Текст книги "Лед"
Автор книги: Бернар Миньер
Жанр:
Триллеры
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Охранник, здоровенный детина под метр девяносто, отложил журнал, который читал, и вышел из будки. Ксавье церемонно пожал ему руку.
– Позвольте представить: М. Монд. Должен вас предупредить, что все наши пациенты сектора А содержатся под псевдонимами.
М. Монд рассмеялся и каждому пожал руку. Он делал это легко и осторожно, словно опасался нечаянно сломать какую-нибудь косточку.
– Как они сегодня утром?
– Спокойно, – ответил М. Монд. – Наверное, день тоже пройдет нормально.
– Вряд ли, – отозвался Ксавье, глядя на посетителей.
– Главное – их не провоцировать, – объяснил М. Монд, слово в слово повторяя замечание психиатра. – Соблюдать дистанцию. Существует граница, которую нельзя переходить. Они сочтут это агрессией и могут отреагировать насилием.
– Не думаю, что кто-нибудь из присутствующих станет нарушать дистанцию. Они из полиции.
Взгляд охранника стал жестким. Он пожал плечами и вернулся обратно в будку.
– Пойдемте, – сказал Ксавье.
Они шли вдоль коридора, и мягкий ворс ковра заглушал их шаги.
Психиатр указал на первую дверь и заявил:
– Андреас приехал из Германии. Он двумя выстрелами из ружья убил своих спящих родителей. Потом, поскольку ему было страшно одному, он отрезал им головы и положил в холодильник. Парень доставал их каждый вечер, чтобы вместе посмотреть телевизор, и водружал на плечи двух безголовых манекенов, сидящих рядышком на диване.
Сервас внимательно слушал. Представив себе эту сцену, он вздрогнул. На ум сразу пришла отрезанная голова коня, найденная в конном центре.
– Когда к нему наведался их семейный врач, чтобы поинтересоваться, как себя чувствуют родители, которых он долго не видел у себя в кабинете, Андреас и его убил. Молотком. Потом и ему отрезал голову, рассудив, что родителям будет веселее с таким приятным собеседником, как доктор. Ясное дело, полиция начала следствие по делу исчезновения доктора. Когда бригада пришла к Андреасу и его родителям, чтобы взять у них показания, поскольку они значились в списке пациентов, парень впустил всех в дом и сказал: «Они здесь». Они и вправду были здесь, три головы в холодильнике, в ожидании содержательной вечерней беседы.
– Очаровательно, – сказал Конфьян.
– Проблема состоит в том, что в психиатрической клинике, куда его поместили, Андреас пытался ножом для разрезания бумаги отрезать голову дежурившей ночью медсестре. Несчастная осталась жива, но теперь на всю жизнь обречена пользоваться речевым аппаратом, носить высокие воротники и шейные платки, чтобы скрыть ужасный шрам на шее.
Сервас обменялся взглядами с Циглер. Он догадался, что ей в голову пришли те же мысли. Здесь содержится больной с навязчивой идеей отрезать головы. Его палата недалеко от той, в которой заперт Гиртман. Сервас заглянул в иллюминатор. Андреас оказался колоссом, весом килограммов в сто пятьдесят, не меньше ста сантиметров в талии и с ногой сорок шестого или сорок седьмого размера. Огромная голова сидела прямо на плечах, без малейшего намека на шею, выражение лица было угрюмое и насупленное.
Ксавье указал на вторую дверь.
– Доктор Хайме Эстебан прибыл к нам из Испании. За два лета, проведенных в национальных парках Ордеса-и-Монте Пердидо и Агуэстортес, он убил две супружеские пары, а до этого считался у себя в городе уважаемым человеком, был муниципальным советником. Женат не был, но весьма почтительно относился к дамам, приходившим к нему на прием, для всех у него находилось доброе слово. – Ксавье подошел к иллюминатору, потом отодвинулся и пригласил всех заглянуть внутрь. – Никто так и не понял, почему он это совершил. Хайме охотился на путешественников в уединенных местах. В основном это были молодые пары. Сначала он разбивал головы парням камнем или палкой, а потом насиловал и душил девушек и сбрасывал их в овраг. Ах да, еще Эстебан пил их кровь. Теперь он выдает себя за вампира. В испанской психиатрической клинике, куда его поместили, Хайме покусал за шею двоих санитаров.
