Текст книги "Современная африканская новелла"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

– Немного! – воскликнул окружной инспектор.

– Акпетише? – строго спросил уполномоченный.

– Что вы, – ответил Нана с достоинством. – Мы не нарушаем запретов правительства. Это был священный напиток.

Уполномоченный вопросительно посмотрел на инспектора, тот молча повернулся и пошел к машинам. Через пять минут высокие гости уехали.

– Сколько ты туда вылил? – спросил Нана у Кунтора.

– У нас оставалось три канистры, – ответил Кунтор, – и я опустил их в колодец. Может быть, они там как-нибудь перевернулись.

– Да уж, – сказал Нана, – наверняка перевернулись.

Э. ЭССУМАН
(Гана)

СВЯТЫЕ ОТЦЫ

Перевод с английского Г. Головнева

Бог создал всех равными… Между африканцами и белыми нет разницы… Все мы братья.

Так провозглашал в своей проповеди незнакомец с двойным подбородком, который прибыл к нам в Симпу накануне и представился миссионером, посланным в нашу деревню самим господом богом.

Этот белый господин, облаченный в мантию, долго еще разглагольствовал о равенстве всех перед богом, заложенном якобы в книгах Библии, а старший учитель нашей деревенской школы переводил его проповедь на тви[4]4
  Диалект языка акан, на котором говорят в восточной Гане.


[Закрыть], время от времени добавляя к общему хору «Аминь» свои версии библейских истин. Аудитория состояла преимущественно из деревенских старцев; был там и папаша Квеси, первейший наш пьянчужка.

Проповедь длилась около четырех часов, пока присутствующие, в том числе главный жрец нашего фетиша, не убедились, что незнакомец на самом деле миссионер, и не из последних к тому же.

Европейцу, который ночь накануне коротал в одном из классов нашей школы, была незамедлительно предоставлена комната в собственном паласе вождя – единственном современном строении в Симпе.

А вечером гонг по велению вождя созвал туда всех жителей деревни.

Вождь объявил, что он решил выделить пятьсот гиней из наших добровольных взносов, собранных им на строительство трехмильной дороги от деревни до Асокоре, на сооружение церкви, где наш новый миссионер – преподобный Майкл Томас – должен будет совершать религиозные богослужения.

Это сообщение вызвало бурный протест жреца и его единомышленников, которые не стали скрывать своего неприязненного отношения к европейскому священнику и попросили вернуть им их долю пожертвований. После долгого спора им разрешили взять свои деньги. Встал вопрос, какому вероисповеданию будет принадлежать наша религиозная община. Старший учитель внес предложение воссоединить ее с методистской церковью. Это немного ошеломило вождя, и он обвинил учителя в невежестве.

Поскольку он сам глава нашей общины, католик, он не мыслит себе никакой другой веры для нас всех, кроме католической.

– И у меня есть предложение! – крикнул папаша Квеси.

Когда его спросили, чего он хочет, папаша Квеси сказал, что нужно бы разрешить им, то есть пьяницам, тоже проповедовать что-нибудь в этой церкви. На него прикрикнули, и он примирительно попросил «отступного» на сумму в один шиллинг. Шиллинг ему выдали единодушно, и он отправился с добычей, все знали куда.

После этого молодой наставник наших детей высказался в том смысле, что новую церковь вообще, мол, не следует воссоединять ни с какой другой.

– Она должна называться Независимой Церковью Симпы, – провозгласил он.

– Внимание, внимание, внимание!.. – воззвал к присутствующим вождь, желая употребить в сложившейся ситуации свое право вето, дабы расстроить планы школьного учителя.

Но так как все женщины преклонного возраста дремали на этом митинге, то мамаша Адвоа, торговавшая пальмовым вином, решила ускорить дело и предложила «закругляться». Ее никто официально не поддержал, но тем не менее все поднялись со своих мест и разошлись по домам.

Сооружение церкви началось утром следующего дня. Главным архитектором и распорядителем на стройке был Опанин Коджо, когда-то большой человек в городе, где он служил в фирме, которая занималась наймом рабочей силы.

Мамаша Адвоа со своим винным скарбом расположилась прямо в том месте, где трудились рабочие, и к полудню все они, включая и старшего учителя школы, стали жертвами ее добротного пойла.

