Текст книги "Современная африканская новелла"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Нквем НВАНКВО
(Нигерия)

ИГРОК

Перевод с английского И. Архангельской

На ступеньках почты с купонами футбольного тотализатора в руках ждали усталые мужчины: кто стоял, а кто сидел на корточках. Почтовые служащие разошлись по домам на дневной перерыв. Через несколько минут им пора было возвращаться. Группка мужчин под палящим солнцем совсем извелась от ожидания.

– Не идут и не идут, – сказал пожилой человек, поднимаясь с камня, на котором сидел. – Никогда не придут.

– Ну и плевать, – сказал долговязый молодой человек. – Знаю я этих почтарей. Три года меня обманывали, хватит. Меня друг научил, как в тото играть. Ей-богу. Мало купишь – никогда не выиграешь. Нет, я подожду. Накоплю много-много денег и куплю сто карточек сразу.

Он с вызовом оглядел скептически улыбающихся слушателей. Одет он был неважно, башмаки стоптались, но глаза горели неодолимой надеждой.

– Да, да! – крикнул оратор. – Мой друг Байо, он со мной работал прошлый месяц, теперь не работает. Поставил сто фунтов, представляете – сто! – и выиграл тысячу. Теперь, вижу, катается в больших-больших машинах с красивыми-красивыми женщинами. Вам такие и не снились! – Последние слова он обрушил на щупленького, вконец оробевшего человека, стоявшего рядом. – И не снились!

У молодого оратора была манера разговаривать со всеми, как со старыми приятелями.

– Еще бы, – робко ответил человечек и взглянул на пятишиллинговую бумажку, на нее он приготовился купить карточки.

– Вот так, – сказал оратор. – Не буду я ждать этих проклятых почтарей. Пойду в другое место.

Он одарил всех вокруг дружеской улыбкой и куда-то не спеша зашагал.

Не успел он отойти, как почта открылась. Терпеливый человечек с пятишиллинговой бумажкой кинулся к окошечку, первым купил карточку, зарегистрировал свои купоны и почувствовал то, что чувствовал все последние десять лет, – надежду, что мир наконец подобреет к нему.

«Сто фунтов… – думал он, вспоминая пламенные слова молодого пророка. – Невероятно!» Он мечтательно и робко улыбнулся. Кто-то из прохожих заметил его улыбку и, решив, что она обращена к нему, улыбнулся в ответ, но Околи Эде, по прозвищу Торопыга, – так окрестили его сослуживцы из конторы, где он работал, – ничего не видел. Он думал о причудах этого нового таинственного божества футбольных купонов. Дойдя до остановки, он нерешительно поглядел на стоящий автобус. Неплохо бы сесть в него: до дома отсюда целая миля, и солнце уже просверлило ему голову, однако при таком жалованье разве позволишь себе лишние расходы.

Поэтому он пошел дальше пешком и, спустив с себя семь потов, доплелся наконец до своей замызганной комнатушки на задворках шумного, набитого жильцами дома. О комфорте тут и говорить не приходилось. Самый минимум удобств – железная койка, стол, стул. И здесь же кухня – в углу, занавешенном старым одеялом.

Околи Эде скинул с себя дневной костюм – синие бумажные шорты и белую рубашку и облачился в коричневый халат, затем поставил кипятить воду для похлебки.

– Нет, невозможно, – пробормотал он себе под нос. Он все никак не мог повернуть мысли с того русла, куда направил их молодой оратор. А может, он правду сказал? Может, стоит пойти на большую игру?.. Но сразу сто фунтов! Может быть, пятьдесят…

Вода в кастрюле закипела. Околи Эде приготовил себе обед, съел его, вымыл посуду и, разложив на столике учебные программы, углубился в них. Это было главным делом его жизни. Оттого-то он и спешил так домой, чтобы поскорее сесть за книги. И прозвище свое Торопыга потому заработал, что как пуля вылетал из своей конторы, лишь только кончался рабочий день.