Сервас подошел к иллюминатору и увидел сидящего на кровати худощавого человека с намазанными бриллиантином волосами и аккуратно подстриженной бородкой. На нем был белый комбинезон с короткими рукавами. Над кроватью работал телевизор.
– А здесь находится наш самый знаменитый пациент, – объявил Ксавье тоном коллекционера, демонстрирующего очень ценный экспонат, набрал код доступа на клавиатуре охранного устройства возле двери, вошел в палату и сказал: – Здравствуйте, Юлиан.
Никакого ответа. Сервас шагнул следом за ним.
Его удивили размеры палаты. Она производила впечатление гораздо более просторной, чем те, куда он только что заглядывал. Стены были такие же белые, в глубине комнаты стояла кровать, у стены маленький стол с двумя стульями, слева две двери, наверное, встроенный стенной шкаф и душ. Единственное окно выходило точно на макушку большой пихты, засыпанной снегом, и на горы.
Не меньше, чем размеры комнаты, Серваса удивил аскетизм убранства. Интересно, это выбор пациента или предписание из Швейцарии? Судя по досье, Гиртман был человеком любознательным, умным, социально адаптированным. Он вел жизнь свободного человека, хоть и тайного убийцы, очень ценил книги и прочие плоды человеческой культуры. Здесь же у него ничего этого не было. Исключение составлял CD-проигрыватель скверного качества, стоявший на столе. В отличие от других палат мебель в его комнате не была ни привинчена к полу, ни обшита мягким пластиком. Значит, Гиртман не представлял опасности ни для себя, ни для окружающих.
Вслушавшись в льющуюся из проигрывателя музыку, Сервас вздрогнул: Густав Малер, Четвертая симфония…
Гиртман сидел, опустив глаза, и читал какой-то журнал. Майор слегка наклонился. Он заметил, что по сравнению с фотографией в досье швейцарец похудел. Его кожа, и без того молочно-белая, стала совсем прозрачной и резко контрастировала с темными густыми, коротко остриженными волосами, в которых начала появляться седина. Он не побрился, и на подбородке пробилась черная щетина. Однако вокруг него сохранялась та аура хорошего воспитания и прекрасных манер, которая чувствовалась бы, даже будь он клошаром где-нибудь под мостом в Париже. Его строгое лицо со слегка нахмуренными бровями, наверное, производило неизгладимое впечатление на судебной трибуне. Одет он был в комбинезон с открытым воротом и белую футболку, которая от множества стирок отливала серым.
По сравнению с фото преступник выглядел постаревшим.
– Позвольте представить вам майора Серваса, судебного следователя Конфьяна, капитана Циглер и профессора Проппа, – сказал Ксавье.
Гиртман сидел напротив окна, глаза его блеснули, когда он поднял голову и посмотрел на Серваса. Странно, но в зрачках убийцы ничего не отражалось, они горели каким-то своим, внутренним огнем. Это продолжалось не более секунды. Потом все исчезло, и швейцарец снова превратился в вежливо улыбающегося прокурора Женевы, горожанина до мозга костей.
Он встал, отодвинул стул и склонил свое крупное тело. Гиртман оказался гораздо выше, чем можно было предположить, глядя на фото. Около метра восьмидесяти пяти, прикинул Сервас.
– Добрый день, – произнес Юлиан, глаза которого снова устремились на Серваса.
Несколько мгновений оба молча изучали друг друга, а потом Гиртман сделал нечто неожиданное. Он быстро выбросил руку в сторону Серваса. Тот еле удержался, чтобы не вздрогнуть и не отпрянуть. Швейцарец взял его ладонь в свою и крепко стиснул. Дрожь все-таки прошла по телу Серваса. Рука маньяка оказалась чуть влажной и холодной, как рыбья чешуя. Может, это лекарства так повлияли?
– Малер, – произнес сыщик просто так, для приличия.
Гиртман поднял на него удивленные глаза и спросил:
– Вы любите Малера?
– Да. Четвертая, первая часть…
– Bedächtig. Nicht eilen. Recht gemächlich.
– Свободно. Не спеша. Очень радостно, – перевел Сервас.