Но подлинное ликование началось в ту минуту, когда вождь, тоже еле стоявший на ногах, объявил, что он велел зажарить для «рабочих… которые… настоящие верующие…» пять коз.

И уже после этого аплодисментами было встречено выступление преподобного Томаса, который не переводя дыхания отбарабанил что-то такое… несколько строф из требника, трактующих о том, как благодатен труд после насыщения плоти.

Когда рабочие расходились по домам, папаша Квеси был необычно молчалив.

Он, папаша Квеси, всегда был себе на уме. Одна из главных заповедей его жизни гласила: «Белые – плохие люди. Остерегайся белых людей. Белые не любят африканцев».

– Да что возьмешь с этого попрошайки! – стали последнее время говорить про него некоторые истинные христиане.

– Никудышный человек, – добавляли при этом старые деревенские матроны…

Так продолжалось до тех пор, пока – примерно через три недели – вблизи палат нашего вождя не была воздвигнута изящная церковка. И все те, кто оказался вовлеченным в ее строительство, как говорится, «физически или морально», были одарены преподобным Томасом памятными подарочками или специальными удостоверениями, подтверждающими участие данного лица в благородном деле.

Вот так и образовалась в Симпе первая христианская община.

Службы в церкви привлекали много верующих, и церковные сборы вскоре стали обнадеживающими.

Через два месяца в Симпе появились еще двое облаченных в мантии белых. На очередной воскресной проповеди преподобный Томас представил их общине как своих коллег миссионеров.

Велика же была радость людей Симпы сознавать, что в их родной деревне впервые за всю ее историю поселилось сразу трое таких выдающихся святых отцов.

На следующий день после прибытия коллег преподобный Томас стал добиваться у вождя разрешения для себя и для них посетить верховья реки Симпы, где им надлежит вознести особые молитвы к богу.

Он просил при этом – дабы никто не помешал их общению с всевышним – предупредить людей Симпы, чтобы они в течение всей «недели молитв» держались подальше от места временного уединения священников.

Вождь незамедлительно передал соответствующее распоряжение своим подданным, а сам решил – из солидарности со святыми отцами – объявить голодовку, или, другими словами, религиозный пост на всю «неделю молитв».

Услышав приказание держаться подальше, наш пьянчужка папаша Квеси взбунтовался и заявил, что в этой истории что-то не чисто. И, не удовлетворенный публичными заявлениями на этот счет, он решил выследить священников, чтобы самому убедиться, как они общаются со своим богом.

На третий день «недели молитв» папаша Квеси отправился в лес, на берег реки, и спрятался недалеко от святых отцов, стараясь оставаться незамеченным.

Что он там подглядел – не известно, а только папаша Квеси быстро выбрался из своего укрытия и, недолго думая, помчался прямо в деревню.

Первую остановку папаша Квеси сделал, конечно, в нашем питейном заведении – «Пальм-баре», где подавали только пальмовое вино и куда люди собирались выпить и узнать, что нового пишут в газетах.

Папаша Квеси рассказал публике, что священники отнюдь не молятся, как они об этом объявили во всеуслышание, а выкапывают что-то со дна реки.

По его мнению, они достают не что-нибудь там такое, а настоящие драгоценности…

– О Квеси! – воскликнула мамаша Адвоа. – Подумай, что ты говоришь…

Один из завсегдатаев бара до того раздосадовался, что не замедлил отправиться к вождю, совершающему подвиг благочестия, и доложить ему о богохульном поведении Квеси.

– Доставить его сюда! – приказал вождь. – Это государственная измена! – Государственная измена в Симпе каралась двенадцатью палочными ударами.

Папаша Квеси был препровожден в палаты вождя и допрошен с пристрастием – то есть его заставили поклясться самой великой клятвой, что он действительно видел то, о чем говорит.

Без всяких колебаний папаша Квеси поклялся точно так, как его просили, и добавил после клятвы, что готов сейчас же идти на то самое место вкупе со всеми фомами неверующими – пусть своими глазами убедятся в его правоте…

– Белые – нехорошие люди… – заикнулся было Кофи, но тут же был одернут вождем и его супругой.

