Текст книги "Современная африканская новелла"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

И тут все мы разразились хохотом, уже совершенно искренним, а не из желания поощрить чародея. В качестве гипнотизера он обладал превосходным чувством меры и времени, чего ему так не хватало при показе фокусов; пока смех еще не затих, он что-то коротко приказал ассистенту, тот подошел к стойке, схватил пустой стеклянный кувшин и «выпил» его до дна большими жадными глотками, словно после многодневного перехода через пустыню. Затем фокусник разбудил ассистента одним движением руки перед его лицом. Негр уставился на нас, ничего не понимая, однако даже тот факт, что он почему-то оказался в центре всеобщего внимания, не возбудил его любопытства: он снова уселся на свое место и широко зевнул.

– Пусть покажет, что он может сделать с кем-нибудь другим, а не с его помощником, – добродушно предложил один из бельгийцев, подзывая бармена. – Да, да, с кем-нибудь еще. Поди-ка сюда! Скажи ему, пусть попробует это с тем, кого он не знает.

– Вы так хотите, да? Жорж?

Жорж улыбался, кивая на фокусника, – каков, мол?

– Ну, хотя бы с Жоржем. Посмотрим, что у них выйдет!

– Нет, нет, пусть это будет кто-нибудь из нас!

Лоснящийся бочкообразный специалист по какаовым плантациям внес свое предложение полупрезрительным-полусварливым тоном, каким говорят люди, давно имеющие дело с африканцами, и удовлетворенно откинулся в своем кресле.

– Вот это мысль, не правда ли?

– Да, пусть попробует с кем-нибудь из нас, посмотрим, что у него выйдет!

– Вот именно, пусть попробует!

Все дружно поддержали предложение, и даже «медовомесячники» присоединились к общему хору.

– Но как быть с языком? – спросил кто-то. – Как он может что-либо внушить нам, если мы не понимаем его языка?

Но это возражение было отметено, и Жорж принялся объяснять фокуснику, чего мы хотим.

Фокусник не стал возражать: он быстро отошел на несколько шагов к самой стойке и решительно повернулся к нам лицом. Я заметила, как ноздри его тонко очерченного носа резко расширились и сузились, словно он два-три раза глубоко, полной грудью вздохнул.

Насколько я понимаю, мы ожидали, что он вызовет кого-нибудь из нас, кого-нибудь из мужчин, разумеется; специалист по какао и кое-кто еще явно были готовы услышать что-то вроде знакомого приглашения: «А сейчас, леди и джентльмены, попрошу желающих выйти на сцену!» Но, как ни странно, никакого приглашения не последовало. Мы сидели, уставившись на молодого неловкого негра, который медленно переводил взгляд с одного лица на другое, и никто не понял, как и когда началось это. Мы замерли, не спуская с него глаз. Он весь сжался, как зверек, загнанный охотничьей стаей. И пока мы сидели так и смотрели, ожидая, кого он выберет, позади нас послышалось какое-то движение.

Я невольно взглянула направо и увидела молодую женщину, ту самую «медовомесячницу», мою девицу с ее удивительным лицом, – тихонько, удивленно ойкнув, она встала и… словно что-то припомнив, спокойно, уверенно, никого не задев и ни за что не зацепившись, подошла к фокуснику.

Она остановилась прямо перед ним и замерла; округлые плечи ее были опущены, шея слегка вытянута вперед, а голова поднята, так что лица их оказались почти на одном уровне. Он не шевельнулся, не вздрогнул, только глаза его медленно мигнули.

Она протянула вперед свои длинные руки – они стояли как раз на расстоянии вытянутых рук – и положила ладони ему на плечи. Ее коротко стриженная голова упала на грудь, склоняясь перед ним.

Это была поистине удивительная поза.

