Текст книги "Обнаженное солнце (сборник)"

Автор книги: Айзек Азимов

Соавторы: Пол Уильям Андерсон,Джеймс Уайт,Фредерик Браун,Амброз Бирс,Сирил Майкл Корнблат,Джон Вуд Кэмпбелл,Гораций Леонард Голд (Гоулд),Род Серлинг,Рон Гуларт,Сандро Сандрелли
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)

Черты лица Декраза исказились.

– И с золотом, Фаруэлл, – сказал он. – С золотом на два миллиона долларов! Вот какими мы войдем в этот мир.

– Разумеется, – тихо сказал Фаруэлл. – Разумеется. – Он не отводил взгляда от бескрайнего пространства пустыни. – Интересно, что это за мир…

Он повернулся и медленно двинулся через площадку к пещере, переживая всем своим существом этот невероятный момент; ощущение почти безмерного богатства охватило его, когда он осознал, что они первыми из всех людей победили время.

Для Фаруэлла золото вдруг потеряло значение. Он посмотрел, как те двое складывают один на другой слитки, а затем убрал с автомобиля космолиновую обертку. Был напряженный момент, когда Декраз сел за руль и повернул ключ зажигания. Мотор с ревом ожил. Он ровно застучал, словно машина была поставлена на стоянку всего какой-нибудь час назад, – еще одно запоздалое свидетельство способностей мертвого Эрбе.

Декраз выключил зажигание.

– Все готовы? – спросил он.

– Уже погрузили? – посмотрел на него Фаруэлл.

Декраз кивнул.

– Машина готова. – Он отвернулся, чтобы спрятать безмерно лживый взгляд. – Может быть, мне покататься немного вперед и назад. Посмотреть все ли у нее в порядке? – предложил он.

Брукс, обнаженный по пояс, обливающийся потом, сделал шаг по направлению к “седану”.

– Нет, вы посмотрите только на этого шустрого паренька, который когда-либо появлялся на свет! Хочешь, значит, ее немного покатать, да? – передразнил он Декраза. – И посмотреть, все ли в порядке? Просто ты – и золото. Да я бы не доверил тебе и золотую пломбу из зуба твоей собственной матери! Нет, голубчик, когда мы отсюда тронемся, мы тронемся все вместе. – Он повернулся к Фаруэллу. – Где бак с водой? Его тоже нужно бы погрузить в машину.

Фаруэлл показал – бак стоял в сотне футов.

– Вон там, где мы похоронили Эрбе, – сказал он.

Брукс кивнул и пошел по песку к металлической канистре, которая стояла возле свеженасыпанной могилы.

Декраз следил за ним, сузив глаза. Осторожно и незаметно он включил зажигание и запустил двигатель.

Фаруэлл закрывал вход в пещеру, когда увидел, как автомобиль рванулся через всю площадку. В тот же миг его увидел и Брукс, и первоначальное его изумление сменилось диким испугом, когда он понял, что автомобиль, словно какое-то злобное чудовище, надвигается на него.

– Декраз! – закричал он. – Декраз! Ты тупой подонок…

Декраз по-прежнему смотрел прямо перед собой через ветровое стекло. Он видел, как Брукс в отчаянном прыжке метнулся в сторону, но было уже слишком поздно. Он услышал глухой удар – это металл бил, сминал и разрывал человеческое тело. И тотчас раздался вопль раздавленного. Декраз, не сняв ноги с акселератора, прогнал машину вперед, затем оглянулся и увидел Брукса – тот лицом вниз лежал на песке в ста футах позади машины. Он убрал газ и нажал на тормоз.

Ничего не произошло. У Декраза перехватило горло, когда он увидел, что край площадки перед ним всего в каких-нибудь нескольких метрах. Он снова резко нажал на педаль тормоза и в отчаянии схватился за рукоятку ручного. Слишком поздно. Автомобиль был приговорен, и оставались уже секунды до его падения в пропасть, когда Декразу удалось открыть дверцу и выброситься из машины. От толчка у него захватило дыхание, а рот забило хрустящим песком. И в тот же миг он услышал, как в нескольких сотнях футов внизу автомобиль расшибся о скалы.

Декраз поднялся на ноги и подошел к краю площадки, глядя вниз на машину, которая теперь походила на игрушку, разломанную ребенком в приступе гнева. Он оглянулся на Фаруэлла, стоявшего над исковерканным телом Брукса. Глаза их встретились, и Фаруэлл подошел к нему.