Прогулка к истокам реки не обошлась без происшествий. Постящийся старый вождь, обескураженный более других, трижды спотыкался и падал на тропе.

Папаша Квеси то и дело отрывался от честной компании и где-то в закоулках лесной тропы ухитрялся глотнуть разок-другой пальмового вина, несмотря на неудовольствие и даже оскорбления со стороны остальных участников экспедиции.

Не доходя всего нескольких ярдов до назначенного места, благочестивые прихожане Симпы услышали голоса священников. Но полноте! Люди ожидали услышать могущественные и непонятные слова молитвы, а вместо этого до них доносилась какая-то легкомысленная болтовня, а то и просто смех. Неверным шагом приближались они к месту уединения святых отцов, а те ни о чем не подозревали…

И что же увидели люди?

Миссионеры вымывали из речного грунта бриллианты…

Да, да, те самые бриллианты, которые в свое время таинственным образом исчезли из сокровищ вождя.

Опанин Симпа, который умер двадцать лет назад, не зря объявил перед смертью: белый человек, который похитил его драгоценности, был освобожден, представ перед судом в городе, и выслан за пределы страны, хотя…

…Двоим и на этот раз удалось скрыться. А преподобного Майкла Томаса через некоторое время судили в городе и приговорили к двенадцати месяцам тюремного заключения.

Что касается бриллиантов, то они были проданы, и вырученные за них деньги пошли на «развитие» Симпы. В работы «по развитию» была, конечно, включена постройка нового «Пальм-бара» для нужд папаши Квеси, человека, который спас драгоценности и приумножил тем самым благосостояние родной деревни.

Кристина АМА АТА АЙДОО
(Гана)

ВСЯКАЯ РАБОТА ЕСТЬ РАБОТА…

Перевод с английского Э. Шаховой

Ну так вот, родичи. Доведется вам поехать в Аккру, посоветуют вам сойти с автобуса на Центральной площади, послушайтесь доброго совета. Да только… Даже и не знаю, как вам объяснить…

Неужто все эти люди, что снуют туда и обратно по улице, простые смертные? Неужто все эти машины можно купить на деньги?

Но хватит попусту отнимать у вас время. Сошел я неподалеку от площади, глядь, а сумки-то моей нет. Побрел дальше, а сам глаз от земли не могу поднять. И не спрашивайте почему. Только подниму – голова идет кругом: машины, машины, одна за другой, одна за другой… А остановишься – еще хуже… Будто и нет на свете ничего, кроме машин. Да, много чудного в тех краях, родичи мои.

Встал я прямо перед площадью и простоял там очень долго. Вдруг вижу, мимо грузовик едет. Я возьми и попроси шофера остановиться. Он притормозил.

«Куда тебе?» – спрашивает.

«В Мампроби», – говорю.

«Залезай!» – кричит, а сам сразу трогает. Да-а. Еле-еле успел вскочить, чуть не свалился. Едем это мы мимо какой-то штуковины – похожа на большой кувшин и стоит на огромной-преогромной деревянной подставке, – и так уж мне захотелось разглядеть ее как следует. Дуайо потом рассказывал, что она выбрасывает воду вверх, прямо в воздух… Но куда там! Шофер всю дорогу разговаривал со мной, так мне и не удалось посмотреть ее толком. Он сказал, что едет не в Мампроби, а на станцию, но там я смогу пересесть на другой грузовик, а уж тот довезет меня прямиком до Мампроби…

Так оно и вышло, не обманул он меня. Только мы приехали на станцию, слышу, водитель другого грузовика кричит: «Кому в Мампроби! Кому в Мампроби!» А в половине третьего я уже стучался в дверь к Дуайо. Подождал совсем немного, и дверь отворилась. Представляете, он спал, спал без задних ног, и это днем-то, в субботу! «Вот ведь, находят же люди время поспать днем, да еще в субботу», – подумал я про себя. Мы сердечно обнялись. Сказать по правде, Дуайо устроился совсем неплохо. Мать его Нседуа счастливая женщина.

Почему так получается: одним везет со школой, а другим нет? Ведь ходила же наша Манса в школу вместе с Дуайо? Вот в эту самую школу, в которую я хожу. За какие такие наши грехи с нами такое случилось: взяла да и бросила школу?