Никто из нас не мог разглядеть ее лица, мы видели только позу. Один бог знает, откуда она возникла: фокусник никак не мог этого внушить, потому что ничего подобного нет в репертуаре ни у одного гипнотизера, а уж она и подавно не могла хранить в памяти нечто столь чуждое ее примитивному и чувственному естеству молодой самки. Не думаю, чтобы я когда-нибудь видела подобную позу, но я знала, они знали, и все мы знали, что она означает. В этом не было ничего общего с тем, что возникает между мужчиной и женщиной. Она никогда не сделала бы подобного движения навстречу своему мужу или любому другому мужчине. Она никогда не стояла так перед своим отцом, как и никто из нас. Не знаю, как это объяснить. Так мог подойти к Христу один из его учеников. В ее позе была умиротворенность безграничной веры. Сердце мое сжалось, и на какое-то мгновение меня охватил настоящий ужас. И это понятно. Ибо то, что мы видели, было прекрасно, а я прожила в Африке всю свою жизнь, и я-то их знала, знала нас, белых людей. При виде прекрасного мы становимся опасными.

Молодой муж сидел, откинувшись на спинку кресла, и его реакция была для меня совершенно неожиданной: смяв щеку кулаком, он смотрел на свою жену в полном недоумении, как отец смотрит на вдруг отличившегося чем-нибудь замечательным ребенка, за которым раньше не замечалось ни честолюбия, ни особых талантов. Однако специалист по какао, имевший богатый опыт в обращении с чернокожими, среагировал мгновенно: он вскочил на ноги и громко, властно приказал, только что не прикрикнул:

– Эй, так не пойдет! Пусть испробует свои фокусы на мужчине, а не на даме! Нет-нет, пусть выберет мужчину!

Все встрепенулись, как от выстрела. И в то же мгновение – Жорж не успел даже начать переводить – фокусник понял, не понимая слов, и быстро провел ладонями по своему лицу почти раболепным, унизительным движением, которое заставило молодую женщину опустить руки. Он сознательно даже не прикоснулся к ней, но чары были разрушены. Она рассмеялась, слегка ошеломленная и растерянная, и, когда муж бросился к ней, словно для того, чтобы поддержать, я услышала, как она сказала ему, очень довольная:

– Это было чудесно! Ты должен попробовать! Как во сне… Честное слово!

Она не видела того, что видели мы, не видела этой позы и была единственной, кто не испытывал ни малейшего смущения.

На следующее утро никакого представления не состоялось. Я полагаю, что зрителей оказалось слишком мало. Когда мой муж за вторым завтраком осторожно осведомился у Жоржа о фокуснике, тот равнодушно бросил:

– Он ушел.

Мы нигде за это время не останавливались, но пироги, разумеется, постоянно связывали наш караван с берегами.

Судно начало приобретать вид лагеря для беженцев: до Стэнливиля оставалось еще два дня пути, но многие бельгийцы высаживались раньше на крупной агротехнической станции, к которой мы должны были причалить задолго до Стэнливиля. Перед кабинами этих пассажиров уже громоздились жестяные коробки с аккуратными надписями. «Медовомесячники» тоже часами пропадали на барже, надраивая свою автомашину: они возились там с тряпками и ведром, то и дело сбрасывая ведро на веревке в Конго и выплескивая коричневую воду на раскаленный металл, к которому нельзя было прикоснуться. Тертый калач сменил шину на своем «джипе» и объявил, что может взять с собой двух пассажиров, если кто хочет ехать на север от Стэнливиля, в сторону Судана. Только мы с мужем да еще священник не занимались сборами: у нас на двоих был легкий багаж людей, привыкших летать на самолетах, и папка с документами для конгресса по тропическим болезням, на который мы ехали, а священник не спешил на берег потому – как он объяснил, – что ему все равно придется ждать не одну неделю: миссия не сможет специально прислать за ним машину в такую даль, пока не будет оказии. Он перечитал уже все, что мог, и теперь, в наше последнее утро на борту, позволил себе закурить сигару сразу же после завтрака; мы все трое стояли, опершись на перила, и смотрели, как пассажиры с судна третьего класса выбираются на берег, борясь на сходнях с встречным течением всяких торговцев и просто посетителей. С обычной в этих краях бесцеремонностью караван причалил где пришлось, у растянувшейся на добрую милю деревни с хижинами под банановыми листьями и с банановыми плантациями вокруг. Наше белое судно и баржи стояли под острым углом к берегу, с которым нас связывали только узкие мостки. Однако пассажиры сплошным потоком сходили с них со своими детьми, козами и велосипедами, и среди них я вдруг увидела фокусника.