– Декраз… Декраз, что это, во имя господа! – Фаруэлл взглянул вниз на автомобиль, лежащий на боку, потом перевел глаза на мертвеца. – Зачем? – прошептал он. – Ответьте, зачем?

Декраз напряженно смотрел Фаруэллу в лицо.

– Брукс нечаянно попал под машину. Несчастный случай… разве вы не заметили?

– Почему с ним произошел несчастный случай? Зачем вы это сделали?

Декраз небрежно кивнул в сторону автомобиля.

– Этого я не хотел. Мне нужно было, чтобы мертвым был Брукс, а не автомобиль.

Он улыбнулся, уголки его тонкогубого рта поднялись, и Фаруэллу снова бросилось в глаза, какое злобное у него лицо.

Фаруэлл демонстративно отвернулся и направился к пещере.

– Я продолжаю недооценивать вас, Декраз, – проговорил он на ходу.

– Фаруэлл! – закричал Декраз. – Мы теперь все будем делать, как я скажу, верно? Соберем все, что сможем уложить в два рюкзака, и отправимся пешком!

– В данный момент я не вижу альтернативы, – сказал Фаруэлл.

Двое мужчин уже несколько часов двигались по песчаным откосам вниз, к шоссе. Они брели молча; у каждого за спиной был рюкзак, полный золотых слитков; каждый ощущал жар, изливаемый на них солнцем. Вскоре после полудня они вышли на шоссе номер 91. Оно пересекало плоское сухое пространство озера Айвенпа, уходя на восток и на запад. Фаруэлл и Декраз сделали короткий привал на обочине, после чего Фаруэлл махнул рукой к востоку.

Часом позже спотыкающийся Фаруэлл вытянул руку вперед и, едва держась на ногах, остановился. Лицо его превратилось в красную маску боли и мертвящей усталости.

– Погодите, Декраз, – выговорил он, тяжело дыша. – Я должен отдохнуть…

– Как дела, Фаруэлл? – осведомился Декраз с загадочной усмешкой.

Фаруэлл, не в силах говорить, только мотнул головой; глаза его остекленели от перенапряжения.

– По карте… по карте до следующего города двадцать восемь миль. При нашей скорости мы доберемся туда не раньше, чем завтра к вечеру…

Декраз все улыбался.

– При нашей скорости вам, возможно, вообще туда не добраться.

Фаруэлл взглянул вдоль бесконечной ленты шоссе, и глаза его сузились.

– Ни одного автомобиля, – задумчиво произнес он. – Ни одного. – Глаза обшарили далекую цепь горных вершин, и в голосе послышались нотки зарождающегося страха. – Я не подумал об этом… Мне даже это в голову не пришло. Что, если…

– Если что? – резко спросил Декраз.

Фаруэлл посмотрел на него.

– Что произошло за эти последние сто лет, Декраз? Что, если была война? Что, если была сброшена бомба? Что, если это шоссе ведет в… – Он не закончил. Он просто опустился на песчаную обочину и снял с плеч рюкзак, качая головой из стороны в сторону, словно хотел стряхнуть тяжкий груз жары, солнца и отчаянной усталости.

– Прекратите это, Фаруэлл! – придушенно сказал Декраз. – Прекратите, я вам говорю!

Фаруэлл взглянул в грязное, потное лицо этого человека, который был близок к истерике, и покачал головой.

– Вы испуганный маленький человечек, верно, Декраз? Вы всегда были испуганным маленьким человечком. Но меня не страх ваш беспокоит. Ваша жадность. Из-за своей жадности вы не способны ценить иронию. Совершенно не способны. А разве не было бы самой смешной шуткой тащиться, пока не лопнет сердце, со всем этим золотом?

Декраз подошел к рюкзаку и взвалил его на плечо. Затем нагнулся, поднял свою флягу, отвинтил крышку и, булькая, надолго припал к ней так, что ручейки воды полились у него по подбородку. Не отрываясь от этой благодати, он скосил глаза на Фаруэлла и ухмыльнулся.

Фаруэлл опустил было руку к поясу и теперь смотрел вниз, на цепочку, на конце которой не было ничего. Он поднял глаза. Голос его дрогнул.

