Текст книги "Рауль Валленберг. Исчезнувший герой Второй мировой"

Автор книги: Бенгт Янгфельдт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Американская программа

Рауль не преувеличивал, говоря, что американцы приложили руку к этому делу. Он отправлялся в Будапешт как служащий шведского МИДа, но проект был в высшей степени американским. “Здешний предприниматель… выезжает сейчас, имея дипломатический ранг, и посвятит все свое время гуманитарной работе”, – телеграфировал Джонсон Халлу 27 июня. Для американцев Валленберг был предпринимателем и только им. В разговоре с Бёмом Рауль, кстати, и сам подчеркнул, что он “вовсе не политик и мало что понимает в политике”. Это заявление, с учетом его страстного интереса к политическим вопросам, не соответствовало действительности, а скорее всего, было сделано с целью подчеркнуть, что для поставленной задачи он подходит. Возможно, он подозревал – и справедливо! – что причастность к политике могла быть воспринята отрицательно.

Также Джонсон сообщил своему шефу в Вашингтоне, что Валленберг “был бы крайне признателен за дальнейшие инструкции от УВБ по поводу выполнения этого поручения”. Значит, директивы Рауль надеялся получить от Управления по делам военных беженцев, а не от шведского Министерства иностранных дел. Тот факт, что задание было прежде всего американским, а не шведским, подтверждается еще и телеграммой от Джонсона Халлу, посланной два дня спустя. В ней посол подчеркивает, что МИД Швеции, назначив Рауля, “считает, что он тем самым в полной мере сотрудничает с американским правительством, предоставляя со своей стороны все возможные средства для содействия американской программе [курсив Б. Я.]”. От шведского МИДа не ожидается, продолжал Джонсон, что он снабдит Валленберга конкретной программой. Скорее, он должен дать ему “довольно общие инструкции”, которые, однако, окажутся недостаточными, чтобы “быстро и эффективно действовать в ситуациях, могущих возникнуть в Венгрии”. Поскольку в понимании Валленберга он “на самом деле выполняет гуманитарное задание по поручению Управления по делам военных беженцев… он хотел бы получить исчерпывающие указания, какие действия он уполномочен совершать, и гарантии их достаточной финансовой поддержки, чтобы на месте он смог использовать все возможности в полной мере”.

Нельзя сказать, что Рауль просил об указаниях с американской стороны за спиной у МИДа Швеции. МИД просто не был заинтересован в афишировании своего участия в программе. Ведь предстояло выполнение задания, сильно выходившего за рамки официально заявленных целей, – “следить за развитием еврейского вопроса и сообщать в Стокгольм”. Буэман был также информирован о содержании программы, выработанной в ходе бесед между Раулем, Лауэром, Олсеном и Эренпрайсом. Это следует из письма Рауля Буэману, в котором Рауль желает удостовериться, что они одинаковым образом интерпретируют его задание:

Чтобы не возникло никакого недоразумения, я позволю себе подтвердить ряд моментов, упоминавшихся в ходе наших встреч. Таким образом, было определено, что я располагаю определенной свободой для ведения переговоров в соответствии с программой, выработанной ранее профессором Эренпрайсом, м-ром Олсеном, д-ром Лауэром и мною. Далее, я имею право использовать средства, которые получаю через этих лиц, таким образом, какой будет мне представляться наилучшим для получения желаемого результата, и так, как это, по мнению м-ра Олсена и профессора Эренпрайса, оказывалось необходимым в сходных случаях. Платежи в основном будут происходить через посредников, так что мое положение служащего Министерства иностранных дел не будет скомпрометировано. […] Далее была достигнута договоренность, что я могу закончить выполнение этих своих обязательств через два месяца, то есть 6 сентября, если того пожелаю.