Он выглядел, как самый обыкновенный чернокожий клерк, – в белой рубашке, серых брюках, с плоским чемоданчиком в руках. Вся Африка ходит сегодня с такими чемоданчиками, и, может быть, в них таится нечто еще более удивительное, чем то, что видела я.

Питер АБРАХАМС
(ЮАР)

ПАРОЛЬ: «СВОБОДА»

Перевод с английского А. Александрова

В перерыве на второй завтрак я мыл у кузницы машину мистера Вайли. За это он давал мне шиллинг в конце недели. И мастер Дик к тому времени повысил мне плату до трех шиллингов, так что каждую субботу я приходил домой с четырьмя серебряными монетами в кармане. Половину я вносил за стол, двенадцать пенсов оставлял себе на карманные расходы, и еще один шиллинг тетушка Матти откладывала для меня про черный день. Случалось, она брала взаймы из моих сбережений, но прежде непременно спрашивала разрешение и всегда возвращала долг в мою скромную казну, бережно хранившуюся у нее в матраце.

Однажды, когда я вымыл машину, мистер Вайли сказал:

– Там у меня на столе бутерброды, возьми.

Он отъехал, и я пошел в контору. Девушка в очках с толстыми линзами жевала в углу завтрак, уткнувшись в книгу. Она подняла глаза, когда я вошел.

– Мистер Вайли разрешил мне взять это. – Я показал на бутерброды.

– Ну что ж, бери.

Я взял пакет с бутербродами и повернулся к двери.

Она окликнула меня.

Я остановился и обернулся.

– Миссис?..

– Мисс, а не миссис! «Миссис» говорят только замужней женщине.

Ее улыбка придала мне смелости.

– Мы говорим так всем белым женщинам, миссис.

– Значит, вы говорите неправильно. Говори мне «мисс».

– Да, мисс.

– Ну вот, так лучше… Сколько тебе лет?

– Одиннадцатый, мисс.

– Почему ты не ходишь в школу?

– Не знаю, мисс.

– Ты умеешь читать и писать?

– Нет, мисс.

– Ну что ты заладил – «мисс» да «мисс». Перестань.

– Хорошо, мисс.

Она засмеялась.

– Сядь. Если хочешь, ешь свои бутерброды здесь.

Я присел на краешек стула у двери.

– И тебе никогда не хотелось научиться?

– Не знаю, мисс.

– Хочешь, я тебе почитаю?

– Да, мисс.

Она перевернула страничку в книге, которая лежала у нее на коленях, посмотрела на меня и принялась читать вслух. Это был Шекспир в изложении Чарльза и Мэри Лэмб, издания 1807 года.

История Отелло мне понравилась, а по мере того как белая мисс читала, захватила меня. Я перенесся на землю, где храбрый африканец жил и любил и где разрушил свою любовь.

Женщина закрыла книгу.

– Нравится?

– О да!

– Вот видишь. В этой книге много таких историй. Если б ты ходил в школу, ты смог бы прочесть их сам.

– А я смогу потом найти такую книгу?

– Конечно, книг много.

– Таких, с такими же историями?

– И таких. Книг тысячи тысяч.

– Тогда я иду в школу!

– Когда? – У нее в глазах бегали искры.

– В понедельник.

– Начало положено! – Она рассмеялась. – А почему ты до сих пор не учился?

– Не знаю.

– Ты же видел, что другие дети ходят в школу?

– Никто не рассказывал мне про такие истории.

– Ах вот оно что! Истории…

– Когда я научусь читать и писать, я стану сам сочинять такие же…

Она улыбнулась, а потом вдруг выпрямилась, взяла со стола ручку и открыла книгу.