– Я потерял флягу, – сказал он. – Должно быть, оставил ее там, в дюнах, во время последнего привала. У меня совсем нет воды…

Декраз еще выше подкинул на спине рюкзак.

– Это трагично, мистер Фаруэлл, – сказал он, не переставая ухмыляться. – Это самая печальная история, которую мне привелось услышать за весь день.

Фаруэлл облизнул губы.

– Мне нужна вода, Декраз. Мне отчаянно нужна вода.

Лицо Декраза приняло выражение преувеличенной озабоченности.

– Вода, мистер Фаруэлл? – Он оглянулся вокруг, как плохой актер. – Ну что ж, я убежден, что здесь где-то есть вода, которую вы могли бы пить. – Он посмотрел вниз, на свою собственную флягу, с озабоченностью, переходящей уже в фарс. – О, да ведь вот вода, мистер Фаруэлл! – сквозь трепещущий от жары воздух он взглянул на иссушенное лицо своего пожилого попутчика. – Раз напиться – слиток золота. Такова цена.

– Вы сошли с ума, – сказал Фаруэлл внезапно осипшим голосом. – Вы совсем спятили!

– Раз напиться – один слиток золота. – Улыбка слетела с губ Декраза. Таковы были его принципы.

Фаруэлл пристально посмотрел на Декраза, а затем медленно потянулся к своему рюкзаку и вынул из него слиток. Он швырнул его на дорогу.

– А вы, оказывается, удивительно предприимчивый человек, – сказал он.

Декраз пожал плечами, отвинтил с фляги колпачок и протянул ее Фаруэллу.

Фаруэлл начал пить, но после нескольких глотков Декраз потянул флягу обратно.

– Раз напиться – один слиток золота, – сказал он. – Такова цена на сегодня, мистер Фаруэлл. Завтра она может подняться.

В четыре после полудня Фаруэлл почувствовал, что больше не может дышать.

Декраз, который шел в нескольких метрах впереди, обернулся и подарил ему улыбку.

– Что случилось, Фаруэлл? – осведомился Декраз. – Уже идете ко дну? Черт побери, да ведь нам еще четыре или пять часов ходьбы до темноты.

– Стойте… – проговорил Фаруэлл заплетающимся языком. – Я должен остановиться… Мне нужна вода, Декраз… Мне обязательно нужно попить. – Он стоял раскачиваясь, глядя глубоко запавшими глазами.

Декраз ответил ему широкой улыбкой. Ситуация достигла той точки, когда золото, в общем, ничего для него уже не значило. Главным было преимущество. Положение лидера и подчиненного, диктуемое теперь не умственным превосходством, а чем-то гораздо более простым. Он стоял над Фаруэллом, упиваясь агонией этого человека.

– У меня осталось еще с четверть фляги, Фаруэлл, – сказал он. Подняв флягу, он встряхнул ее, потом отпил несколько глотков. – Ох, хорошо! – сказал он, и вода сочилась у него из уголков рта. – Ох, как здорово!

Фаруэлл протянул трясущуюся руку.

– Прошу вас, Декраз, – едва выговорил он потрескавшимися губами, с трудом выталкивая распухшим языком непокорные, изувеченные слова. – Прошу вас, помогите мне…

Декраз демонстративно поднял флягу.

– Стоимость обмена несколько изменилась сегодня в полдень, мистер Фаруэлл. Теперь за один глоток – два слитка.

У Фаруэлла подогнулись ноги, и он рухнул на колени. Медленно, с болью снял он с шеи рюкзак и неимоверным усилием выбросил из него два золотых слитка. Осталось четыре. Он был не в состоянии поднять оба сразу одной рукой, и кончилось тем, что стал толкать их по песку тому, другому. Декраз легко поднял их и положил в свой рюкзак. Под тяжестью слитков рюкзак треснул, но Декраза это не озаботило. Он перевел взгляд на лицо Фаруэлла. В глубине этих усталых глаз он увидел ненависть, и, странное дело, это ему польстило.

Ночь они проспали, а в семь утра снова тронулись в путь. Выносливость Декраза не изменилась ничуть, и он сознательно взял темп, слишком быстрый для Фаруэлла, который шаткой походкой, спотыкаясь, брел за ним. Несколько раз Декраз останавливался и с ухмылкой глядел через плечо. Дважды он прикладывался к фляге, не отрываясь от нее, красуясь, выставляя напоказ утоление, пока Фаруэлл не догонял его. Тогда он завинчивал колпачок и спешил вперед.