– Адорно [30]30
Теодор Адорно – философ, теоретик искусства, оказавший глубокое влияние на многих крупных художников, в частности на Малера и Томаса Манна.
[Закрыть]говорил, что эта часть – как будто начало волшебной сказки: «Однажды…» – Вид у Гиртмана был удивленный, но довольный.
Сервас притих, вслушиваясь в звучание струнных, а швейцарец продолжал:
– Малер писал это в крайне тяжелых обстоятельствах. Вы знаете?
Еще как знаю!
– Да, – отозвался Сервас.
– Он был на отдыхе. Отпуск вышел кошмарный, погода ужасная…
– Ему без конца мешали фанфары муниципальной гвардии.
– Символично, а? – Гиртман улыбнулся. – Гению музыки не дают покоя фанфары муниципальной гвардии.
Голос приятный, глубокий, прекрасно поставленный, характерный для артиста и оратора. В лице есть нечто женское, прежде всего очертания большого рта с тонкими губами и глаза. Нос мясистый, лоб высокий.
– Как вам уже ясно, через окно может уйти только супермен, – сказал Ксавье, подходя к стеклу. – От него до земли около четырнадцати метров. К тому же оно забрано бронированной решеткой.
– Кто знает код на цифровом замке? – спросила Циглер.
– Я, Элизабет Ферней и двое охранников сектора А.
– У него бывает много посетителей?
– Юлиан!.. – Ксавье обернулся к швейцарцу.
– Да?
– У вас бывает много посетителей?
Тот улыбнулся и ответил:
– Вы, доктор, мадемуазель Ферней, М. Монд, парикмахер, священник, терапевты, доктор Лепаж…
– Это наш главный врач, – пояснил Ксавье.
– Случалось ли ему покидать палату?
– Он выходит отсюда раз в полгода, лечить зубы. Мы вызываем дантиста из Сен-Мартена, а все необходимые материалы у нас есть здесь.
– А куда ведут эти две двери?
Ксавье их распахнул. За одной оказался стенной шкаф с несколькими стопками нижнего белья и белыми комбинезонами на смену, за другой – маленькая душевая без окон.
Сервас украдкой наблюдал за Гиртманом. Швейцарец обладал неоспоримой харизмой, но никогда еще следователю не приходилось видеть человека, который так мало походил бы на серийного убийцу. Гиртман выглядел точно так же, как и на свободе: неприступный прокурор, прекрасно воспитанный человек и несомненный жуир. Это чувствовалось в рисунке рта и в подбородке. Только в немигающем взгляде блестящих хитрецой черных глаз из-под складчатых век было что-то странное. В них сквозило упрямое «а я все равно буду!». Сервас видел такие глаза у других преступников, но никогда не оказывался в обществе столь магнетической и при этом двойственной личности. В былые времена такого человека наверняка сожгли бы за колдовство, теперь его изучают и пытаются понять. Сервас обладал достаточным опытом, чтобы знать, что ни с практической научной точки зрения, ни по взглядам авторов биологических или психологических теорий зло невозможно измерить или уменьшить. Так называемые сильные личности утверждали, что зла вообще не существует, и отводили ему роль суеверия, плода иррациональных верований личностей слабых. Но это только потому, что их никогда не пытали насмерть в подвалах, они не смотрели в Интернете сцены насилия над детьми. Их никогда не похищали из семей, не накачивали наркотиками, неделями не насиловали десятки мужиков, прежде чем выбросить на панель в каком-нибудь европейском городе. Никто не готовил этих людей к тому, чтобы взорвать себя посреди толпы. Они никогда не слышали, как кричит за дверью рожающая десятилетняя девочка.
Сервас тряхнул головой. От неотрывного взгляда Гиртмана у него на затылке волосы встали дыбом.
– Вам здесь нравится? – поинтересовался Пропп.
– Думаю, да. Со мной хорошо обращаются.
– Но вы, конечно, предпочли бы оказаться вне этих стен?
Улыбка швейцарца обрела саркастический оттенок, потом он отозвался:
– Занятный вопрос.
– Да, действительно, – согласился Пропп, пристально глядя на него. – Вас не побеспокоит, если мы с вами немного побеседуем?