Следовательно, за исключением задания “писать отчеты в Стокгольм”, всю деятельность Рауля должна была определять программа, разработанная Управлением по делам военных беженцев с ведома шведского МИДа, но вне его стен и с учетом рекомендаций названных лиц. Письмо интересно тем, что подтверждает, что Рауль на самом деле ехал с двумя заданиями: одно из них было официальным, шведским, а второе – неофициальным, преимущественно американским, позволявшим ему производить платежи через посредников.

Когда 6 июля Рауль писал письмо Буэману, он еще не получил инструкций из США, о которых просил ранее. Они пришли в МИД на следующий день и, в частности, включали в себя следующее: следует вступать в контакт с венгерскими чиновниками и обещанием денег или “положительного отношения после войны” вынуждать их ограничивать преследование евреев. Также можно подкупать судовладельцев, чьи дунайские суда и баржи плывут в одну сторону порожняком, чтобы они контрабандой провозили на них беженцев. Рауль не должен выступать в качестве представителя Управления по делам военных беженцев, но должен ссылаться на выступление президента Рузвельта от 24 марта о том, что “никто из участвовавших в преследовании евреев не избежит наказания”. Рауль должен также давать понять, что “согласие на сотрудничество сейчас” может “обеспечить более положительное отношение к ним по сравнению с тем, к чему мотивирует их прежняя деятельность”.

Такое задание резко расходилось с дипломатической практикой, так как предписывало применение взяток и других нетрадиционных методов. Миссия Рауля к тому же была оригинальной, если не сказать уникальной, в том смысле, что дипломат на службе шведского правительства действовал главным образом по заданию иностранного государства[21]21
  На это дало свое согласие Министерство иностранных дел Швеции, которое разрешило УВБ переписываться с Валленбергом по мидовским каналам (Matz 2012).


[Закрыть]. В письме Перу Ангеру в Будапешт, написанном руководителем политического отдела МИДа, убежденным антинацистом Свеном Графстрёмом, подчеркивается, что “деятельность такого особого свойства, как доверенная г-ну Валленбергу, разумеется, носит весьма деликатный характер” и поэтому поддержка миссии особенно важна. Очевидно, что здесь подразумеваются иные рабочие обязанности, чем написание отчетов. Поэтому не может быть никаких сомнений в том, что истинное задание Рауля было согласовано на самом высоком мидовском уровне. Ведь министр иностранных дел Гюнтер знал о шведской акции помощи через Эббу Бунде, а Джонсон, по сообщению Лауэра, посетил Гюнтера для обсуждения задания Рауля. Вероятнее всего, и премьер-министр Пер Альбин Ханссон был также информирован обо всем.

Почему Рауль согласился?

На момент назначения на должность секретаря миссии и представителя Управления по делам военных беженцев Рауль был бизнесменом средней руки и совершенно не известным общественности лицом. Однако он обладал несколькими качествами, сделавшими его подходящим для этого задания человеком. Шведов, знавших Венгрию, было не так много, а Рауль за время своих поездок в Будапешт выстроил большую сеть контактов. Кроме того, он хорошо говорил по-немецки. Для американцев имело значение и то, что он в свое время жил в США, окончил американский университет и хорошо представлял себе и американское общество, и американский менталитет. После прохождения курса резервистов в Энн-Арборе он к тому же был американским офицером-резервистом. Таким образом, не приходилось сомневаться в дружественном по отношению к Америке настрое Рауля. В беседах с Джонсоном и Олсеном эти обстоятельства наверняка сыграли важную роль. Качества, считавшиеся его минусами у родственников, – прежде всего, экстравертность, импульсивность и “красноречивость”, – судя по всему, были высоко оценены американской стороной, ведь суть задания и состояла в том, чтобы вести переговоры с противником, убедить его и перехитрить.