Однако сегодня Околи Эде никак не мог сосредоточиться. Внутри накрепко засело беспокойство, в мыслях был полный разлад. Ну что за жизнь! Тоска, да и только. Пять лет он корпит над этими программами и все время проваливается. Сбудется ли когда-нибудь то, о чем он мечтает? Путешествие в Англию. Университет, диплом юриста. И обратно в Нигерию. Шикарный автомобиль, длинный, американской марки. Женщины… Политика… Много женщин. Министерство. И деньги. Столько денег, что их некуда девать… А может, снова все пустить в игру? Ведь выигрывают же люди. Если с одного раза кто-то выиграл семьдесят пять тысяч!.. Околи Оде вскочил, потрясенный этой фантастической цифрой. Деньги он очень любил. Всегда. Как-то он потерял шиллинг и целый день не ел, чтобы возместить потерю.

Но тут на него нашли сомнения, и, разочарованно вздохнув, Околи Эде решительно сел и снова углубился в науку. Однако спустя несколько минут откуда-то сбоку снова выплыло число 75 000 и настойчиво заплясало у него перед глазами. Он отпер ящик стола и вынул оттуда банковскую книжку. Раскрыл ее. Сумма вклада – сто фунтов. Именно сто фунтов! Что это? Случайное совпадение? А может быть, предзнаменование? В газете гороскоп предсказал ему на эту неделю: «Рискуйте, удача сопутствует вам». Ну почему у него на счету должно было оказаться точь-в-точь столько денег, сколько назвал тот парень?

Только ведь и со ста фунтами можно проиграть… Допустим, он проиграет. На нем лежит ответственность перед отцом и матерью, те все бьются на своем клочке, да земля-то такая, что ничего не родит. Память об этой земле преследовала его, словно злой дух, держала в узде, воздвигала барьер между ним и его желаниями. Он швырнул банковскую книжку обратно в ящик и снова занялся наукой. Нет, выкинуть эти бредни из головы, забыть, не думать!

Но он думал. Где-то в глубинах сознания, там, где оно не поддается контролю, царил полный хаос.

– Я выиграю! – С этими словами на устах Околи Эде проснулся. – Выиграю!

Нервы его натянулись как струны, тело горело, руки покрылись липким потом, горло перехватило от волнения. Со ста фунтами проиграть невозможно! Он вскочил и стал искать, чем бы ему заняться, чем-нибудь, лишь бы не думать, потому что думать – это значило мучиться и терзаться.

Наутро, отправившись на работу, Околи Эде захватил с собой банковскую книжку; но он все еще не мог собраться с силами и признаться самому себе, что́ он хочет с ней делать. Работа в тот день шла вяло, и когда начальник, устав от безделья, отправился в соседний отдел поболтать с секретаршей, Околи Эде выскользнул на улицу. Волнение не отпускало его. Он почти бежал и старался только ни о чем не думать. Банковские клерки, словно угадав его намерение, встретили его с тем безразличием, с каким они встречают тех, кто берет, а не вкладывает деньги.

Вечером, придя домой, Околи Эде никак не мог заставить себя приготовить что-нибудь поесть. Истерзанный напряжением, он лежал, уткнув лицо в подушку. Мозг его словно оцепенел. Не вспоминать, не думать – и будь что будет! То ли его вознесет, то ли повергнет в прах. Вся энергия, которую он скопил в себе за эти годы, улетучилась, одна лишь надежда теплилась где-то внутри.

Но вот мысли его стали мало-помалу проясняться и, точно ища опоры, потянулись к чему-то прочному, надежному. Детство. Он вспомнил, как однажды в школе ему захотелось отдать свои карманные деньги процентщику. Друг отца оттаскал его за уши. Но в тот же день он сделал это.

Околи Эде вытащил из кармана пачку банкнот. Тридцать фунтов. Все, что осталось от капитала, который он копил целых пять лет! Инстинкт самосохранения удержал его, он не пустил в игру все целиком, вспомнив, что богатство придет не сразу, какое-то время надо еще будет подождать… Перед глазами всплыли полные благоговейного ужаса лица в толпе у почты, когда он заявил, что покупает на семьдесят фунтов… Два дня подряд он приносил дань этому божеству…

Утреннее солнце затопило светом комнатку Околи Эде, обнажив все ее жалкое убожество, но вместе с солнцем влился и свежий, бодрящий воздух – словно обещание другой, полной захватывающих событий жизни.