– Я не против, – тихо ответил швейцарец, глядя в окно.
– Чем вы обычно занимаетесь?
– А вы? – парировал Гиртман, повернувшись к психологу и подмигнув.
– Вы не ответили на мой вопрос.
– Читаю газеты, слушаю музыку, болтаю с персоналом, смотрю в окно, мечтаю.
– О чем же?
– А о чем все мы мечтаем? – как эхо отозвался швейцарец, словно речь шла о философском вопросе.
Добрых четверть часа Сервас слушал, как Пропп забрасывал Гиртмана вопросами. Тот отвечал естественно, флегматично улыбаясь. В конце беседы Пропп его поблагодарил, а Гиртман поклонился с таким видом, словно хотел сказать: «Да что вы, никаких проблем!» Потом наступила очередь Конфьяна. Тот явно заготовил все вопросы заранее.
«Малыш выполнил свои обязанности», – подумал Сервас, который предпочитал более непосредственные методы беседы, поэтому продолжение слушал вполуха.
– Вы слышали о том, что произошло?
– Я читаю газеты.
– Что вы об этом думаете?
– В каком смысле?
– Есть у вас предположения, кто это сделал?
– Вы хотите сказать, что это мог быть… кто-нибудь вроде меня?
– Вы так думаете?
– Нет, это вы так думаете.
– А вы как считаете?
– Не знаю. Я об этом не думал. Может, и кто-то отсюда…
– Что вас заставляет это утверждать?
– Тут ведь полно людей, способных на такое, разве нет?
– Таких, как вы?
– Таких, как я.
– Вы полагаете, что кто-то из них мог отсюда выйти и совершить убийства?
– Не знаю. А вы-то сами что думаете?
– Вы знаете, кто такой Эрик Ломбар?
– Это владелец убитого коня.
– А Гримма, аптекаря, знаете?
– Понимаю.
– Что вы понимаете?
– Там, наверху, вы нашли что-то, что имеет отношение ко мне.
– Почему вы так решили?
– Что же вы нашли? Послание: «Это я убил» и подпись: «Юлиан Алоиз Гиртман»?
– По-вашему, кто-то пытается свалить вину на вас?
– Разве это не очевидно?
– Развейте вашу мысль, пожалуйста.
– Да любой пациент этого заведения – идеальный виновник.
– Вы полагаете?
– Отчего же вы не произносите это слово?
– Какое?
– То самое. Сумасшедший.
Конфьян молчал.
– Чокнутый.
Конфьян молчал.
– Псих, тронутый, с приветом, полоумный, рехнувшийся…
– Ладно, думаю, достаточно, – вмешался Ксавье. – Если у вас больше нет вопросов, то я хотел бы, чтобы вы оставили моего пациента в покое.
– Минуточку, позвольте.
Они обернулись. Гиртман не повышал голоса, но тон его изменился.
– Теперь я вам кое-что скажу.
Они переглянулись и вопросительно уставились на Гиртмана. Он больше не улыбался. На его лице застыло суровое выражение.
– Вы сюда явились, чтобы испытать меня со всех сторон. Вы задаете себе вопрос, причастен ли я к тому, что случилось. Это абсурдно. Вы чувствуете себя чистыми, честными и отмытыми от всех грехов, потому что находитесь в компании монстра. Это тоже абсурдно.
Сервас обменялся удивленным взглядом с Циглер. Он заметил, что Ксавье поражен. Конфьян и Пропп не шевелясь ждали, что будет дальше.
– Вы считаете, что мои преступления делают ваши скверные дела не так уж и достойными осуждения, а убожество и пороки не особенно гнусными? Вы думаете, что убийцы, насильники и прочие преступники по одну сторону, а вы – по другую? Надо бы вам понимать, что непроницаемых мембран не существует, зло все равно будет циркулировать повсюду. Род человеческий един. Вы врете жене и детям, бросаете старую мать в доме для престарелых, чтобы быть свободнее, богатеете на чужом горбу, отказываетесь поделиться с теми, у кого ничего нет, заставляете людей страдать от вашего эгоизма или равнодушия. При этом вы приближаетесь к тому, чем являюсь я. На самом деле вы намного ближе и ко мне, и к любому из здешних пациентов, чем вам кажется. Тут дело не в природе, а в степени приближения. Природа-то у всех одна, мы принадлежим к человечеству. – Гиртман нагнулся и достал из-под подушки толстую книгу. Библию… – Это мне дал священник. Он думает, что этим я спасусь. – Гиртман коротко и хрипло хохотнул. – Абсурд! Мое зло лишено индивидуальности. Единственное, что может нас спасти, это холокост на клеточном уровне.