Рауль обладал и еще одним качеством, говорившим в его пользу, – он принадлежал к семейству Валленбергов. Валленберги занимали уникальное положение в шведском обществе, и Якоб и Маркус во время войны играли важную роль и как предприниматели, и как дипломаты. Якоб поддерживал деловые отношения с Германией, а Додде – с Англией, оба на пользу шведским интересам. Якоб за время войны не менее 17 раз побывал в Германии. Через свои контакты и знания об этих странах братья могли передаватъ важную информацию внешнеполитическому руководству Швеции. Оно, в свою очередь, использовало их, когда нужно было довести до сведения какую-то точку зрения, которую нельзя было высказать официально. Якоб к тому же был контактным лицом участника немецкого сопротивления Карла Гёрделера, казненного после неудавшейся попытки покушения на Гитлера в июле 1944 года. Маркус, в свою очередь, играл центральную роль в секретных переговорах о сепаратном мире, которые в 1943–1944 годах велись между Финляндией и Советским Союзом.

Иными словами, целый ряд внешних факторов сыграл в пользу кандидатуры Рауля. Но чем было это задание для него самого? Почему он с такой явной горячностью ухватился за него?

Тому есть несколько объяснений помимо очевидного предположения, что он желал помочь преследуемым людям, в том числе родным Лауэра. Одна из важнейших причин состояла, несомненно, в том, что он был неудовлетворен своим профессиональным положением. Семейство Валленбергов не нашло для него никакой работы в сфере своей промышленной империи, а работа в качестве директора по внешним связям в Центральноевропейской компании едва ли отвечала его представлениям о состоявшейся карьере того же уровня, что сделали его двоюродные братья его отца Якоб и Маркус. Рауль был тоже Валленберг, и у него было “желание показать, что он не просто какой-то там один из многих”, выражаясь словами Рольфа аф Клинтберга: “У него было чувство, что от него требуется показать, на что он способен”. Не в последнюю очередь он хотел соответствовать ожиданиям матери.

Все воспитание Рауля исходило из идеи, что он должен стать “достойным гражданином”. Чувство ответственности, “чувство долга” и “верность долгу” – таковы были качества, вложенные в него Густавом Валленбергом, типичные валленберговские добродетели. По некоторым свидетельствам, получив будапештское задание, Рауль сказал: “Когда кого-то из Валленбергов посылали за границу на службу государства, его обязанностью всегда было сделать для своей страны то, к чему обязывает его имя”. Это звучит напыщенно, но Рауль вполне мог бы выразиться такими или приблизительно такими словами. Они отражают требования, предъявлявшиеся им к самому себе. В них на самом деле слышится голос Густава Валленберга, считавшего, что любой Валленберг всегда должен быть готов принять на себя ответственность, исполнить свой долг, послужить стране и тем самым поддержать честь своей семьи. Выражением этой готовности стала реакция Рауля на британский фильм “Алый первоцвет” – новую экранизацию известного романа. В 1942 году вместе с сестрой Ниной он был на частном кинопоказе, устроенном британской миссией. Герой фильма – профессор-археолог Горацио Смит, спасающий преследуемых в нацистской Германии. После просмотра, по воспоминаниям сестры, Рауль сказал: “Что-то подобное я бы и сам хотел делать”[22]22
  Устное сообщение Нины Лагергрен автору.


[Закрыть].

К этим мотивам следует добавить и глубокий интерес Рауля к международной политике. Его сестра Нина рассказала о страстных спорах о ситуации в мире, бушевавших дома за завтраком каждое утро. Густав Валленберг, воспитывая Рауля, хотел, чтобы он стал гражданином мира и интернационалистом. В переписке с дедом все время обсуждаются политические и экономические вопросы, а в письме матери в мае 1933 года он пишет об идее скандинавского торгового союза, который был “одним из вопросов, больше всего интересовавших в годы, проведенные мной за границей”. Эссе Рауля “Южноафриканские впечатления”, как и его сочинения в период учебы в Энн-Арборе, свидетельствует о широте интересов. Если не считать работу по специальности (“Использование “исторических стилей” в архитектуре XIX века”), темы всех его сочинений связаны исключительно с международной политикой, общественными вопросами и экономикой.