Убогое, бесцветное существование! Околи Эде вдруг устыдился своего быта. Грязная комнатушка. Вот когда он получит деньги… теперь у него уже не было ни малейшего сомнения, что он их получит. А, ерунда! Покрасить стены, повесить новые занавески, постелить красивый ковер – и все будет прекрасно… Околи Эде отправился на работу в приподнятом настроении. А после работы он зашел в роскошный магазин и экипировал себя для той роли, которую ему предстояло начать играть через несколько дней. Вернувшись домой, он принялся наводить порядок, что-то напевая и пританцовывая. «Неплохо!» – сказал он наконец, отступив к двери и созерцая итог своих стараний: на стенах, там, где были пятна и потеки, висели календари, занавески выглядели великолепно. С приятным чувством исполнившегося желания – чувством, которое за все тридцать лет своей жизни ему еще не довелось испытать, он открыл лакированную коробку, стоявшую на ярком новом ковре, и с благоговением исследовал ее содержимое: костюм, модный галстук, черные ботинки, рубашка.

– А что, если я надену все это сейчас? Рановато, конечно, но…

Околи Оде застенчиво улыбнулся. В конце концов он облачился в обновки и стал разглядывать себя в маленькое зеркало. Многого еще недоставало, но не все сразу, можно и подождать… На следующий день он отправился на работу во всем новом, элегантный, подтянутый и важный.

Любители пошутить обступили его.

– Эге, видать, наш Торопыга собрался жениться!

– Не может быть!

– Как ее зовут?

– Что ж ты все скрыл? Мы бы подготовились к такому событию.

– А я и не знал, что у него зазноба!

– Правду говорят: в тихом омуте черти водятся. Девицы по таким прямо обмирают.

– Обмирают, это уж точно!

Начальник бросил строгий взгляд, и клерки заторопились на свои места. От этой их покорности начальник важничал еще больше. Он был высокий, тощий, с красными глазами пьяницы за стеклами допотопных очков. Он подозрительно уставился на Околи Эде и, конечно, заметил его костюм. Незаметно скользнув взглядом по своей собственной прожженной в нескольких местах рубашке, купленной на распродаже, начальник нахмурился. Он сумеет осадить каждого, кто задумал возвыситься над ним. Тут не салон мод, а учреждение.

Жажда новой, интересной жизни, неведомых ощущений и приятная беззаботность овладели Околи Эде. Правда, осторожность еще не совсем заглохла, ее прививали ему с детства, и разок-другой она что-то глухо пробормотала ему, но Околи Эде отмахнулся от нее. В конце концов, каждому хочется вкусить от жизни, а он до сих пор питался одними надеждами, и богатство еще только идет к нему. Он зашел в бар и в первый раз за всю жизнь стал, не таясь, разглядывать проституток, выпил кружку пива, слушал шикарную музыку. Ему хотелось последовать примеру других, выйти на середину зала, извиваться и притоптывать в клубке тел, забыв обо всем на свете, но робость удержала его. Он выпил еще пива, глаза у него заблестели, в голове все поплыло. Потом поднялся уходить. Какая-то девица, видно, приметив его костюм, состроила ему глазки, но, когда он подошел поближе, холодно отвернулась. «Погоди, скоро ты за мной побежишь», – утешил себя Околи Эде.

Соседи заметили перемену: был раньше тихий, скромный парень, и вдруг такое безрассудство. Пошли разговоры. Но Околи Эде не обращал внимания на их удивленно поднятые брови и перешептывания. Он несся в новую жизнь на гребне мечты и надежды.

Результаты футбольных матчей объявили в воскресенье. Околи Эде забыл купить газеты – тело его расплачивалось за непомерные удовольствия: у него разболелся живот, рот словно оплело паутиной, глаза резало, ноги налились свинцом.

Выигрыши стали известны через несколько дней, самый крупный – пятьдесят тысяч фунтов. Околи Эде так разволновался, что вынужден был выйти и прогуляться по улице, чтобы немного поостыть. Не то чтобы он испугался, но сердце било в груди, как барабан.

Жажда удовольствий еще больше обуревала его, но денег уже не было. Однажды он привел домой девку. Наутро он проснулся поздно и начал поспешно одеваться. Девица тоже проснулась, он хотел с ней расплатиться, но не хватило шиллинга. Она не уступала.