Ну да ладно, слушайте дальше. Так вот, Дуайо устроился совсем неплохо. В комнате красивая мебель, правда, сама комната ну прямо крошечная. Я спросил почему, и он объяснил, что ему еще повезло – даже такую никудышную клетушку снять в городе непросто. Уж очень трудно найти там жилье…

Он спросил, зачем я приехал, и я рассказал ему все начистоту. И о том, как моя сестра Маиса бросила после третьего класса школу, и о том, как мама пыталась уговорить ее ходить в школу…

Не перебивай меня, мама, ведь каждый, кто здесь сидит, знает, что ты сделала для своей дочери все, что было в твоих силах.

Рассказал ему и о том, как Манса все же наотрез отказалась ходить в школу, и как отдали ее в учение к одной женщине, как та обещала научить ее вести хозяйство и шить на машине. И как она приехала на первое же рождество домой, и как с тех пор, а тому уже минуло двенадцать лет, ни разу не была дома.

Дуайо спросил, не за тем ли я приехал в город, чтобы разыскать сестру. Я сказал: за тем самым. Он рассмеялся. «Ну и смешной же ты, – говорит. – Неужели, по-твоему, можно разыскать здесь женщину? Где она живет? Ты не знаешь. Замужем она? Тоже не знаешь. А вдруг она вышла замуж за какого-нибудь богача и живет теперь в одном из больших особняков, что понастроены за городом? Где нам тогда ее искать?»

Вот ты крикнула, мама: «Боже милосердный!» Чему ты удивилась? Тому, что пошел разговор о ее замужестве? Не надо удивляться. Я и сам удивился, когда он заговорил об этом. Я и сам закричал: «Боже милосердный!» Закричал, мама. Но мы забыли, что Манса родилась девочкой, а долго ли девочке вырасти? Для нас она по сию пору все та же десятилетняя кроха, какой мы видели ее последний раз. Но ведь прошло двенадцать лет, мама…

Ну так слушайте дальше. Дуайо сказал, что она уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж и даже решиться на что-нибудь другое. Я спросил, может, он, случаем, знает, где она живет, есть ли у нее дети. «Дети?» – переспросил он и как-то нехорошо рассмеялся.

Во весь наш разговор я не сводил с него глаз. Он сказал, что не хочет огорчать меня, хочет только убедить в трудности затеянного дела. На это я ответил, что трудности меня не пугают. И если даже Манса умерла, душа ее должна узнать, что мы ее не забыли, что мы не хотим, чтобы она скиталась по чужим краям, что мы все делаем, чтобы вернуть ее домой…

Не надо плакать, мама. Разве я хоть словом обмолвился, что она умерла?

Поначалу мы с Дуайо договорились о первых шагах, с которых на следующий день начнем поиски. Потом он дал мне умыться, принес поесть. Пока я ел, он сидел возле меня и расспрашивал о деревенских новостях. Я рассказал ему, что его отец взял себе еще одну жену, что в прошлом году саранча обглодала все деревья какао. Дуайо уже, оказывается, знал об этом. Потом Дуайо предложил мне лечь отдохнуть, и я лег. Должно быть, я проспал долго; когда я открыл глаза, было уже темно. Он зажег свет – в комнате сидела какая-то женщина. Он представил ее мне как свою подругу, но я-то знаю: это та самая девушка, на которой он хочет жениться против воли своей семьи. А до чего ж красивая! Писаная красавица, но ведь она не нашего племени…

Дуайо увидел, что я совсем проснулся, и сказал, что уже восемь часов и его подруга принесла нам поесть. Мы поужинали все втроем.

Не принимай этого так близко к сердцу, дядюшка. В городе это не в диковинку. Женщина готовит еду для мужчины и ест ее вместе с ним. Да, да, там это бывает сплошь и рядом.

Еда их пришлась мне не по вкусу. И хоть она была приготовлена из кассавы и маиса, а все равно не то. Но я и виду не подал. После ужина Дуайо предложил пройтись по городу. Вот тут-то я и вспомнил про свою сумку. Объяснил я ему, как так получилось, что мне не во что переодеться и не могу я, значит, идти с ними. Он и слышать не хотел об этом. Виданное ли дело! Приехать в город и не пройтись по улицам в субботний вечер! Подумаешь! Может, там, куда мы идем, не будет никого в такой одежде, как твоя, тебе-то что за дело? Тысяча чертей! У меня все горло пересохло, так хочется выпить!