Фаруэлл стал похож на привидение – мертвые, потерявшие блеск глаза на грязном, запорошенном песком лице, губы и кожа потрескавшиеся, словно древний пергамент.

В полдень солнце огромным куском огня пламенело над головой. Фаруэлл внезапно побелел и упал на колени. Декраз подождал было его, но вскоре понял, что на этот раз старику не подняться. Он подошел к нему и толкнул ногой.

– Фаруэлл! – окликнул он своего попутчика. Возникла пауза. Фаруэлл выглядел безжизненным. – Пойдемте, пойдемте, Фаруэлл! Нам нужно одолеть еще несколько миль.

Лежащий на земле издал протяжный стон. Он приподнял голову, глаза его были закрыты, рот разверст, распухший язык вывалился на сторону.

– Нет… – Голос его напоминал голос какого-то животного. – Нет, – снова сказал он. – Я дальше не могу. Мне нужна вода.

Декраз довольно ухмыльнулся и протянул ему флягу.

– Один глоток, мистер Фаруэлл. Один глоток.

Руки у Фаруэлла тряслись, когда он схватил флягу и поднес ее ко рту. Ему слышно было, как вода плещется внутри, и все его инстинкты, все его желания, абсолютное условие его дальнейшего существования сосредоточились в одном движении – поднести флягу к губам. Рука Декраза опустилась твердо и быстро, отведя флягу в сторону. Горлышко ее черкнуло по больным губам Фаруэлла, и на губах выступила кровь. Не веря себе, он поднял глаза.

– Мы не заключили контракта, мистер Фаруэлл, – сказал Декраз. Глаза у него были, как два темных булавочных острия. – Цена сегодня снова подскочила.

Глаза у Фаруэлла были почти закрыты, когда он с трудом снял с плеч рюкзак и бессильно уронил его наземь. Потом подтолкнул его к Декразу ногой.

Декраз расплылся в довольной улыбке и опустился на колени, чтобы поднять его. Тем временем его собственный рюкзак остался на дороге, и один из слитков вывалился на дорогу. Стоя на коленях спиной к Фаруэллу, Декраз принялся вытаскивать золото. Фаруэлл смотрел на него, поражаясь тому, как он мог в эту минуту испытывать ненависть, испытывать хоть что-то еще, кроме собственного страдания. Но ненависть пробудила в нем сознание того, что это его последний момент, его последняя возможность.

Он посмотрел на широкую спину Декраза, ненавидя его молодость, ненавидя эти мускулы, что бугрились под рубашкой, ненавидя сам факт, что Декраз должен был выйти победителем из всего этого в то время, как он будет побежден.

Он почувствовал, как в нем зреет гнев, и на короткий момент этот гнев придал ему сил и решительности. Его пальцы сомкнулись на золотом слитке, и он медленно оторвал его от земли. Затем, поднявшись на ноги, неизвестно уж каким образом, он ухитрился высоко поднять слиток. Он обрушился на Декраза сбоку как раз в момент, когда тот взглянул на него. Фаруэлл выронил слиток из рук. Слиток упал и ударил Декраза в висок. Декраз коротко вздохнул и опрокинулся навзничь. Глаза на залитом кровью лице раскрылись. В них застыло последнее, что испытал этот человек. Удивление. Полное, невероятное удивление.

Фаруэлл почувствовал, как к нему возвращается слабость. Он стоял пошатываясь, ноги его подгибались, будто резиновые, все тело как огромное вместилище боли. Он повернулся и, спотыкаясь, подошел к фляге, лежавшей на боку. Вода из нее пролилась в песок. Фляга была пуста.

Фаруэлл заплакал, слезы текли по его грязному, небритому лицу. Он упал на колени, плечи у него тряслись, пальцы бережно трогали пустую флягу, словно он надеялся выдоить из нее хоть какое-то количество жидкости.