– Зайди завтра, – грубо оборвал ее Околи Эде.

– Еще чего не хватало! Плати сейчас.

Вид у нее был голодный и злобный, видно, привыкла драться за каждый пенни. Околи Эде испугался. Да и что скажут соседи…

– Не заплатишь – не пущу ни на какую работу, – вцепилась она в него. – А то, пожалуй, заберу вот это! – Она кинулась к его новому пиджаку.

– Нет, нет! Только не пиджак! Вот тебе, возьми, пожалуйста… – Он протянул ей коробку пудры.

С презрением швырнув ему и пиджак и пудру, она налетела на него с кулаками.

Околи Эде опоздал на работу. Начальник отдела, торжествуя, наблюдал, как он входит в комнату. Утро у него самого выдалось неудачное. После ссоры с женой он был как проколотый футбольный мяч. Подчиненные, почуяв его желание на ком-нибудь отыграться, обходили его стороной.

– Соизволил-таки пожаловать, – метнув зловещий взгляд на Околи Эде, сказал начальник.

– Как видите, – буркнул тот и сел за свой стол.

– Я к кому обращаюсь?! – взревел начальник. – Ты что, не слышишь? Ну так мы тебя уволим… Да, да, уволим… Приходит, видишь ли, когда ему хочется! Может, ты думаешь, что ты уже директор? Думаешь, у тебя у одного есть костюм?..

Шуточка имела бурный эффект: клерки захохотали, зашлепали себя ладошками по ляжкам, восторженно заорали.

Их одобрение еще больше подхлестнуло начальника. Он совсем распоясался:

– Нет, вы только поглядите на него! – сказал он. Сослуживцы уставились на Околи Эде, который хмуро стоял за своим столом. – Да костюм-то на нем как на вешалке висит… Был бы ты директор…

Досказать он не успел. Подчиненные ахнули и затаили дыхание: лицо их шефа превратилось в дрожащую черно-синюю массу, по которой стекали чернильные струйки.

Околи Эде еще какое-то мгновение смотрел на него взглядом убийцы, затем, удостоверившись, что пузырек с чернилами оставил свой след, вышел из комнаты.

– Пусть увольняют! – кричал он по дороге домой. – Они не знают, кто я!.. Скоро узнают!

Дома он тяжело рухнул на стул и обхватил голову руками. Так он просидел весь день. Наконец наступил вечер. Он поднялся, все еще дрожа от возбуждения. И как раз в эту минуту в щелку под дверью просунулся синий конверт.

– Кто там? – испуганно крикнул Околи Эде.

– Я.

– Кто я?

Никакого ответа. Околи Эде поднял конверт – иностранная марка. Руки у него дрожали. Он два раза ронял письмо и каждый раз поспешно поднимал с пола. Он не мог решиться открыть его: откроешь – и тайна станет явью. Сжав письмо в руке, он лег на койку и закрыл глаза. Потом вдруг вскочил, судорожно разорвал конверт и развернул вложенный туда листок бумаги. Рассудок его словно ослабел – он никак не мог ясно ухватить смысл, но где-то нутром он уже понял, и сердце глухо заколотилось в груди.

– Десять шиллингов, – пробормотал наконец Околи Эде мертвым голосом. – Выиграл… Десять шиллингов…

Наконец он начал что-то понимать. Нет, это невозможно!.. Невозможно, я же поставил почти сотню!.. Нужно пойти и выяснить. Он выбежал на улицу, но тут же понял, что идти некуда. Нет, невероятно! Десять шиллингов! Это неправда! Но он шел, он почти бежал неведомо куда.

Надо что-то сделать… Может, где-то плохо спрятаны деньги… найти и украсть… Другой работы ему не получить, а если он вернется домой, в деревню, родители и соседи решат, что он совсем ни на что не годится… Только бы там не было полицейского…

Рядом раздался скрежет тормозов, машину резко рвануло в сторону, и она уткнулась в тротуар. Выскочил разъяренный шофер и грозно двинулся к Околи Эде.

– Ты чего не смотришь, куда тащишься? Смерти ищешь? А ищешь, так иди да утопись, море рядом.