“Валленберг и наполовину еврей”

Выражением интереса Рауля к вопросам современности является и то, что он прочел Mein Kampf Гитлера, причем не один, а два раза – второй раз в 1938 году, той осенью, когда ездил в Берлин. Впечатления Рауля от немецкой столицы и чтения книги Гитлера следуют из письма, написанного по возвращении в Стокгольм Эрнсту Берендту в Пенсильвании.

Рауль восхищается новой немецкой архитектурой, отражающей стремление к монументальности, которое “долго подавлялось в Европе”, в отличие от Америки. Немцы, сообщает он, первыми в Европе стали строить по-настоящему крупномасштабно, в соответствии с величиной страны и возможностями, которые дает массовое производство. Особенное впечатление произвели на Рауля новые архитектурные проекты в Берлине по проекту Альберта Шпеера: “Я изучил новые градостроительные планы Берлина. Они, без сомнения, несут на себе печать гения, с какой бы точки зрения их ни рассматривать”.

Письмо содержит также анализ Mein Kampf и “колониального вопроса”, то есть идеи Гитлера о завоевании славянских стран Восточной Европы, откуда коренное население должно быть депортировано в Сибирь, чтобы освободить место для стоящей выше по уровню развития германской расы. Однако, по мнению Рауля, завоевание территорий других стран играет для Гитлера менее важную роль, чем “еврейский вопрос”, вопрос “гораздо более основополагающего и срочного характера”. Поэтому, если только Англия, Франция и Россия в превентивных целях не нападут на Германию, по мнению Рауля, никакой войны в Европе не начнется.

Примечательно, что Рауль не упоминает ни о Хрустальной ночи, ни о ее следах, которые он должен был видеть в Берлине: сожженные синагоги, разграбленные еврейские магазины, антисемитские лозунги на стенах домов и стеклах витрин. Эта акция имела место 9 ноября, за три недели до поездки Рауля в Берлин, и материалы о ней занимали первые полосы шведских газет. “Еврейский вопрос” затрагивается только вскользь в длинном письме к Берендту. Так, в одном ресторане Рауль разговорился с эсэсовцем:

Все эти люди отличные парни, большие, сильные и сообразительные, думаю, с особым упором на силу воли. Однако в них нет ни малейшей сентиментальности, и они вовсе не пребывают в неведении по поводу того, что то, чем они занимаются, жестоко по отношению к индивиду. Они говорят: все, что они сейчас делают, нужно делать ради достижения Национальной Цели, а страдания индивида значат очень мало по сравнению с тем, что пришлось бы выстрадать целой нации, не будь этих перемен.

Жестокости, упоминаемые Раулем, подразумевают, скорее всего, обращение с евреями. Но ни в этом письме к Берендту, ни в письме, написанном в то же время Май и Энцо фон Плауэнам, он не затрагивает этого вопроса. Может быть, по “дипломатическим причинам”, ведь Берендт родился в Германии, а фон Плауэн немец? Как ни удивительно это молчание Рауля, нет оснований делать вывод, что он остался безразличен к увиденному и почерпнутому из газет. О преследованиях немецких евреев он слышал в Хайфе, и немыслимо, чтобы на него никак не подействовало преследование евреев: ничто в его биографии не говорит о том, что он был способен на такое равнодушие.

Но одно свидетельство о чувствах Рауля в отношении увиденного им в Берлине есть. В это время, осенью 1938 года, он встречался с Вивекой Линдфорс. Она вспоминает, как он после вечера, проведенного на танцах, привел ее в контору деда. Она подумала, что он решил ее соблазнить, но вместо этого он принялся “с жаром рассказывать ей про евреев, Германию и ужасы, которые он, очевидно, наблюдал”. Она помнит, что ее первой мыслью было: “Он вспоминает все это только затем, чтобы я его пожалела и упала ему в объятия”. Достоверность свидетельства Вивеки Линдфорс ставилась под сомнение, но, поскольку они встречались в 1938 году, а не в 1937-м (как она сама вспомнила), “ужасы, которые он, очевидно, наблюдал” следует отнести к его впечатлениям от Берлина. Той же осенью Рауль попросил консула в Претории Февреля выяснить возможность для одного немецкого инженера, противника Гитлера, получить работу в Южной Африке. Это тоже показывает, что Рауль был далеко не безразличен к ситуации в Германии.