Вышли мы на улицу, и у меня дух захватило. Светло как днем! А бывает, попадаются огоньки до того красивые! Вот бы вам поглядеть! Да и сколько их! «Кто же за них за все платит?» – подумал я про себя. Я бы и вслух спросил, да только боялся, что Дуайо станет смеяться…

Мы миновали много улиц и вышли к большому дому, откуда слышалась музыка. Дуайо пошел покупать на всех билеты.

Вы ведь знаете, что мне не приходилось до того бывать в таких местах. Потому и не удивительно, что я был просто ошарашен. Неужто все эти люди – простые смертные? Куда они все идут? Чего они хотят? До того как я вошел внутрь, дом этот представлялся мне огромным. Но вот я попал внутрь, и оказалось, что он не такой уж большой, а народу там собралось видимо-невидимо. Кто стоял возле стойки и пил, кто танцевал.

Да-а, вот так оно и получилось: и думать не думал, а очутился в доме, где давали танцы.

Многие сидели на железных стульях вокруг железных столиков. Дуайо шепнул кому-то словечко, и нам тоже принесли столик со стульями. Сели мы, и Дуайо к нам с вопросом, кто что будет пить. Что до меня, то я попросил лимонаду, а его подружка – пива.

Не удивляйтесь, родичи.

Да, да, я хорошо помню, что она попросила пива. Не прошло и пяти минут, как Дуайо принес лимонад и пиво. От удивления я даже не мог пить. Я сидел и во все глаза смотрел, как подружка Дуайо, женщина, рожденная женщиной, хлещет пиво ничуть не хуже мужчины. Музыка прекратилась, потом снова заиграла. Дуайо и его подружка пошли танцевать. Я сидел и потягивал лимонад. А уж как они танцевали, этого мне вам вовек не описать.

Музыка снова смолкла, и Дуайо с подружкой сели за столик. Я слегка замерз и сказал об этом Дуайо.

«Что ж тут удивительного? – говорит. – С этого бабского питья разве согреешься?»

«Неужто от него можно замерзнуть?» – спрашиваю.

«Еще как, – отвечает. – Ты что, не знаешь об этом? Выпей-ка лучше пива».

«Хорошо», – говорю. И он купил мне пива. Пью это я пиво, а он и говорит:

«Хочешь согреться как следует, ступай потанцуй».

«Ты ведь знаешь, – говорю, – я не умею танцевать по-вашему».

«Как это по-нашему?»

«Вы танцуете, точь-в-точь как белые танцуют. А я по-ихнему не умею. Пойду, только людей насмешу».

Дуайо расхохотался. Да так, что никак не мог остановиться. Прямо зашелся от смеха. Подружка даже спросила, что с ним такое. Он ответил ей что-то на языке белых, и они захохотали пуще прежнего уже на пару. Дуайо объяснил мне, что когда люди танцуют, им нет дела до того, как танцуют другие. Здесь, в городе, всем наплевать, хорошо кто танцует или плохо…

И хотите верьте, хотите нет, а я тоже пошел танцевать. Хоть и не знал там никого. Ты, дядюшка, скажешь, занялся танцульками вместо того, чтобы заняться делом, ради которого приехал в город. Если бы ты только знал, что произошло дальше, ты бы не говорил этого. Но мне не хочется перескакивать с пятого на десятое и сразу переходить к концу. Я лучше расскажу все по порядку, как оно было. Рассказывать так уж рассказывать.

…Ну так вот. Разговариваем мы это с Дуайо, и вдруг его словно кто толкнул оглянуться; а там за столиком позади нас сидят четыре женщины. Он сразу отвел глаза, скорчил смешную рожу – почему, мне и невдомек – и говорит: хочешь потанцевать, пригласи одну из тех женщин.

Я тоже удивился, не меньше вашего, родичи, как услышал такое. Неужто кто пойдет танцевать со мной, незнакомым-то человеком? А он говорит: «Еще как пойдет». Обернулся тогда и я, гляжу на четырех молодых женщин. Сидят за столиком одни-одинешеньки. Как есть одни. И я встал.