Некоторое время спустя он поднялся на ноги, взглянул на разбросанные вокруг него золотые слитки и покачал головой. Бессмысленные куски металла, мертвый груз. Но он знал, что это все, что у него осталось. Снова опустившись на колени, он вступил в борьбу со слитками, сначала пытаясь поднять их, потом подтолкнуть по песку поближе к рюкзакам. Но сил больше не было, и лишь сверхчеловеческим напряжением ему удалось в конце концов поднять один слиток, прижав его к телу, словно ребенка, обеими руками. Этот слиток он понес по шоссе – шаткая, спотыкающаяся тень человека, бредущего только по инерции. Ни в горле, ни во рту у него не осталось больше влаги, и каждый его вздох, словно горячий прут боли, пронизывал его тело. Но он шел и шел так почти до самого вечера.

Потом он потерял сознание, падая вперед, одной стороной лица ударился об обломок скалы. Он просто лежал, закрыв глаза, ощущая, как сонное умиротворение обволакивает его. Затем с огромным трудом заставил себя открыть глаза, потому что услышал звук. Сначала это было далекое, неразличимое пение, которое затем превратилось в шум автомобильного мотора. Фаруэлл хотел было шевельнуть руками и ногами, но они не повиновались ему. Жизнь теплилась только в глазах. Он попытался повернуть голову, но двинулись лишь зрачки, и уголком глаза ему видно было, как приближается автомобиль – низкий металлический жук, который с пронзительным визгом мчался к нему и вдруг замедлил ход, резко оборвав звук мотора.

Он услышал чьи-то шаги через шоссе и взглянул. Это был высокий мужчина в каком-то просторном костюме, но фигура его расплывалась. Фаруэлл никак не мог заставить двигаться распухший свой язык и потрескавшиеся губы. Ужас охватил его, когда он понял, что не может произнести ни единого слова. Но вслед за тем откуда-то из глубины его существа раздался голос. Звук его был похож на тот, который издает пластинка, замедляющая вращение. Слова были гротескными и почти бесформенными, но все-таки они звучали.

– Мистер… мистер… здесь у меня золото. Настоящее золото… Отвезите меня в город, и я отдам его вам… И если вы дадите мне воды. Мне обязательно нужна вода. – Он с напряжением двинул руку по песку так, чтобы она указывала на то место, где в нескольких футах от него валялся последний слиток. – Золото, – снова зазвучал голос. – Это настоящее золото… И оно может быть вашим. Я отдам его вам. Я отдам его вам…

Пальцы его конвульсивно сжались, и внезапно рука раскрылась. Он непроизвольно дернулся, и потом все застыло.

Человек опустился на колени и прислушался к биению сердца Фаруэлла. Поднявшись, он покачал головой.

– Бедный старикан, – сказал он. – Хотел бы я знать, откуда он здесь взялся.

Женщина в автомобиле поднялась с сиденья, чтобы взглянуть, что происходит.

– Кто это, Джордж? – спросила она. – Что с ним? Мужчина вернулся к автомобилю и сел за руль.

– Какой-то старый бродяга, – сказал он, – вот кем он был. Он мертв.

Женщина посмотрела на слиток золота в руке мужа.

– Что это такое?

– Золото. Он так сказал. Хотел дать мне его за то, чтобы я отвез его в город.

– Золото? – женщина наморщила носик. – Что же это он делал с золотом?

– Не знаю, – пожал плечами мужчина. – Не в себе был, должно быть. Если кто-то тащится по пустыне пешком в этот час – уж точно не в себе. – Покачав головой, он поднял слиток. – Можешь себе представить? Предлагал мне его, как будто оно чего-то стоит.

– Ну оно же стоило когда-то, верно ведь? Разве люди не использовали его как деньги?

Мужчина отворил дверцу.

– Ну да, лет сто назад или около того, пока не научились делать его искусственно. – Он взглянул на кусок тяжелого, тусклого металла в своей руке, а затем швырнул его на обочину и закрыл дверцу. – Когда приедем в город, нужно сообщить в полицию, чтобы они вернулись сюда и подобрали старика.

Он нажал кнопку на приборной доске, включив автоводитель, затем взглянул через плечо на тело Фаруэлла, который лежал на песке, напоминая сваленное ветром пугало.

– Бедный старикан, – задумчиво сказал он, когда автомобиль медленно тронулся с места вперед. – Хотел бы я знать, откуда он.

Женщина нажала еще на какую-то кнопку, и стеклянная крыша надвинулась, отрезав их от жары. Автомобиль помчался по шоссе и мгновение спустя исчез.