Как известно, Рауль был евреем на одну шестнадцатую часть. Ощущал ли он себя евреем? Как вспоминала сестра Рауля Нина, дома никогда не говорили о еврейских корнях семьи, но “не потому, что мама хотела их скрыть… а потому, что наш еврейский предок был так далек от нас по времени, и никто из его потомков не воспитывался в еврейской традиции”. Это верно, семья Бенедикс, переселившаяся в Швецию из Германии в 1793 году, немедленно перешла в христианство и интегрировалась в шведское общество. Нина не обращала внимания на свое отчасти еврейское происхождение до 1930-х годов, когда Май Ниссер собралась замуж за Энцо фон Плауэна и нацисты “провели исследование ее происхождения”, что “породило множество разговоров в семье”. Но с Раулем было по-другому. Во время прохождения военной службы в 1930 году он с гордостью говорил Ингемару Хедениусу о своей принадлежности к евреям: “Такой человек, как я, Валленберг и одновременно наполовину еврей, непобедим”. У Хедениуса создалось впечатление, что Рауль “несколько” преувеличивает. Так и было, и не только в разговоре с Хедениусом. В телеграмме Хершеля Джонсона министру иностранных дел Халлу от 1 июля 1944 года американский посол в Стокгольме сообщил, что Рауль заявил ему, что он наполовину еврей. Значит, и в разговоре с Джонсоном преувеличил степень своей еврейскости, зная, как обстоит дело на самом деле. Сделал он это, надо думать, из желания подчеркнуть, что именно он – тот человек, который способен “оказывать эффективную помощь и спасать жизни”.

“Протоколы Освенцима[23]23
  Освенцим – принятое в советской историографии название концентрационного лагеря Аушвиц-Биркенау, по польскому названию города.


[Закрыть]” и телеграмма Густава V

Через два месяца после немецкой оккупации Венгрии начались массовые депортации еврейского населения страны. Очень скоро о них стало известно миру. Важным источником информации стал шведский посланник Иван Даниэльсон, все время славший отчеты в МИД в Стокгольме о преследованиях евреев. Преследования в начале мая “стали принимать колоссальные масштабы и все более отвратительные формы”. 26 мая Даниэльсон подробно сообщил о новых распоряжениях, “имевших целью лишить еврейское население практически всех естественных прав членов общества”. Этот материал Буэман передал Хершелю Джонсону после их встречи 9 июня.

Следующий объемный отчет Даниэльсона датирован 24 июня и дополнен четырьмя пространными приложениями: 1) отчет о задержаниях и депортациях евреев Венгрии, составленный юденратом Будапешта; 2) так называемые протоколы Освенцима – рассказ двух словацких евреев об условиях содержания в Аушвице; 3) доклад юденрата, составленный по этим протоколам; 4) рассказ венгерской еврейки о том, как ей удалось убежать из Аушвица. Первый документ содержит подробную статистику: названия сел и городов, количество депортированных венгерских евреев. С 15 ма я по 10 июня было депортировано 335 тыс. евреев. Это означало, что 36 венгерских малых городов были очищены от евреев (стали judenrein) менее чем за месяц. В “Протоколах Освенцима” говорится об условиях в Аушвице и применении газовых камер. Эта информация также была передана Буэманом Хершелю Джонсону с комментарием, что она “так ужасна, что в нее трудно поверить, и нет слов, чтобы ее описать”.

