Текст книги "Современная африканская новелла"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Бросив взгляд в окно конторы, Чини увидела промчавшийся мимо «дофин». Машина Франсуа.

Но тут раздался громкий голос босса и она, встрепенувшись, вновь принялась стенографировать под его диктовку. Карандаш так и бегал по листу блокнота. В обшитом деревянными панелями кабинете было так тихо, что слышно было, как муха пролетит.

– На сегодня хватит, – сказал босс.

Чини поднялась со стула. Она собрала бумаги и уже направилась было к двери, как вдруг выронила один листок и наклонилась за ним.

– Чини, – услышала она голос босса.

– Да, сэр.

– Погодите-ка, не уходите.

Лицо у него было недовольное и хмурое. Он пристально разглядывал лежащие перед ним бумаги. Он обладал поразительной способностью полностью уходить в работу. Ей не раз доводилось заставать его вот в таком состоянии – держа в руке маленькую черную Библию, он витал, если можно так выразиться, где-то в ином мире и для него ничего не существовало – ни прессы, ни радио, ни критиков, ничего, что входило в рамки обыденной жизни.

Ею овладело беспокойство. Знает ли он о Франсуа? Должно быть, знает. Неужели он хочет говорить с ней об этом? Нет? Да? Она приготовилась к защите.

Не поднимая головы, он сказал:

– В ближайшее время я отправляюсь в поездку. Я хочу взять с собой хорошего секретаря-машинистку. Вы знаете, мисс Уэллс не совсем здорова последнее время. Из восемнадцати секретарш, которые работают у меня в конторе, у вас самые хорошие манеры. Да к тому же вы еще ни разу не были со мной в поездке…

Она явственно увидела лицо Франсуа, с улыбкой говорящего ей: «Голос Нигерии в сердце твоем». В ушах звучали слова босса. Но о чем это он? Где она? И почему он обращается к ней? Разве он не понимает, что Франсуа поднимет ее на смех?

И тут до нее дошло, что он молчит. Он ждет ответа. Она заставляет его ждать.

– Вы поедете?

– Что, сэр?

– Вы поедете?

– Я? Думаю, что да, сэр!

Она раздвинула куст гибискуса. Густые, свисающие вниз ветви, словно щупальца, коснулись ее головы, растрепав волосы. В окнах горел яркий свет, значит, Франсуа еще не лег. Было жарко, весь день до самого вечера она безуспешно пыталась найти его.

У входа Чини встретил его слуга Идех.

– Хозяину нездоровится, – сказал он.

У нее упало сердце. Оттолкнув его, она бросилась в дом.

Франсуа лежал на кровати, отвернувшись к стене. Она села возле него, взяла за руку.

– Я люблю тебя, Франсуа.

– Чини!

Как сообщить Франсуа эту новость, с чего начать?

Осмотревшись, она поняла, что он уже начал складывать вещи.

– Дай мне что-нибудь выпить, милая.

Она знала, почему он попросил об этом. Ему всегда нравилось смотреть, как она ходит. Она медленно пошла к холодильнику, чуть покачивая бедрами. На ней был национальный костюм его любимого цвета. Голубой.

Налив в стакан виски, она поставила его на поднос и вернулась обратно; вдруг она ощутила на своей щеке прикосновение его горячей руки.

От сильного жара глаза его воспалились и покраснели. Она осторожно отвела его руку.

– Ты болен.

– Моя болезнь – это ты. Я хочу умереть в Нигерии, я хочу умереть и унести с собой твою любовь. Ты что-нибудь решила, Чини?

– Поехать во Францию с тобой?

– Да. Ты поедешь?

– Франсуа, ты ведь знаешь, я очень хочу поехать, но…

– Понятно. Голос Нигерии в сердце твоем.