Околи Эде не ответил и не остановился – он шел как заведенный.

– У, черт двурогий! – закричал шофер ему в спину. – Рук не хочется марать!

Он вернулся к машине и укатил. Околи Эде остановился на берегу лагуны и стал смотреть на тихую гладь в опаловых отсветах гаснущего дня. Вдалеке, у входа в море, виднелось на воде множество разноцветных ярких лодок – словно морские чудища из старых сказок. Одна из лодок проплыла совсем близко от берега. Рыбаки гребли сильными рывками, радуясь попутному вечернему бризу. Потом запели.

«Счастливые!» – подумал Околи Эде. Он провожал их взглядом, пока они не стали крошечными черными точками в голубой туманной дымке. Солнце на западе раскололось на мелкие, пламенеющие кровавым светом осколки. Еще немного – и ночь поглотит день, стремительно и неотвратимо.

– Околи Эде оглянулся вокруг, чтобы удостовериться, что поблизости никого нет, потом широко раскинул руки и исчез в глубине вслед за ушедшим днем.

Сембен УСМАН
(Сенегал)

ЧЕРНОКОЖАЯ ИЗ…

Перевод с французского Н. Лосевой

Утро 23 июля 1958 года. Толпы людей, хлынувших с раннего утра на пляж Антиба, заполнили набережную. Их не интересовали ни судьбы Французской республики, ни будущее Алжира, ни положение на территориях, находящихся под пятой колониалистов.

Два «ситроена» один за другим свернули на Шмен де Л’Эрмитаж. Они остановились перед виллой. Двое мужчин вышли из автомобилей и направились к дому по усыпанной гравием аллее. Это были судебный следователь города Грасс и судебный врач, к ним присоединились два инспектора полиции города Антиба и несколько полицейских. Слева от виллы виднелась дверь гаража. На матовой табличке надпись: «Зеленое счастье».

Зеленой вилла была только по названию. Сад содержался на французский манер: дорожки, покрытые гравием, две чахлые пальмы. Следователь посмотрел на виллу, взгляд его задержался на третьем окне с разбитым стеклом, на приставной лестнице.

Внутри дома инспекторы полиции, фотограф, еще какие-то личности, видимо журналисты, казалось, были поглощены осмотром африканских статуэток, масок, звериных шкур, страусовых яиц. У всякого, кто входил в комнату, создавалось впечатление, что это жилище охотника.

Две женщины, ссутулившись, всхлипывали. Они были удивительно похожи одна на другую: узкие лбы, вытянутые носы, черные круги под глазами, покрасневшими от слез. Одна из них, в светлом платье, заговорила.

– Отдохнув днем, я хотела принять ванну. Дверь была заперта изнутри. – Она высморкалась. – Я подумала: наверно, служанка моется. Я говорю «служанка», но на самом деле ее называли всегда по имени – Диуана. Я прождала больше часа, но она все не выходила. Снова подошла к ванной. Постучала в дверь. Никакого ответа. Тогда я позвала нашего соседа, майора X.

Она замолчала, вытерла нос. Она плакала. Ее сестра, особа помоложе, подстриженная под мальчика, опустила голову.

– Так это вы обнаружили труп?

Майор X. кивнул.

– Да… то есть когда мадам позвала меня и сказала, что негритянка заперлась в ванной, я подумал, что это шутка. Видите ли, мсье, я тридцать лет плавал в море. Избороздил все океаны. Я морской офицер в отставке…

– Да, да, нам это известно.

– Ну так вот. Когда мадам П. позвала меня, я приставил лестницу.

– Значит, лестницу принесли вы?

– Эту мысль мне подсказала мадемуазель Д., сестра мадам. И когда я поднялся и заглянул в окно, я увидел негритянку, плававшую в крови.

– Где ключ от двери?

– Вот, господин следователь, – сказал инспектор.

– Я хочу заглянуть туда.

– Окно я осмотрел, – сказал другой инспектор.

– Это я его открыл, после того как выбил стекло, – сообщил отставной моряк.

– Какое стекло вы выбили?

– Какое стекло? – переспросил бывший морской волк. На нем были белые полотняные брюки и синяя куртка.