Уж не знаю, понятно я говорю или нет, да только дрожал я как овечий хвост.

Одна из них как увидела меня, сразу вскочила и сказала на языке белых какие-то нехорошие слова, какие в городе говорят все, даже те, кто окончил школу. Я недоуменно замахал головой. Она снова что-то сказала на том же языке белых. Я опять замахал головой. И вдруг слышу, спрашивает на языке племени фанте, не желаю ли я потанцевать с ней. Я говорю: «Я не прочь».

О чем ты хочешь спросить, моя маленькая сестренка? А-а, тебе интересно, нашел ли я Мансу? Сам еще не знаю… Мои родичи просили рассказать обо всем, что произошло со мной в городе, и ты тоже просила. Я выкладываю вам все по порядку. Зачем же вы хотите слизать крем с пирога?

Ну так вот. Пошел я с ней танцевать. И так я пялил на нее глаза, что только и делал, что наступал ей на ноги. Точь-в-точь такая же она черная, как вы, как я, только волосы у нее длинные, рассыпаны по плечам, как у белой женщины. Я не дотрагивался до них, но по всему было видно, они мягкие что пух. А губы намалеваны красной краской – ни дать ни взять свежая рана. Платье обтягивало ее туго-натуго. И я танцевал с ней. Потом музыка смолкла, и я вернулся на свое место. Что уж она сказала своим подружкам, не знаю, только они так и залились смехом.

Вот тут-то и дошло до меня, что все они дурные женщины. И хоть сказал мне Дуайо, что после танца я согреюсь, мне стало еще холоднее. Словно меня окатили холодной водой. С болью в сердце думал я об этих женщинах. Неужто у них нет дома? Неужто нет у них любящих матерей? Боже милосердный! Все мы гнем спину за кусок хлеба, но, господи, добывать его таким трудом!

Потом я подумал о своей пропавшей сестре и на душе полегчало: пускай я и не разыскал ее, но она замужем за богатым человеком, ей живется хорошо и спокойно.

А тут снова заиграл оркестр, я пошел к их столику, решил опять пригласить ее потанцевать. Но она уже ушла с кем-то. За столиком остались сидеть только две женщины, и я пригласил одну из них. Она пошла со мной. Начали мы танцевать, она и спрашивает: правда ли, что я из племени фанте? Я говорю: правда. Больше мы не разговаривали. Когда музыка затихла, она попросила отвести ее к стойке, купить ей пива и сигарет. Я испугался: а как же деньги? Вдруг, мы как раз проходили под ярким светом, меня словно что-то толкнуло поглядеть ей в лицо. Сердце так и екнуло в груди.

«Послушай, женщина, так это и есть твоя работа?» – спрашиваю ее.

«Послушай, мужчина, о какой такой работе ты ведешь речь?» – тоже спрашивает. Я рассмеялся.

«Сама, что ли, не знаешь, о какой?» – снова спрашиваю.

«Да кто ты такой, что лезешь с эдакими вопросами? Слышишь? Кто ты такой? И да будет тебе известно: всякая работа есть работа. Кто ты такой, деревенщина проклятая?» – кричит она.

Я не на шутку перепугался. Со всех сторон на нас глядели. Я обнял ее за плечи, чтобы успокоить, но она сбросила мои руки.

«Манса! Манса! – говорю. – Или не признаешь меня?»

Она пристально поглядела на меня и рассмеялась. И смеялась долго-долго, как сумасшедшая, словно смех шел не из нутра ее, а из бездонной бочки.

«Видать, ты и впрямь мой братец, – говорит. – Вот так штука!»

О, вы плачете, моя матушка, и моя тетушка, и моя маленькая сестренка! Каково-то вам приходится, женщинам!

Но только о чем же теперь плакать? Меня послали в город разыскать пропавшего ребенка. Я нашел взрослую женщину.

Но не надо думать об этом.

Всякая работа есть работа. Так мне сказала Манса, и губы у нее были такие красные, словно все в запекшейся крови. Всякая работа есть работа… Не надо плакать. На рождество она приедет домой.

Ей-ей, не стоит об этом думать, братишка… Всякая работа есть работа… всякая… всякая!