Не в силах вынести его насмешливой улыбки, она сказала:

– Не будь жестоким, Франсуа. Ты прав, голос Нигерии в сердце моем, но твой голос заглушает его. И я прислушиваюсь к нему и слушаю. Потому что он говорит о любви.

«Боже милосердный, – думала она, – почему я без ума от этого человека? Почему я без ума от него, когда так много молодых людей мечтали жениться на мне?»

В ее памяти вереницей прошли эти молодые люди. Первый курс университета. В нее без памяти влюблен Абиаде, он глядит на нее с собачьей преданностью. Ее самолюбию это льстит. То первый год ее учебы в университете, он же и последний. Она не могла позволить себе роскошь тратить на учебу так много времени. Ей нужны были более быстрые, более эффектные результаты. Она уехала в Англию и поступила на питмэновские курсы стенографии; в письмах Абиаде изливался в нежных чувствах, а до нее меж тем дошли слухи, что он спутался с девчонкой из тех, что вечно околачиваются возле Оке-Адо в Ибадане и на Приморской набережной в Лагосе. Их там пруд пруди.

Ясным солнечным днем она вернулась из Англии домой. Над Лагосом повисла туманная дымка, город, казалось, был погружен в сиесту. При виде башен Пауэрс-Хаус и памятных с детства мест ее переполнило чувство щемящей тоски. Абиаде. Еще накануне она читала его письмо… Но вот и он, терпеливо дожидается ее и машет рукой. Он пришел встретить ее.

Она обняла его, но на лице его не отразилось никаких чувств. Со временем она поняла почему. Она перевязала пачку его писем ленточкой, не зная, что с ними делать… Может, послать их на его домашний адрес, пусть эта смазливая девица почувствует, каково это – построить свое счастье на несчастье другой? Она отнесла письма к себе в контору, но так и не собралась с духом перечесть их. Как-то раз вечером она шла по Приморской набережной и, глядя на мелькающие в порту огоньки, на пароходы, пришедшие со всех концов света, грустно размышляла о своих любовных неудачах. И вдруг под влиянием внезапного порыва бросила пачку писем в темные воды лагуны.

Начав работать, она познакомилась с одним молодым доктором, который постоянно предлагал подвезти ее домой. У нее тогда еще не было крошечного «фиата», а жила она на окраине в женском общежитии Ассоциации молодых христиан. Познакомиться с мужчиной, который всегда готов проводить тебя, куда как приятно. Бывало, ее подружки по работе выглянут из окна и сообщат: «А вон и Длинная Трубка появился, уже ждет». Они прозвали его так потому, что он вечно сосал трубку.

Мало-помалу затянулись сердечные раны, нанесенные несчастной любовью. Она вновь обрела радостное ощущение бытия, легкость походки. Однажды вечером она стояла у окна в общежитии, глядела на улицу и вдруг услышала крик своей подружки:

– Чини! Быстрей сюда! Погляди-ка, Длинная Трубка!

Возле заправочной станции напротив общежития остановилась машина. Она сразу поняла, что Длинная Трубка поставил машину так, чтобы ее не было видно из окон общежития. Рядом с ним сидела какая-то женщина. На заднем сиденье устроились трое ребятишек: два мальчика в полосатых джемперах и маленькая хорошенькая девочка с двумя красными бантами в волосах.

На следующий день все валилось у нее из рук. Без десяти два она ушла с работы и села в автобус. Только бы не встретиться с ним возле конторы, не увидеть возле дома.

Но как-то вечером он неожиданно нагрянул в общежитие. Она вышла к нему в гостиную.

– Вы не сказали, что женаты, – пробормотала она.

Он и не думал оправдываться.

– Мы же просто друзья, и ты мне нравишься, – вот и все, что он ответил. «Что же тут особенного?» – казалось, говорил его взгляд.

– Чего ж вы тогда ухаживали за мной, раз женаты?

– Я не хотел обидеть тебя, Чини.

Она заплакала.

– Вы обманывали меня!