Теперь голос Гиртмана звучал сильно и убедительно, и Сервас представил себе, какое впечатление он должен был производить на суд. Его суровое лицо призывало к подчинению и покаянию. Они вдруг стали грешниками, а он апостолом! Убийца совершенно сбил их с толку. Даже Ксавье выглядел ошарашенным.
– Я хотел бы поговорить с майором наедине, – резко бросил Гиртман уже более спокойным голосом.
Ксавье повернулся к Сервасу и пожал плечами. Брови его сдвинулись, он явно был выбит из колеи.
– Майор?
Сервас согласно кивнул.
– Прекрасно, – сказал Ксавье и направился к выходу.
Пропп тоже пожал плечами, явно раздосадованный тем, что Гиртман пожелал говорить не с ним. Конфьян недовольно насупился. Они молча двинулись вслед за психиатром. Последней вышла Циглер, метнув в швейцарца ледяной взгляд.
– Прелестная девушка, – сказал тот, когда она закрыла за собой дверь.
Сервас молчал и нервозно оглядывался вокруг.
– Я не могу предложить вам выпить, чаю или кофе тоже, потому что здесь у меня ничего такого нет. Зато душа к вам потянулась.
Сервас уже собрался попросить его перестать ломать комедию и перейти к делу, но, услышав вопрос, удержался.
– А какая симфония ваша любимая?
– У меня такой нет, – сухо ответил Сервас.
– У всех есть.
– Скажем, Четвертая, Пятая и Шестая.
– А в каком исполнении?
– Конечно, Бернстайна. Инбал тоже хорош. У Хайтинка выделяется Четвертая, у Вина Шестая. Послушайте…
– Да, прекрасный выбор. Хотя здесь и сейчас это значения не имеет, – заявил Гиртман, показывая на свой проигрыватель.
Сервас не мог отрицать, что звук, который он слышал, входя в палату, оставлял желать лучшего. Ему пришло в голову, что Гиртман командовал разговором с самого начала, даже тогда, когда его бомбардировали вопросами.
– Должен вас огорчить, но ваше моралите меня не убедило. У нас с вами нет ничего общего, и это очевидно.
– Вы вольны думать так, как хотите, но ошибаетесь. Нас объединяет Малер.
– О чем вы хотели мне сказать?
– Вы говорили с Шапероном? – спросил Гиртман, снова сменив тон и пристально наблюдая за малейшей реакцией Серваса.
По спине Серваса прошла дрожь. Гиртману было известно имя мэра Сен-Мартена.
– Да, – ответил он осторожно.
– Шаперон был другом этого – как его? – Гримма. Вы об этом знаете?
Сервас изумленно смотрел на Гиртмана. Откуда ему известно? Как к нему поступает информация?
– Да, – ответил он. – Мэр мне об этом говорил. Но откуда вы?..
– Тогда попросите месье мэра рассказать вам о самоубийцах.
– О ком?
– О самоубийцах, майор. Заведите с ним разговор о тех, кто покончил с собой!
16
– Те, кто покончил с собой? Это еще что такое?
– Ума не приложу. Но похоже, об этом знает Шаперон.
Циглер вопросительно поглядела на него и поинтересовалась:
– Это Гиртман вам сказал?
– Да.
– И вы поверили?
– Надо же!
– Но он псих!
– Возможно.
– Больше он ничего не сказал?
– Нет.
– А почему он хотел поговорить именно с вами?
– Я думаю, дело в Малере. – Сервас улыбнулся.
– В чем?
– В музыке. Мы оба любим Густава Малера.
Циглер на миг отвлеклась от дороги и бросила на него взгляд, который явно означал, что еще не все психи сидят в институте. Но Сервас уже думал о другом. Ощущение, что он оказался лицом к лицу с чем-то непривычным и пугающим, было сильно как никогда.