– Да, я видел, но хотел бы, чтобы вы уточнили.

– Второе стекло сверху, – ответила сестра мадам П.

Санитары несли на носилках труп, завернутый в простыню. Кровь капала на ступеньки лестницы. Следователь приподнял край простыни, нахмурился. На носилках лежала африканка, горло ее было перерезано от уха до уха.

– Ножом, кухонным ножом, – сказал один из полицейских с верхней площадки лестницы.

– Вы ее привезли с собой из Африки или наняли здесь?

– Мы вернулись из Африки вместе с ней в апреле этого года. Она приехала на пароходе. Мой муж – служащий авиалиний в Дакаре, но компания оплачивает полет только членов семьи. В Дакаре она служила у нас. Два с половиной года… или три.

– Сколько ей было лет?

– Точно не знаю.

– В удостоверении личности значится, что она двадцать седьмого года рождения.

– Туземцы не знают даты своего рождения, – сказал отставной моряк, засунув руки в карманы.

– Не понимаю, почему она покончила с собой. С ней здесь так хорошо обращались. Она ела то же, что и мы, спала в комнате с детьми.

– А где ваш муж?

– Он позавчера уехал в Париж.

– Понятно, – проговорил инспектор, не переставая рассматривать безделушки. – Почему вы предполагаете самоубийство?

– Почему? – переспросил отставной моряк. – Но не думаете же вы, что кто-нибудь станет покушаться на жизнь какой-то негритянки? Она никуда не ходила. Никого не знала, кроме детей мадам.

Репортерам эта история начинала казаться скучной. Самоубийство служанки, да еще чернокожей, – не для первой полосы. Сенсации из этого не сделаешь.

– По дому тосковала. В последнее время она была очень странная. Не такая, как раньше.

Следователь в сопровождении инспектора поднялся на второй этаж. Они осмотрели ванную комнату, окно.

В гостиной их дожидались.

– Вам сообщат о результатах, когда судебный врач закончит осмотр, – сказал инспектор, покидая виллу вместе со следователем час спустя.

Машины и репортеры исчезли. В вилле остались трое – две женщины и отставной моряк; они молчали.

Мадам погрузилась в воспоминания. Мысленно она представила себе виллу на пути в Анн, там, в Африке; Диуану, которая захлопывала калитку и утихомиривала немецкую овчарку…

…Все началось в Африке. Диуана три раза в неделю проходила пешком шесть километров в оба конца. Но последний месяц она была веселая, в приподнятом настроении, сердце ее билось так, словно она влюбилась. От ее дома до виллы хозяев – долгий путь. В предместье Дакара чинно выстроились аккуратные домики, окруженные цветущими бугенвиллями, кустами жасмина, кактусами. Асфальтированное шоссе Гамбетты уходило вдаль черной лентой. Маленькая служанка, счастливая, радостная, больше не проклинала дорогу и хозяев, как прежде. Путь, казавшийся таким долгим, словно сократился в последний месяц – с тех пор, как мадам сказала, что ее возьмут во Францию. «Франция» – это слово не выходило у нее из головы. Все, что окружало ее теперь, казалось ей безобразным, а эти виллы, которыми она так восхищалась, – у них просто жалкий вид!

Для того чтобы уехать – уехать во Францию, – ей нужно было удостоверение личности, поскольку родом она была из Казаманса. На эту бумагу ушли все скудные сбережения. «Пустяки, – думала она. – Я еду во Францию».

– Это ты, Диуана?

– Да, мадам, – ответила она, входя в вестибюль в чистеньком светлом платье, с приглаженными, расчесанными волосами.

– Прекрасно. Мсье в городе. Присмотри за детьми.

– Да, мадам, – поспешно проговорила она своим детским голоском.

Диуане не было тридцати лет, хотя в удостоверении личности значилось: «Год рождения 1927». Она пошла к детям. Во всех комнатах одна и та же картина: вещи упакованы, перевязаны. Тут и там стоят ящики. У Диуаны почти не осталось дел – за последние десять дней она перестирала все белье. В сущности, она была прачкой. Слуг было трое – повар, парень, помогавший ему на кухне, и она.

– Диуана! Диуана! – позвала мадам.