Через пятнадцать минут прибыл полицейский вертолет, покружил над местом, где лежал Фаруэлл, и сел. Двое в мундирах подошли к телу, осторожно уложили его на носилки и понесли к вертолету. Начальник патруля записал в небольшом блокноте все необходимые данные: “Неопознанный мужчина. В возрасте приблизительно шестидесяти лет. Смерть от солнечного удара и истощения”. Три едва нацарапанных строчки в блокноте полицейского составили некролог некоего мистера Фаруэлла, доктора физико-химических наук.

Несколько недель спустя нашли и тело Декраза, почти разложившееся, а еще через некоторое время тело Брукса и скелет Эрбе.

Полиция не смогла раскрыть тайну появления всей четверки. Тела были преданы земле без траура. Золото оставили там, где оно лежало, – раскиданное по пустыне и кучей наваленное на заднем сиденье разбитого старинного автомобиля. Оно скоро стало неотъемлемой частью пейзажа, заросло шалфеем, полынью, жемчужницей и вечным кактусом. Подобно Фаруэллу, Эрбе, Бруксу и Декразу, оно не имело никакой цены. Никакой.

Вальтер ШЕРФ
АКУЛЫ

– Моим спасением были нож и то, что машина оказалась открытой. Вот этот нож, – сказал Билл и достал из своих широких манчестерских штанов толстый, негнущийся нож. – Вы едва ли поверите, но тогда, в Австралии, я топал по прибрежному шоссе, и тут меня взял в свою машину этот жуткий парень со слезящимися глазами на рыбьей физиономии.

– В Австралии? – спросил я, тупо уставившись на деревяшку там, в реке, внизу, которая вертелась, переворачивалась и проскакивала пороги.

Билл был единственным в Миццуре бретонцем среди бывалых сплавщиков, когда я пробивался на север.

– Да, в Австралии. Я подошел к бензоколонке и увидел лишь разбитый кабриолет. “Наверняка какого-нибудь фермера, – подумал я, – самый подходящий для него”. А тут вышел из будки этот тип и стал буравить меня своими водянистыми глазами. Я бы с удовольствием удрал, но он уже спрашивал, не хочу ли я поехать с ним. Солнце палило вовсю. Небо казалось огромным иссохшим куполом. Если посмотреть на море, начинали болеть глаза. Чертово левое крыло у этой развалины моталось из стороны в сторону и хлопало на каждой выбоине.

“Вы наверняка фермер”, – попробовал я начать разговор.

“Нет”, – ответил он и прибавил газу.

“Тогда вы, наверное, скотопромышленник”, – сказал я, ослиная голова.

“Скотопромышленник? – отозвался он и скосил на меня глаза. – Нет, рыботорговец”.

Так. Значит, рыботорговец. Мы ехали молча два часа.

С моря подул легкий ветерок. Побережье там безлюдное, и таким его видишь часами и даже днями. Несколько скал, и потом все обрывается в воду. Я попытался шутить и намекнул на акул, чьи треугольные плавники вспарывали воду тут и там. Тогда он затормозил, подвел машину к самому краю шоссе и сказал: “Я голоден. Давайте позавтракаем”. Он погремел в багажнике и кое-что извлек оттуда. “Неплохо”, – подумал я и сел на краю скалы. Когда мы ели, он спросил: “Вы француз?” – “Да, конечно”. – “Вас выдает ваш акцент. У меня в южной Франции живет дальняя родственница. В то время я был еще художником…”

Я разглядывал парня с головы до ног. Художник? На него он походил меньше всего.

“Вы, пожалуй, не верите этому? – вспыхнул он. – Я выставлялся в Париже. Я работал в современном стиле”. Неожиданно он загрустил: “Париж! О, вы совсем не представляете, что это такое. А потом меня пригласила старая Колетт. Она писала, что на юге все так и просится на холст. Для художника истинный клад”.

– Представьте, – сказал Билл, – парень почти плакал. Меня всегда злит, когда кто-нибудь исповедуется мне. А этого рыботорговца несло на всех парах.