– Надо действовать немедленно, – произнес Пропп немного позже, когда они подъезжали к Сен-Мартену.
В окне проплывали пихты. Сервас рассеянно следил за ними, погрузившись в свои мысли.
– Не знаю, как именно, но Гиртман сразу провел в группе демаркационную линию и разделил нас. Он почувствовал симпатию к одному из ее членов, – продолжал Пропп.
Сервас резко обернулся, посмотрел ему в глаза и повторил:
– «Симпатию к одному из членов группы». Забавная формулировка. Куда вы клоните, Пропп? Думаете, я забываю, кто он такой?
– Я не то хотел сказать, майор, – смущенно поправился психолог.
– Вы правы, доктор, – с готовностью вставил Конфьян. – Нам надо объединиться, выработать единую и надежную стратегию следствия.
Эти слова хлестнули Серваса и Циглер как плетью. Майор почувствовал, как его охватывает гнев.
– Единую, говорите? Да вы дважды дискредитировали работу следствия в глазах третьего лица! А я-то полагал, что не в ваших правилах мешать полиции делать свое дело!
Конфьян, не моргнув глазом, выдержал его взгляд и жестко возразил:
– Но не в тех случаях, когда мои следователи столь явно идут по ложному пути.
– Вот и доложите об этом Кати д’Юмьер. «Единая и надежная стратегия». Какова, по-вашему, она, господин судебный следователь?
– Во всех случаях не та, что ведет в институт.
– Мы не можем быть уверены наперед, – сказала Циглер, и ее спокойствие поразило Серваса.
– Так или иначе, а ДНК Гиртмана попала на место преступления именно отсюда, – продолжил Сервас гнуть свою линию. – Это не гипотеза, а факт. Мы узнаем, как она туда попала, и будем близки к тому, чтобы вычислить преступника.
– Согласен с вами, – отозвался Конфьян. – Кто-то из здешних обитателей замешан в гибели коня. Но вы же сами сказали, не может быть, чтобы это был Гиртман. С другой стороны, мы должны действовать более осторожно. Если все это выплывет наружу, то само существование института окажется под угрозой.
– Может быть, – холодно заметил Сервас. – Но это не моя проблема. Поскольку мы не изучили планов сведения системы воедино, ни одна гипотеза не должна быть отметена. Запросите директора тюрьмы. Систем без проколов не бывает. Есть люди, у которых просто нюх на слабые места в системах. Гипотеза заговора среди персонала существует.
– Значит, вы настаиваете на том, что Гиртман все-таки выходил из института? – Конфьян был ошеломлен.
– Нет, – нехотя отозвался Сервас. – Это кажется мне все менее и менее вероятным. Но совсем исключать эту возможность еще рано. Нам необходимо ответить на другой, не менее важный вопрос. Кто мог добыть слюну Гиртмана и оставить след в кабине фуникулера? Главное – зачем? Ведь уже не вызывает сомнения тот факт, что оба преступления связаны между собой.
– Вероятность того, что аптекаря убили охранники, крайне мала, – объявил Эсперандье, сидя в конференц-зале перед открытым ноутбуком. – По мнению Дельмаса, тот, кто это сделал, умен, изворотлив, имеет садистские наклонности и разбирается в анатомии.
Глядя на экран ноутбука, он изложил выводы, которые сделал судебный медик относительно способа затяжки узла на шее жертвы.
– Это подтверждает наше первое впечатление, – сказала Циглер, оглядев всех. – Гримм умирал медленно и очень страдал.
– Дельмас говорит, что палец ему отрезали уже после смерти.
В зале воцарилась мертвая тишина.
– По всей очевидности, повешение, нагота, капюшон и отрезанный палец как-то связаны между собой, – вмешался Пропп. – Каждая деталь без других ничего не значит. Да и сама мизансцена имеет смысл. Все указывает на то, что мы столкнулись с тщательно разработанным планом. Надо было собрать сведения, выбрать место и время. В этом деле случайностей нет. Как, кстати, и в убийстве коня.
– Кто занимается вопросами, связанными с ремнями? – спросил Сервас.
– Я, – ответила Циглер, подняв авторучку. – Лаборатория определила марку и модель. Я собираюсь запросить изготовителя.