– Да, мадам, – откликнулась она, выходя из детской.

Мадам стояла с записной книжечкой в руках и переписывала багаж. Рабочие должны были прийти с минуты на минуту.

– Ты видела своих родителей? Думаешь, они довольны?

– Да, мадам. Родители довольны. Я сказать мама сама, еще сказать папа в Бутупе.

Глаза ее, сияющие от счастья, остановились на голых стенах и потускнели. Сердце замерло. А вдруг мадам передумает. Она этого не переживет. Готовая умолять, она опустила глаза, ее лицо, словно выточенное из черного дерева, помрачнело.

– Я не хочу, чтобы ты мне заявила в последний момент, перед самым отъездом, что ты меня оставляешь, – сказала мадам.

– Нет, мадам, я ехать.

Они руководствовались разными побуждениями. Диуана мечтала побывать во Франции, красоту, богатство и благополучие которой все так восхваляли, и вернуться обратно. Говорят, там можно разбогатеть. Еще не покинув африканской земли, она видела себя на набережной по возвращении из Франции, с миллионами в кармане, с кучей подарков. Для всех она мечтала о свободе, о возможности ходить куда вздумается и не надрываться на работе, как вьючное животное. Если мадам не возьмет ее с собой, она заболеет от горя.

Что касается мадам, то она с ужасом вспоминала последний отпуск, проведенный во Франции три года назад. Тогда у нее было только двое детей. Мужу полагался шестимесячный отпуск, но пробыли они во Франции недолго. В Африке мадам привыкла помыкать слугами. По приезде во Францию она наняла служанку-француженку. Мало того, что ей пришлось больше платить, она еще потребовала выходной день. Мадам ее рассчитала, наняла другую. Новая была ничуть не лучше прежней, если не хуже. Эта за словом в карман не лезла. Она заявила: «Если умеете делать детей, умейте сами за ними ходить. Я здесь ночевать не собираюсь. У меня свои дети и муж».

Мадам, привыкшая, что слуги повинуются каждому ее жесту и взгляду, весьма неумело выполняла обязанности хозяйки дома и роль матери семейства. Какой это отпуск! Вскоре она заставила мужа брать билеты обратно.

Вернулась мадам похудевшая, раздраженная. Тут у нее и созрел план в отношении будущего отпуска. Начала она с того, что дала объявления во все газеты. Явилось не менее сотни девушек. Выбор пал на Диуану, только что приехавшую из «родных джунглей». В течение трех лет, что Диуана проработала у нее, мадам все время прельщала девушку обещанием взять ее с собой во Францию. За это время у мадам родилось еще двое детей. Ради трех тысяч африканских франков любая молоденькая африканская девушка пошла бы за ней на край земли. Притом мадам время от времени, особенно перед отъездом, давала Диуане мелкие деньги, дарила обноски, старую обувь.

Итак, служанка и хозяйка стремились к совершенно разным целям.

– Ты отдала удостоверение мсье?

– Да, мадам.

– Займись делом… Скажи повару, чтобы он приготовил обед получше для вас троих.

– Спасибо, мадам, – ответила Диуана и пошла на кухню.

Мадам продолжала переписывать багаж.

Мсье прикатил в полдень. Собака лаем возвестила о его появлении. Он застал жену в трудах, с карандашом в руке.

– Грузчиков до сих пор нет, – сказала она с беспокойством.

– Они будут здесь без четверти два. Наш багаж положат в трюм сверху, и тогда в Марселе его выгрузят первым. А где Диуана? Диуана!

Старший из детей побежал за ней. Она сидела под деревом с самым младшим.

– Да, мадам.

– Тебя звал мсье.

– Вот твой билет и удостоверение личности.

Диуана протянула руку.

– Возьми удостоверение, а билет пока будет у меня. Семейство Д. тоже возвращается, они о тебе позаботятся. Ты довольна, что едешь во Франций)?

– Да, миссье.

– В добрый час. Где твои вещи?

– На улице Эскарфэ, миссье.

– Пора обедать, потом съездим туда.

– Позови малышей, Диуана, надо их покормить.

– Да, мадам.