В тот момент депортации еще не коснулись еврейского населения Будапешта, составлявшего около четверти миллиона человек. Но это был лишь вопрос времени. “Чтобы избежать огласки, которую должно вызвать депортирование среди бела дня ¼ миллиона людей, по всей видимости, планируется забирать евреев Будапешта в ночное время и удалять их из города в порядке либо интернирования, либо депортирования”, – писал Даниэльсон в отчете. И далее:

Вывоз евреев столицы, который, согласно вышеизложенному, предполагается завершить в течение трех недель, означает ужасную участь для основной массы этих несчастных. Тех, кому посчастливится – у кого достаточно сил, чтобы работать, – предполагается транспортировать к немецким промышленным объектам, где у них есть перспектива, что с ними обойдутся в какой-то степени хорошо, но остальные – дети, слабые женщины или старики – согласно сообщениям должны быть депортированы в лагеря уничтожения Аушвиц-Биркенау вблизи Катовице в Польше.

Существовало несколько планов геттоизации. В июне еврейское население Будапешта стали насильственно переселять в “еврейские дома”, находящихся в разных местах города. Насильственное переселение дополнялось новыми предписаниями: евреям разрешалось покидать свои дома не более чем на три часа в день, с 14 до 17 часов, им не разрешалось принимать гостей или вести разговоры через окно, выходящее на улицу (!), в трамвае им позволялось занимать места только в последнем вагоне и т. д. (хотя последний запрет не был регламентирован специальным законом, как в Варшавском гетто).

Насильственное переселение осуществлялось по приказу статс-секретаря Министерства внутренних дел Ласло Эндре, свирепого антисемита, вместе со своим коллегой по министерству Ласло Баки возглавлявшего работу по очищению Венгрии от евреев. 3 мая был выпущен приказ о выявлении и регистрации домов и квартир, населенных евреями. С помощью информации, содержащейся в Центральном статистическом бюро Венгрии, приказ был выполнен за месяц. Как писала пропагандистская пресса, результаты показали, что евреи занимали 47 978 комнат в 21 250 квартирах, в то время как оставшиеся 80 % населения довольствовались 70 197 комнатами в 32 224 квартирах. Дома, в которых должны были сосредоточиться евреи, выбирались по разным критериям: по числу евреев, проживающих в них (дом, в котором оказывалось около 50 % жильцов-евреев, объявлялся “еврейским домом”), в зависимости от местоположения и состояния дома, а также социального происхождения и влиятельности квартиросъемщиков-христиан. Но в “еврейских домах” жили не одни евреи. В них оставалось около 12 тыс. христиан, далеко не все из которых с восторгом отнеслись к новым соседям. Однако многие стали помогать евреям, в частности тем, что ходили за покупками и выполняли по их просьбе другие поручения в часы, когда евреям было запрещено выходить на улицу.

Акция переселения началась 16 июня и завершилась восемь дней спустя. Многие жители еврейского происхождения раньше жили в просторных квартирах, а теперь были вынуждены тесниться на гораздо меньшей площади: ни одна семья независимо от ее величины не имела права более чем на две комнаты. Рядом с входной дверью дома или над ней прикреплялась желтая звезда Давида диаметром 30 см на черном фоне. Последним днем переселения, 24 июня, была суббота. “Будапешт выглядел как город во время высылки в Средневековье, – пишет виднейший историк венгерского еврейства Рэндольф Брэм, – тысячи евреев во всех районах города шли к выделенным для них комнатам в домах с желтыми звездами, а свои пожитки везли на лошади на телегах или тащили их на ручных тележках, тачках и даже на спине”.

Вместо того чтобы сконцентрировать всех евреев в одном районе гетто, власти предпочли раскидать их по городу. Это было сделано по двум причинам. Во-первых, район, где собирались устроить гетто, населяли тысячи христиан, с которыми власти не желали ссориться. Во-вторых, и это было самым важным, они боялись, что, если для евреев выделят отдельную территорию, остальные районы города союзники сделают объектами своих бомбардировок.