– Очень хорошо. А плащом с капюшоном?
– Наши люди над этим работают. Надо бы основательнее изучить дом жертвы, – сказала Циглер.
Сервас подумал о вдове Гримм, о взгляде, который она на него бросила, и о шрамах у нее на запястьях. Внутри у него все сжалось.
– Этим займусь я. А кто работает с охранниками?
– Наши люди, – снова ответила Циглер.
– Хорошо. – Он повернулся к Эсперандье. – Я хочу, чтобы ты вернулся в Тулузу и собрал максимум информации о Ломбаре. Это нужно сделать срочно. Надо любой ценой выяснить, что связывает его с аптекарем. Если нужно, попроси Самиру тебе помочь. Пошлите по полицейской линии официальный запрос об охранниках.
Сервас намекал, что на данный момент полиция и жандармерия пользовались разными базами данных, и это, несомненно, всем усложняло работу. Но французская администрация никогда не отличалась любовью к простоте.
Эсперандье поднялся, посмотрел на часы и выключил ноутбук.
– Как всегда, все срочно. Если я больше не нужен, то я пошел.
– Вот и хорошо. – Сервас бегло взглянул на настенные часы. – У всех есть чем заняться. Что касается меня, то мне надо нанести небольшой визит. Возможно, пора задать несколько вопросов Шаперону.
Диана надела теплую куртку, свитер с высоким воротом, лыжные брюки, две пары носков, меховые сапожки и вышла из института. Губы она намазала помадой от холода и ветра. Засыпанная снегом тропа начиналась от восточной стороны зданий и вилась среди деревьев, направляясь в долину.
Сапоги вязли в рыхлом снегу, но она шла спокойно, в хорошем ритме. От дыхания клубился легкий парок. Ей хотелось глотнуть свежего воздуха. После разговора, услышанного через вентиляционное отверстие, ей стало нечем дышать в институте. Черт побери! Как же она здесь продержится целый год?
Пешие прогулки всегда помогали ей привести мысли в порядок. Ледяной воздух будоражил нейроны. Чем больше Диана размышляла, тем меньше все происходящее в институте походило на то, чего она ожидала.
За пределами института произошла череда событий, явно связанных с ним. Это ставило Диану в тупик. Интересно, кто-нибудь, кроме нее, замечал странные ночные эскапады? Может, они и не имели отношения ко всему происшедшему, но она спрашивала себя, не рассказать ли обо всем Ксавье? Вдруг над самой ее головой каркнул ворон и улетел, громко хлопая крыльями. Сердце подпрыгнуло у нее в груди. Потом снова стало тихо. Диана в очередной раз пожалела, что ей некому довериться. Она была здесь одна, и все решения приходилось принимать самой.
Тропа уводила недалеко, но безлюдное пространство этих гор подавляло. В тишине и ярком свете, лившемся сверху над деревьями, было что-то похоронное. Высокие скалистые склоны, окружавшие долину, никогда полностью не пропадали из виду, как тюремные стены не исчезают для узника, глядящего на них изнутри. Ничего общего с пейзажами ее родной Швейцарии возле озера Леман. Тропа резко пошла вниз, и Диане пришлось внимательно глядеть под ноги. Лес становился гуще. Наконец она вынырнула из чащи и оказалась на опушке, перед широкой прогалиной, застроенной домами. Она сразу узнала летний лагерь, который проезжала по дороге в институт. Здания выглядели такими же заброшенными и унылыми, как и в тот раз. Дом, что стоял ближе всех к лесу, совсем зарос. Два других были все в трещинах, стекла выбиты, бетон позеленел от мха и потемнел от непогоды, широкие двери зияли как черные дыры. По заброшенным зданиям гулял ветер и ревел на все голоса, то низко, то пронзительно и жалобно. Облетевшие листья скопились возле бетонных стен свалявшейся, размокшей коркой, которая источала из-под снега запах прели и гнили.