Диуане есть не хотелось. Парень, помогавший на кухне, моложе ее на два года, приносил тарелки с едой, уносил пустые, двигаясь совершенно бесшумно. Повар обливался потом в кухне. Ему-то радоваться нечему. Отъезд мсье и мадам означал для него потерю работы. Поэтому он злился на служанку. Она же, облокотившись о подоконник большого окна, выходившего на море, мечтательным взором следила за полетом птиц высоко в голубых просторах. Вдали, едва приметный, виднелся остров Горэ. Она вертела в руках удостоверение личности, открывала, рассматривала его и улыбалась. Фото ей не нравилось, очень уж темное. Впрочем, какое это имеет значение, если она уезжает.

– Самба, – сказал мсье, появившись на кухне, – обед отличный. Ты превзошел себя. Мадам тоже очень тобой довольна.

Повар вскочил. Он поправил большой белый поварской колпак и выдавил подобие улыбки.

– Премного благодарен, миссье, – сказал он. – Я тоже, доволен, очень доволен, раз миссье и мадам довольны. Миссье очень добр. Моя семья больше несчастье. Миссье уедет, нет работы.

– Да ведь мы вернемся, дружище. Притом ты наверняка найдешь работу. С таким талантом…

Повар Самба не разделял этого мнения. Белые – скряги. А в Дакаре, где полно африканцев, приехавших из глуши, и где каждый хвастает, что он великий кулинар, найти работу нелегко.

– Мы вернемся, Самба. Быть может, скорее, чем ты думаешь. В прошлый раз мы отсутствовали всего два с половиной месяца.

На эти утешительные слова мадам, которая вошла в кухню вслед за мужем, Самбе оставалось лишь ответить:

– Спасибо, мадам. Мадам – добрая женщина.

Мадам тоже была довольна. Она на опыте убедилась, как важно пользоваться хорошей репутацией среди слуг.

– Ты можешь уйти сегодня до четырех часов и прийти к возвращению мсье, я сама уложу остальные вещи. Обещаю тебе снова взять тебя, когда мы вернемся. Ты доволен?

– Спасибо, мадам.

Мадам и мсье ушли. Самба шлепнул Диуану. Диуана, как разъяренная кошка, готова была прыгнуть на него.

– Э, полегче. Ты сегодня уезжаешь. Не будем ссориться.

– Ты мне сделал больно, – проворчала она.

– А мсье тебе не делает больно?

Самба подозревал тайную связь между служанкой и хозяином.

– Тебя зовут, Диуана. Машина уже фырчит.

Она помчалась, даже не сказав «до свидания».

Машина катила по широкой магистрали. Нечасто Диуане выпадало счастье ехать в машине, когда правит сам хозяин. Она взглядом призывала прохожих обратить на нее внимание, не решаясь сделать знак рукой или прокричать: «Я еду во Францию, да, во Францию!» Она была уверена, что радость написана у нее на лице. От подспудных токов этой бурной радости она даже чувствовала слабость. Когда машина остановилась перед домиком на улице Эскарфэ, она удивилась. Так скоро? Справа от их убогого домишки в кабачке «Веселый моряк» за столиками сидели несколько посетителей, на тротуаре мирно беседовали четверо мужчин.

– Уезжаем, сестренка? – спросил ее Тив Корреа.

Уже навеселе, широко расставив ноги и держа за горлышко бутылку, он пытался сохранить равновесие. Одежда его была измята.

Диуана не хотела слушать пьянчужку. Тив Корреа, бывший моряк, вернулся из Европы после двадцатилетнего отсутствия. Он уезжал молодым парнем, полным смелых надежд, а вернулся обломком человека. Он хотел иметь все, а приобрел лишь пристрастие к бутылке. Тив пророчил одни несчастья. Диуана было спросила, что он думает о ее предстоящей поездке во Францию. Он считал, что ей ни к чему уезжать. И теперь, несмотря на сильное опьянение, он, не выпуская из рук бутылки, сделал несколько шагов в сторону мсье:

– Это правда, что она уезжает с вами, мсье?

Мсье не ответил. Он достал сигарету, прикурил и, выпустив дым поверх дверцы машины, оглядел Тива Корреа с ног до головы. Настоящий оборванец в засаленной одежде, от которого разит пальмовой водкой. Он облокотился о дверцу.