– Как твоя фамилия?

– Абрахамс, мисс. Питер – так мое полное имя, Питер Абрахамс.

Она что-то надписала на книге.

– Смотри, я поставила здесь твое имя.

Я посмотрел.

– Мое, мисс?

– Да. Я написала: «Из книг Питера Абрахамса». Это тебе.

– А где мое имя?

– Вот эти два слова. – Она показала. – Ну, бери же!

Я взял книгу. Я держал ее со всей осторожностью.

Я шагнул к двери, оглянулся. Она покачала головой и засмеялась. И вдруг прервала смех.

– О боже, – произнесла она и снова покачала головой.

– Спасибо, мисс. Спасибо!

У нее странно блестели глаза за толстыми стеклами очков.

– Иди! – сказала она. – Ступай… В добрый час…

Я растерянно топтался у двери. Она плачет? Но почему?

– Еще раз спасибо, мисс. Спасибо!

– Но вы же видите, сэр, он пропустил половину занятий. Уже середина семестра, и у меня переполнен класс. И потом, такой верзила! Он и по возрасту перерос четвертый… Где ты был, когда начинался учебный год?

– Я работал, мисс.

– ?!

– Ну конечно, конечно. Ведь у нас образование обязательно только для белых, и никому нет дела до того, ходит этот мальчишка в школу или нет. Почему я должен вам все это говорить?!.. Неужели мне нужно приводить вам цифры неграмотности среди вашего же народа? Вы – цветная, и я еще должен рассказывать вам о положении вещей, которые вы знаете лучше меня!

– Нет, сэр… Но…

– Я знаю. В вашем классе в три раза больше учащихся, чем должно быть; у вас не хватает грифельных дощечек и карандашей; некоторым верзилам пора самим иметь детей и отпускать бороду; у вас не хватает парт; вы не в силах уследить за всей этой оравой. Я все знаю. Но вы только задумайтесь: мальчишка на работе слышит, как кто-то читает книгу, и желание прочесть ее самому приводит его сюда! Он говорит: «Примите меня, я хочу учиться». А мы покажем ему на дверь только потому, что он не отвечает каким-то требованиям? У нас в стране столько талантов, что мы можем позволить себе бросаться ими?.. Слушайте! У меня есть идея! Мы примем его в школу и заставим проходить три дня за один… Мальчик! Питер!

– Сэр?

– Не боишься тяжелого труда?

– Нет, сэр.

– Я задам тебе работы! Ты у меня узнаешь, почем фунт лиха, но я обещаю – к концу года ты будешь читать и писать. Условия жесткие. Если ты будешь замечен в расхлябанности, лени – я велю учительнице послать тебя ко мне и высеку розгой! Крепко высеку! Согласен?

– Да, сэр.

– Ну вот, мальчик и я, – мы оба торопимся. Помогите нам. У нас нет лишнего времени… Берите его!

– Слушаю, сэр.

– Хелло! Еще один?

– Да. Они с директором торопятся. Директор изобрел новую систему: переростки проходят трехгодичный курс обучения за год.

– Бог ты мой!

– С ума сойти, да и только.

– Одного у старика не отнимешь: он болеет за образование цветных. Виссер – единственный директор, о котором я могу это сказать за все годы, что здесь работаю. А он – бур! Ты знаешь, на него хотели надеть смирительную рубаху…

– Да. Бурский поэт, мечтатель, безумец. Ему легко сидеть за своим столом и сочинять прекрасные программы. Всю черную работу приходится делать нам.

– Не унывай, деточка. Не такой уж он плохой. Пойду утихомирю свою ораву. Пока.

– Заходи.

– Садитесь. Вот наш новый ученик Питер Абрахамс. Дайте ему место в углу на последней парте. Подвинься, Адамс.

– С вашего позволения, мисс…

– Да?

– Здесь нет места. Мы так стиснулись, что почти нельзя писать, руку не высвободишь.

– Питеру нужно место. Потеснитесь как можете.

– Слушаю, мисс.