Диана медленно подошла к одному из входов. Коридоры и холлы первого этажа были покрыты теми же язвами, что и стены в бедных кварталах. Повсюду пестрели граффити, сулившие облапошить полицию, надрать ей жопу. Их авторы явно претендовали на эту территорию, хотя никто и не помышлял ее оспаривать. Иллюстрировано все это было примитивно нарисованной похабщиной. Она виднелась повсюду, из чего Диана заключила, что теперь Сен-Мартен тоже может рассчитывать на лот по части подающих надежды художников.
Ее шаги гулко отдавались в пустынных помещениях, струйки ледяного воздуха то и дело касались лица, заставляя вздрагивать. Ей хватало воображения, чтобы представить, как орда улюлюкающих подростков окружает «хороших» детей, прямо как свора собак на охоте. Она и сама не понимала почему, но ей не удавалось избавиться от ощущения, что эти стены вызывают скорее мысли о принуждении и детских печалях, чем о веселых каникулах. Диане вспомнилась экспертиза вероятности показаний, которую она проводила в частном кабинете судебной психологии в Женеве у одиннадцатилетнего мальчика, изнасилованного одним любителем детских лагерей. Она, конечно, вовсе не считала, что мир походит на романы Йоханны Спири. [31]31
Йоханна Спири (1827–1901) – швейцарская детская писательница. Героиней многих ее книг стала девочка по имени Хейди.
[Закрыть]Может, оттого, что она находилась одна в незнакомом месте, или же последние события произвели на нее впечатление, но Диана не могла не подумать о бесчисленном количестве изнасилований, убийств, всевозможных расправ, физической и моральной грубости и жестокости, царивших повсюду, во все времена, каждый божий день.
Ей на ум пришли стихи Бодлера:
Вдруг Диана вздрогнула. Снаружи послышался шум мотора. Автомобиль затормозил и остановился перед лагерем. Скрипнули по снегу шины. Она замерла и прислушалась. Хлопнула дверь. Кто-то вошел… Может, это подающие надежды художники вернулись, чтобы завершить роспись своей «Сикстинской капеллы»? В этом случае оказаться здесь одной в их компании было не лучшей идеей. Она тихо, стараясь не шуметь, сделала пол-оборота и направилась к задней стене здания, как вдруг поняла, что потеряла направление и попала в тупик. Вот черт! Сердце забилось чуть скорее. Она повернула назад, но тут же услышала тихие, как шум сухих листьев, шаги незнакомца, который крадучись шел по бетонному полу к двери. Диана вздрогнула. Он уже здесь! У нее не было никаких причин прятаться, но это еще не являлось веским основанием для того, чтобы себя обнаружить. Человек тем временем осторожно подходил все ближе и тоже остановился. Диана замерла, прижавшись к холодному бетону, и почувствовала, как от волнения у корней волос появились капельки пота. Кому, интересно, понадобилось тащиться в такое безрадостное место? Инстинкт подсказывал, что решение спрятаться оказывает ей неоценимую услугу. Интересно, а что будет, если она сейчас высунется и скажет: «Привет!»?
Человек обернулся и, словно решившись, зашагал в ее сторону. Диану охватила паника, но на этот раз ненадолго. Незнакомец снова остановился, повернулся, и его шаги стали удаляться. Она рискнула высунуться из-за угла. То, что Диана увидела, не прибавило ей мужества. На спине незнакомца, как крылья летучей мыши, бился на ветру длинный черный плащ с капюшоном. Это был дождевик из жесткой непромокаемой ткани, которая похрустывала при каждом шаге.
Со спины Диана не могла определить, кто это – мужчина или женщина. Однако было в этой фигуре что-то скрытное, нехорошее, и у нее возникло такое ощущение, словно ей по затылку провели холодным пальцем.
Воспользовавшись тем, что фигура удалилась, она попробовала выйти из укрытия, но носком сапога наткнулась на какую-то железяку, и раздался громкий щелчок. С отчаянно бьющимся сердцем Диана снова нырнула в тень. Фигура замерла.
– Кто здесь?
Мужчина! Голос высокий и ломкий, но мужской.
Кровь с такой силой билась в жилах, что Диане казалось, будто горло у нее то надувается, то опадает. Прошла минута.
– Кто здесь?
В голосе было что-то странное. Вместе с явной угрозой в нем чувствовалась отчаянно жалобная нотка. Диане на ум пришла смертельно напуганная кошка, которая угрожающе выгнула спину.