“… Я сказал, – продолжал он, – что согласен, и отправился на юг. На своих двоих! – хихикнул он. – Пешком, как и ты! – Он погладил мою руку. – Но я пришел не в лучшее время года. Когда ветер весной дует с моря, становится так сыро, что простыни кажутся свинцовыми. Двери и окна не закрываются, все разбухает. Холодный каменный пол и постоянный ветер – любой схватит тут ревматизм. Тетя Колетт сказала, что летом все переменится. Не стоит из-за этого огорчаться. “Ну, летом я уже буду далеко отсюда”, – возразил я. “О, Гаспар, подожди, не торопись. Здесь есть фантастические сюжеты для твоего искусства. Ты больше не захочешь в Париж”.

Что до фантастики, то ее действительно было достаточно. Вы не поверите – дом был настоящей кунсткамерой. Когда я вошел в комнату, то поскользнулся на куче монет – бразильских, китайских, мексиканских и еще шут знает каких, – которые лежали возле двери. Выпрямляясь, я ударился головой о ржавую алебарду. Поодаль на стене была растянута шкура крокодила. Толстые пыльные пачки газет лежали на полу рядом с окаменелостями, раковинами и чучелами попугаев.

Тетушка Колетт хихикала. Она сидела у окна на единственном стуле, перед ней была книга на треснутой глиняной вазе. У Колетт были серые редкие волосы, сквозь которые просвечивала кожа. Она носила очки в никелированной оправе, которые сдвигала к кончику носа, разговаривая со мной.

“Устраивайся поудобнее, Гаспар, – сказала она. – Подвинь свой чемодан к окну и отодвинь чучела попугаев”. – “Я должен здесь остаться?” – “Гаспар, это же кладовая! Мой покойный муж собирал все, что мог найти в течение своей неспокойной жизни. Царствие ему небесное! Посмотри вот на эту раковину-сердце. Такие попадаются только в одном месте – в Бретани”. Действительно, раковины были восхитительны. Они играли переливающимися красками. Позднее я заполнил набросками этих созданий природы целый альбом.

“Но где я тут буду спать, тетя Колетт?” – спросил я затем. Она сняла очки и двинулась вперед, ловко обходя окаменелости и прочую древность. Я последовал за ней в темный проход. “Осторожно: книги!” – проговорила она. Хлоп! – на голову мне свалилась целая стопка книг. Во рту я почувствовал вкус пыли. “Ничего, – успокоила она и отперла комнату, всю забитую ножами, пистолетами и клочьями шкур. – Вот тут, мой милый Гаспар!” В углу лежал матрац в зеленую полоску. “Если тебе будет холодно, можешь взять шкуры со стены”. Сказав это, она оставила меня одного. Я попытался навести хоть какой-то порядок, но это было бесполезно. Мертвое и живое зверье взяло верх. “Куда ведет вторая дверь, тетя Колетт?” – спросил я как-то. “О, Гаспар, не спрашивай”, – всхлипнула она. “Ах, да, – подумал я растроганно, – это, наверное, комната покойного мужа”. Ночью я проснулся оттого, что мне на лицо упал паук. За дверью были слышны шаркающие шаги. Я постучал. Тишина. Только окно хлопало от резкого ветра. Я лег на другой бок, и мне стали мерещиться раковины, из которых выплывал бесконечный ряд попугаев, сотни зеленых, белых и красных попугаев. Они раскрывали клювы, чтобы кричать… Но тут я снова проснулся. Окно все еще хлопало. В то время мной руководила смелость. Я рванул дверь. Заперта. Я рванул еще раз. И тут дверь поддалась, выскочив вместе с коробкой. На голову мне посыпались известка пополам с соломой, я очутился в прихожей со стеклянными книжными шкафами. Здесь был больший порядок.

По коврам я прошел дальше и заглянул в открытую комнату. В кресле-качалке сидел мужчина и спал. Справа от него стояли длинные узкие аквариумы. Я подошел ближе. Изящные маленькие рыбки, посверкивая чешуей, резвились в зеленой воде. Неожиданно я понял, что это акулы”.