– Так, а теперь поднимите руку, у кого целые грифельные дощечки. Так, значит, ни у кого нет?

– Они все потрескались, мисс.

– Неважно, если они потрескались. Один… Два. Только у троих?

– У меня моя собственная, мисс.

– Ты хочешь сказать, Маргарет, что ты сама себе купила дощечку, а не получила ее в классе?

– Да, мисс.

– Так и говори. Ну хорошо, можешь опустить руку, Маргарет.

– С вашего позволения, мисс…

– Да, Томас?

– У меня дощечка треснула посередине. Я могу дать половинку этому…

– Питеру. Очень мило с твоей стороны, Томас. Благодарю тебя. А ты, я вижу, перебрался на парту Джонса? Но он придет завтра и попросит тебя пересесть.

– Он больше не придет, мисс. У него отца в тюрьму посадили, и Джонсу теперь придется работать, чтобы помогать матери… Такое несчастье! Вы так любили Джонса, не правда ли, мисс?

– Довольно, Адамс. Благодарю, Томас. А у тебя есть отец, Питер?

– Нет, мисс.

– Тебе тоже нелегко приходится?

– Не очень, мисс.

– Вот возьми этот талон. На большой перемене дети выстроятся в очередь в буфете, встань вместе с ними, покажешь талон и получишь бесплатный завтрак. Все. Можешь идти на свое место.

– Спасибо, мисс. Простите, я причинил вам лишнее беспокойство.

– Вернись, Питер… Я хочу, чтобы у тебя и мысли не было, будто ты причиняешь здесь кому-нибудь беспокойство – мне или кому бы то ни было! Ты понял?

– Да, мисс.

– Мы здесь для того, чтобы учить вас и помогать вам. Очень сожалею, если ты что-нибудь не так понял из моих слов. Тебе ведь тоже случается говорить не то, что ты думаешь, не так ли?

– Да, мисс.

– Ну так вот, забудь об этом. И никому не рассказывай, что я и та, другая учительница, говорили о директоре.

– Слушаю, мисс.

…эй, би, си, ди, и, эф, джи, эйч, ай, джей, кей…

………………

а за «игрек» – «зет» стоит, – вот и весь наш алфавит…

Дважды один два-а-а…

Дважды два четы-ы-ре – моют пол в квартире.

Дважды три шесть – негде в комнате присесть.

Дважды четыре восемь – не опаздывать в школу просим!

Дважды шесть двенадцать – вовсе не тринадцать.

Дважды девять восемнадцать.

Дважды десять двадцать…

К – буква алфавита, вот.

О – буква алфавита, вот.

Т – буква алфавита, вот.

Поставьте их рядом, и у вас будет «кот».

– Разрешите спросить, мисс…

– Да?

– Все на свете книги составлены из букв?

– Да, все на свете книги составлены из букв.

– Ии-сусе Христе!

– Что?!

– Ничего, мисс, благодарю вас.

– Эй, посмотрите-ка, нашей голодной команды прибыло. Он из нашего класса. Эй, Питер Абрахамс! Потянуло похлебать со скотиной кофейных помоев? А знаешь, они плюют в чашку, чтоб полнее было…

– Ха-ха-ха!

– Ш-ш-ш! Старина Виссер подслушивает.

– Поди-ка сюда! Да, да, именно ты! Никуда ты не убежишь, трусишка! Я тебя узнал. Иди сюда!

– Сэр?

– Я слышал, что ты сказал. А если я склонен теперь исключить тебя?..

– Я ничего дурного не имел в виду, сэр.

– Ну конечно же! В этом вся беда с вами, и с этой страной, и со всеми нами! Мы никогда ничего дурного не имеем в виду. Мы наносим обиды, унижаем людей, оскорбляем, лжем и никогда при этом не имеем в виду ничего дурного. На тебя ведь тоже смотрели свысока – тебя это ничему не научило? Тебе непременно хочется смотреть теперь свысока на кого-нибудь другого? Убирайся! Если я еще раз услышу что-нибудь в этом роде от тебя или кого-нибудь еще… Преподаватель!