Благодаря отчетам Даниэльсона шведское правительство было полностью в курсе преследований евреев в Венгрии. Поэтому оно реагировало положительно на предложение Маркуса Эренпрайса (инициатором был председатель Швейцарского комитета помощи евреям Венгрии Цви Таубес), чтобы шведский король обратился к венгерскому регенту. В своем послании, которое вручили Миклошу Хорти Даниэльсон и Ангер 3 июля, Густав V, “зная о невероятно жестких и строгих мерах [венгерского правительства] по отношению к еврейскому населению”, обратился к регенту с призывом, чтобы тот “во имя гуманности принял меры для спасения тех представителей этой несчастной расы, кого еще можно спасти”. Хорти ответил несколько дней спустя, что сделает все, что “в тепершних условиях” в его власти, “чтобы принципы гуманности и справедливости уважались”. 7 июля он приказал остановить депортации.

Неясно, какое значение для принятия этого решения имело послание короля. Он был не единственным, кто возвысил свой голос против происходящего в Венгрии[24]24
  По утверждению Валленберга в отчете шведскому МИДу 29 июля 1944 года, “теперь подтверждено, что телеграмма Короля Регенту нации была причиной прекращения депортаций”.


[Закрыть]. Еще 25 июня папа Пий XII призвал Хорти “использовать все влияние, какое он имеет, чтобы прекратить страдание и муки, которым подвергается бесчисленное количество людей только по причине своей национальности или расы”. А на следующий день президент Рузвельт обратился с посланием ко всем венграм, заявив, что “участь Венгрии не будет такой, как у других цивилизованных наций… если депортации не прекратятся”. Когда никакого прямого ответа не последовало, Рузвельт подтвердил серьезность своего заявления тем, что 2 июля отдал приказ американским бомбардировщикам о массированной бомбардировке Будапешта. Британский министр иностранных дел Энтони Иден выразил отвращение в связи с акциями венгерского правительства – пусть не непосредственно Хорти, но членам нижней палаты британского парламента. Протесты приходили не только из-за границы, но и от протестантской и католической церквей Венгрии. Эта критика нанесла большой ущерб престижу венгерского регента, к тому моменту уже получившего всю информацию об Аушвице.

Одновременно с тем, что Управление по делам военных беженцев, американская миссия и шведский МИД занимались подготовкой задания Рауля, предпринимались и другие меры для усиления персонала шведской миссии в Будапеште.

Венгерский Красный Крест попросил шведский Красный Крест прислать своего представителя в Будапешт. Финансовые средства были собраны. Однако нужно было торопиться. “Много драгоценного времени уже упущено”, – писал Даниэльсон МИДу 25 июня:

Если окончательное решение со шведской или венгерской стороны не будет принято до исхода текущего месяца, вопрос придется снять с повестки дня, и несчастных евреев, которых с помощью золота от их единокровных братьев можно было бы помочь переправить в нейтральные страны и затем далее, в Америку, придется считать решительно и без надежды на спасение погибшими.

Разрешение венгерского правительства пришло 28 июня, и, чтобы выиграть время, решили поручить это дело упоминавшемуся выше Вальдемару Лангле, 72-летнему шведскому преподавателю Будапештского университета, с 1938 года безвозмездно работавшему в качестве атташе по культуре шведской миссии. Сам Лангле, и так уже вовлеченный в деятельность Красного Креста, предложил прислать Фольке Бернадота, внука короля и вице-председателя шведского Красного Креста. В Музее холокоста в Будапеште хранится черновик письма на французском языке, в котором юденрат просил о том же короля Швеции. Однако граф Бернадот отказался от этого поручения, мотивировав отказ тем, что не может покинуть Швецию “из-за предстоящей важной работы в Красном Кресте”[25]25
  Письмо Фольке Бернадота Вальдемару Лангле 9 августа 1944 года (KB, фонд Лангле).


[Закрыть].