весь трудовой Симбирск, а Иосиф Михайлович день ото дня все больше привязывался к этому надежному, незаменимому товарищу.

Если бы в партийной среде все были такими, как Гимов и Швер! Но, к сожалению, встречались и другие – случайные и далеко не случайные темные личности, те, которые прилипли к партии, ставя перед собой исключительно корыстные цели. Такие типы не ощущали к себе никакого внутреннего стремления бороться за интересы и дело партии, они готовы были бороться лишь за сугубо шкурные интересы – под любыми лозунгами и даже под органически чуждыми их натуре партийными боевыми девизами.

Ну, нет уж! Подобного нельзя допускать.

Иосиф Михайлович с удовлетворением думает о том, что все-таки удалось провести перерегистрацию симбирских большевиков. Пускай ряды их в результате поредели несколько, но зато стали сплоченнее и боеспособнее.

Не столько числом, сколько чистотой и надежностью каждого своего бойца должна быть сильна партня. Тогда никакие неожиданности, никакие испытания не страшны ей.

А новые испытания не заставляют себя ждать. Из глубоко тылового города Симбирск нежданно-негаданно стал прифронтовым. И в который раз уже вспомнил Иосиф Михайлович напутственные слова товарища Серго…

Что же произошло?

Еще за год до свержения царя, по согласованию с военными миссиями Антанты, на территории России был создан Чехословацкий стрелковый полк – преимущественно из числа австро-венгерских военнопленных. Летом 1917 года, уже при Временном правительстве, полк вырос в дивизию, а к осени – в сорокапятитысячный корпус во главе с русским генералом Шокоровым. Корпус этот использовали при подавлении «аграрных беспорядков» на Украине и против киевских повстанцев, короче говоря – для поддержания Центральной рады. Затем он был провозглашён составной частью французской армии, и командование корпуса не пожелало откликнуться на предложение правительства Советской Украины: либо совместно сражаться против немецких оккупантов, либо разоружиться. Командиры корпуса в ответ на такое предложение потребовали незамедлительной отправки в Западную Европу. И, не дожидаясь ответа, начали самовольное продвижение, захватывая эшелоны и станции. Тем самым они, естественно, мешали вынужденному отходу с Украины советских войск, в составе которых, кстати, героически сражались красногвардейские отряды чехословаков-мнтернационалистов.

В конце марта 1918 года – во избежание международных осложнений – Советское правительство согласилось эвакуировать корпус через Владивосток. Но при условии сдачи оружия. В ответ на такое предложение несколько тысяч солдат корпуса тут же добровольно вступили в ряды Красной Армии, в составе которой к тому времени уже действовал 1-й Чехословацкий революционный полк командира Штромбаха. Остальные же должны были разоружиться и – как частные лица – продвигаться небольшими группами к Владивостоку, где ситуация осложнялась из-за начавшейся японской интервенции. Оттуда – по океану – надо было добираться до Европы почти кругосветным маршрутом. Но другого безопасного пути в ту беспокойную пору не было.

Однако в результате происков Антанты корпус не только отказался разоружиться, но 25 мая 1918 года поднял мятеж, нацеленный в спину революции. Ленин всячески стремился к мирному урегулированию, указывая, что против власти Советов «идут не чехословаки, а их контрреволюционный офицерский состав». В то же время – перед фактом вызывающей несговорчивости мятежных белочехов, перед лицом новой и непредвиденной серьезной угрозы – приходилось принимать все необходимые меры для защиты молодого государства. Был спешно создан Восточный фронт. Главкомом фронта был назначен уже знакомый Иосифу Михайловичу левый эсер Муравьев. Почему он?..

Из Казани, из штаба Восточного фронта, прибыл в Симбирск нарочный с поручением от членов РВС Кобозева и Благонравова. Они рекомендовали создать в Симбирске Чрезвычайный военно-революционный штаб, возглавляемый большевиками, – чтобы ослабить позиция левых эсеров, засевших в губвоенкомате и гарнизоне. Начальником штаба стал Варейкис.

Итак, уже третья работа по совместительству, а по сути дела, все три занимаемых Варейкисом поста сводятся к некоему единому – посту партийного руководителя в городе, который стал прифронтовым и является Центром губернии, объявленной на военном положении.

1 июня Иосиф Михайлович собрал всех большевиков городской организации и сказал, что в создавшихся условиях особое значение приобретает вопрос о военной подготовке и личном вооружении каждого члена партии.

– Буржуазия, – говорил он, – пользуется всеми средствами, чтобы напасть и разбить нас. Мы обязаны сплотиться, организоваться и обучиться военному делу. Нам необходимо приняться за дело, не ждать ни одного часа и приступить к обучению всех членон партии, дабы быть готовыми по первому же призыву встать под ружье!

Тут же, по его предложению, избрали военную комиссию по обучению. И были начаты регулярные военные занятия. Затем на фронт, под Самару, ушли сводный отряд красногвардейцев-текстильщиков, пулеметная команда и часть отряда интернационалистов. Многие из этих; бойцов-симбирцев пали в сражении у станции Липяги…

А он?

А он, пославший их и сам оставшийся в живых, расселся здесь под развесистым вязом и любуется пейзажами?! Блаженствует, прохлаждается?! Передышки захотелось? Там, на позициях, тоже не отказались бы от передышки!

Иосиф Михайлович рывком вскакивает, наскоро отряхивается и оглядывается – вокруг ни души. Пальцы – под ремень и от пряжки в стороны, фуражку – на голову, сумку – на плечо, куртку – пока на руку.

Он тяжело дышит, гневаясь на себя, не прощая себе даже недолгого отдыха – этой неуместной и недопустимой, по его убеждению, слабости. Теперь он широко шагает, торопясь обратно. К своему рабочему месту. На свой пост.