– Да, сэр?

– Неужели мы не можем уберечь детей от всей этой вульгарщины хотя бы на время, пока они принимают пищу?

– Увы, сэр.

– Их третируют, потому что они бедней своих собратьев. Снобизм угнетенных!

– Не будем с ним играть. У него волосы курчавятся, как у кафра.

– Ну и пошел к черту! У тебя прямые, зато ты чернокожий!

– …Вот и вся история про Иосифа, который умел быть одинаковым ко всем людям.

– Это было на самом деле, сэр?

– Да.

– Почитайте пам, пожалуйста, еще, сэр.

– У меня целых три класса, вам известно?

– Да, сэр.

– Ну так ступайте, меня ждут другие дети, а у вас сейчас урок истории…

– А, Абрахамс. Нас хватило всего на полгода, постепенно начинаем сдавать?

– Нет, сэр.

– Ты хочешь сказать, что твой учитель лжет?

– Боже упаси, сэр.

– Прискучило упорно трудиться? Дальше первой ступени идти не хочешь?

– Почему же, сэр?

– Тогда выкладывай, в чем дело.

– Арифметика, сэр. Не дается она мне, сэр. Не могу с ней справиться, сэр.

– А ты пытался?

– Да, сэр.

– Запись в журнале говорит, что ты не проявляешь к арифметике должного интереса.

– Я пытался, сэр.

– Ты хочешь сказать, что здесь написана ложь?

– Нет, сэр. Я хочу сказать, я изо всех сил старался заинтересоваться.

– Но тщетно?

– Да, сэр.

– Ты, конечно, знаешь, что не я составляю школьные программы?

– Да, сэр.

– Ну так вот, пока ты не проявишь определенного уровня знаний по арифметике, никакие высокие оценки по остальным предметам тебе не помогут. Таков закон, и не я его придумал. Я стараюсь, сколько могу, помочь тебе пробиться, и ты должен посидеть над арифметикой. Захочешь – найдешь время за счет других предметов.

– Мне нравятся другие предметы, сэр.

– Знаю. Но чтобы попасть, куда ты нацелился, придется заняться и тем, что тебе не по душе… Куда ты собираешься поступить? Чем думаешь заняться дальше?

– Те истории, сэр…

– Истории?! Ты про книгу, которую тебе подарила та молодая дама?

– Да, сэр.

– Дама интересовалась, не начал ли ты забывать их?

– Я теперь пытаюсь их читать, сэр.

– Ну и что-нибудь понимаешь?

– Не очень много.

– Что ж, все в твоих руках. Между тобой и теми будущими знаниями, которые помогут тебе извлечь все до конца из этой книги, стоит арифметика. Как лев на пути! Тебе остается либо повернуть вспять, если ты не справишься с ним, либо сразить его и продолжать путь. Третьего не дано. Творцы наших законов об образовании не позаботились о поэтах. Желаю тебе сразить этого льва и продолжать путь. Арифметика – никчемное оружие в арсенале писателя, и все-таки тебе придется овладеть им… Я обещал тебя выпороть, если тебя когда-нибудь пришлют ко мне, и я должен сдержать свое обещание. Спусти штаны, обернись спиной, и да поможет тебе жгучая боль от розги сразить этого льва…

– Хэлло, Питер.

– Хэлло, Эллен.

– Пошли на другой конец спортплощадки, там меньше народу…

– Не могу.

– Ну, пожалуйста… Может, ты просто не хочешь?

– Я хочу, но не могу.

– Почему?

– Зачем спрашивать, когда ты прекрасно знаешь, что я должен стоять в очереди.

– Не сердись!

– А ты не задавай ненужных вопросов.

– Я спросила только потому, что тебе не обязательно стоять в очереди.

– Я хочу есть.

– Я принесла лишние бутерброды.

– Для меня?

– Да.

– Почему?

– Ты мне нравишься. Ты лучший мальчик во всем классе.

– У других отметки лучше.