– Мне стало не по себе, – продолжал Билл. – Надо же придумать такое: акулы в аквариуме! Но рыботорговец, уставившись в море, бормотал: “Совсем маленькие акулы, милые маленькие бестии”. Я быстро вернулся к себе и уничтожил следы своего вторжения. “Тетушка Колетт, – сказал я за завтраком, – тетушка Колетт, не надо считать меня глупее, чем я есть. Твой муж вовсе не умер!” – “Тсс! Гаспар! Как ты можешь такое говорить?! – Очки упали ей на колени. – Гаспар, вдруг кто-нибудь услышит твои слова! Весь город считает его умершим. Ты, конечно, прав, малыш. Но, однако, знаешь, зачем мы тебя позвали? Ты должен написать его портрет. Но не будь так опрометчив, ты еще ведь ничего не понимаешь”. Колетт выглядела совершенно растерянной. Я решил во что бы то ни стало выяснить, что означало это разведение акул. “Тетя Колетт, тетушка, я знаю больше, чем ты подозреваешь. Ну, пусть. Пусть твой муж мне позирует. Я вам нарисую столько портретов, сколько пожелаете”. Она взяла меня за руку, и я пошел за ней по темным лестницам и коридорам, пока мы не переступили порог знакомой мне комнаты! Аквариумы были покрыты огромными географическими картами. “Южное море. Австралия. Полинезия”, – прочел я. “Это Гаспар, – прошелестела моя тетя, – Морис, это художник из Парижа”. Морис покачивался. Он носил очки с темными стеклами и красные бархатные шлепанцы. “Твой дядя Морис сказал, что ты можешь начинать. Он уже давно ждет тебя”, – втолковывала мне тетя. Я ничего не слышал. А Морис плавно покачивался. “Твой дядя говорит, что ему хотелось бы иметь свой импозантный портрет, написанный маслом”. “Портрет на века! – подтвердил я. – А тебе, тетя?” “Мне? О, Гаспар! – она вдруг словно стала маленькой девочкой и кокетливо спряталась за креслом. – Я всего лишь незначительная жена великого исследователя!”

Оба были невероятно тщеславны. Колетт раздумывала, как мне написать портрет дяди – в виде министра, фельдмаршала, императора или далай-ламы, и все время уверяла, что на свете нет более важного человека, чем Морис Дюкре.

– Неожиданно рыботорговец пристально взглянул мне в глаза и проговорил: “Парень, доложу я тебе, что действительно нет более важного человека в мире. Я сделал наброски. Потом натянул холст на подрамник и приступил к работе. Но однажды я пришел в необычное время, после полудня, когда старик Дюкре якобы дремал. Я вошел в дверь за занавесом. Он не видел меня. У него был посетитель. Колетт стояла за креслом. Худощавый юноша с папкой для бумаг оперся на аквариумную стойку. Старик раскачивался. Колетт пронзительно смеялась. Неожиданно старик снял черные очки и уставился на паренька. И тот съежился. И закричал. Колетт же смеялась. Старик и глазом не моргнул. Это в нем удивляет меня до сих пор. Человек становился все меньше. А крики все слабее и слабее. Вы понимаете, его голосовые связки тоже уменьшались. Когда он стал ростом не выше трех сантиметров, старик схватил его и сунул в серебряную коробку, которую опустил в карман халата”.

Билл побледнел, ужаснувшись этой картины. Потом сказал:

– Когда слезливый торговец рыбой дошел до этого момента, он заметно нервничал и все время хватал мое колено. Я хотел встать, но он стал кричать, что я должен сидеть и дослушать историю до конца.

И он рассказал, как пытался по частям выведать у старика тайну. Он так затягивал сеансы, что старик засыпал. Однажды он вынул серебряную коробку из халата спящего. И представьте себе: внутри были живые люди трехсантиметрового роста. Они карабкались на крышку и попискивали тоненькими голосами. Коробка выпала, и обитатели ее расползлись по ковру. Проснувшись, старик хладнокровно собрал их всех до единого! Вы не можете себе представить, что происходило дальше! Старик кормил ими акул.

Билл тяжко вздохнул.

– Я уже просто не мог сидеть рядом с рыботорговцем. Я сказал, что хочу пойти искупаться. Тогда этот тип рассмеялся, сказав: “А акулы? Мы как раз ждали тебя, детка. Поехали, время отправляться”.

Старый рыдван снова загремел по прибрежному шоссе. Небо таяло от ужасающей жары. У меня перед глазами все плыло. Я видел только акул и попугаев. Впереди вдруг показался поворот. Казалось, будто шоссе уходит прямо в море. Рыботорговец нажал на газ. Я почти вылетел из автомобиля. Вода сомкнулась над нами, и я оттолкнулся от сиденья. Если бы у машины была крыша, я бы не смог выплыть.

– А рыботорговец? – спросил я в волнении.