– Только по предметам, на которые тебе плевать. И кроме того, я слышала, как учитель говорил, что ты – самый умный. Я с ним согласна. Пошли? Я не хочу, чтобы все видели, что я принесла тебе завтрак.

– Я думал, ты беднее меня. Ты просто худее.

– Еды у нас хватает. Там, где мама работает, выбрасывают уйму пищи, и мама может приносить домой сколько угодно. Я взяла для тебя бутерброды с курицей. А я все равно не стану толще, как меня ни корми. Пожалуй, мне лучше сразу сказать тебе, что у меня слабые легкие…

– Почему?

– На, бери бутерброды. Тут никто не видит. Пошли вон под то дерево… Вкусно?

– Мммм.

– Я рада. Я буду приносить тебе все самое вкусное… А на потом я прихватила еще кое-что сладкое.

– А мне нечего тебе дать.

– А мне и не нужно ничего. Я просто хочу дружить с тобой, если я тебе нравлюсь. Вот почему я и сказала тебе сразу про легкие. Моя бабушка учит, что надо всегда говорить правду. Но даже если я тебе не нравлюсь, я все равно буду каждый день приносить тебе завтрак. «Каждый день» – это, конечно, до тех пор, пока мама будет жить с нами. Она может уйти, и тогда все это кончится… Я тебе нравлюсь? Ты не сказал.

– Да.

– Правда? Перекрестись!

– На, смотри!

– Мне и самой так казалось, но я не была уверена. Только я знала, ты никогда не признался бы, если б я не спросила. А ведь девочке нелегко признаваться мальчишке, что он ей нравится.

– Нам тоже.

– Почему, если кто-то нравится?.. Бери и мой бутерброд, пожалуйста. Я все равно не съем. А мужчина должен есть больше, чем женщина. Я всегда рассказываю о тебе бабушке. Она хочет, чтобы я пригласила тебя к нам. Но ты можешь не приходить, если не хочешь…

– Я хочу. Я сегодня понесу твои книги.

– Ладно. О, я так рада, что ты больше не будешь стоять в этой очереди. Я чуть не плачу, когда слышу, что они там говорят.

– У меня есть волчок и несколько настоящих мраморных шариков. Возьми.

– Нет, не надо. Просто будем дружить.

– Давай. Я считаю – ты самая красивая девочка во всей школе.

– Я темная и у меня курчавые волосы.

– Ну и что ж такого? Ты мне нравишься.

– Я хочу, чтобы ты стал первым учеником в классе. Ради меня.

– Нет. Первой будешь ты.

– Я постараюсь, если тебе этого действительно хочется.

– Ты будешь первой, я вторым, а старина Арендси – третьим. Я хочу, чтобы я мог гордиться своей девушкой.

– Хорошо. Я постараюсь… Звонок. Боже, нам придется нестись со всех ног. Мы опоздаем.

– Давай руку.

– Не так быстро, пожалуйста. А то я закашляюсь.

– Старый Виссер пыжится от гордости за своих подопечных. Почти вся дюжина сдала экзамены за два класса. А первая пятерка даже сделала бы честь второму классу нормальной школы. Он хочет дать всем почувствовать, что эта ужасная зубрежка стоила потраченного на нее времени.

– Все-таки он добрый человек… Чего тебе, Питер?

– Мистер Виссер сказал, что вам, может быть, захочется посмотреть на награду, которой он удостоил меня за мое сочинение.

– О… дай взглянуть. Я не знала, что была объявлена награда… За что же? О, Джон Китс, «Стихи». Прекрасная книга. Но ведь тебе, наверное, еще не прочесть ее.

– Мистер Виссер велел мне сказать вам, что когда-то я не смог прочесть Шекспира даже в переложении и что именно это привело меня сюда, в школу. Он просил вас прочесть мне что-нибудь.

– Изволь. «…Пойду с тобой, чтоб быть поводырем тебе, чтоб в нужный час быть о бок, рядом, чтобы помочь твоей беде…» Говорит это тебе о чем-нибудь?