А ведь предупреждали же ее полушутя-полусерьезно те из ее приятельниц, у которых было побольше опыта, что нигерийская девушка может выбрать одну из двух дорог. Ведь говорили же ей, что, если она не подыщет себе жениха до конца учебы в Англии и вернется в Нигерию одна, за ней будут охотиться мужчины, которые уже обзавелись семьями и которые не преминут сыграть на ее желании выйти замуж. А она-то, глупая, смеялась над такими разговорами…

Отогнав прочь воспоминания, она посмотрела на горячую руку Франсуа, лежащую на ее колене. И поймала его напряженный взгляд. Своей встречей с ним она обязана чистому случаю. И надо же, чтобы им суждено было встретиться на Международном семинаре по проблемам африканской культуры.

Франсуа сидел в прохладном зале о кондиционированным воздухом; на стенах зала висели картины, вдоль стен стояли стеллажи о работами африканских художников и скульпторов. Франсуа испытывал какое-то удивительное чувство умиротворенности и душевного покоя.

Пока выступали ораторы, Чини с изящными, выглядевшими в ее ушах как клипсы микрофонами сидела неподалеку от трибуны за маленьким полукруглым столиком. Переводчики, не поспевая за выступающими, переводили весьма вольно. Когда дошла очередь до Франсуа, он начал говорить с таким воодушевлением, что переводчица в одном месте совсем было растерялась. Беспомощно жестикулируя, она пыталась передать смысл фразы, а Франсуа все говорил и говорил, произнося слова с подлинной страстью.

– …Вот почему напрашивается вывод, что империалистические державы оставили нам весьма сомнительное наследие. Мелкобуржуазная сущность многоликого просвещенного общества Африки и других, некогда зависимых территорий является печальным подтверждением убежденности империалистов, что не должно помогать африканцам, как, впрочем, и другим народам, в их культурном развитии… И вот теперь пришло наконец время, когда…

В перерыве делегаты, разбившись на отдельные группки, оживленно обменивались мнениями о докладе, только что прочитанном Франсуа. Листали выставленные на стендах книги, рассматривали картины и скульптуры. Чини подошла к одной из групп у стенда с книгами.

Франсуа говорил на каком-то странном смешении английского языка и французского, который в его устах звучал особенно музыкально, подчеркивая тонкость его восприятия и художественного вкуса. Половину из того, что он говорил, она не понимала, но то, что понимала, находило отклик в ее душе.

Они рассматривали книги, потом пили кофе, потом постепенно разговорились, стали рассказывать друг другу о себе. Франсуа был что-то около шести футов росту. Он пришел на конференцию в красной рубашке с закатанными до локтя рукавами, и ей был виден темный пушок, покрывавший его руки. В углах его губ все время пряталась насмешливая улыбка, как бы говоря ей, что уж кому-кому, а им-то обоим все известно об этих профессорах, критиках, антропологах и наблюдателях, собравшихся здесь, чтобы поболтать об африканской культуре.

Большинство присутствующих было одето весьма пестро. Чини постаралась одеться как можно элегантнее. Волосы она закрепила высоко на затылке, конец ярко раскрашенной ткани, облегавшей ее фигуру, перекинула через руку. Почему-то тщательно продуманный туалет был ей сейчас в тягость. Она чувствовала себя не в своей тарелке до тех пор, пока не увидела ошеломляющий наряд молодой женщины, сидящей напротив, тоже, видимо, стенографистки. На той было платье из нежно-голубого, сложенного вдвое прозрачного нейлона, легкого, как дуновение ветерка. Косметику на ее лице вполне бы одобрила прославленная фирма «Макс Фактор», несмотря на то что ею воспользовалась африканка. Позже Чини узнала, что женщина эта работает репортером на нигерийском радио.

– Я служу секретарем-машинисткой, – ответила Чини на вопрос Франсуа. Она улыбнулась. – Одна из восемнадцати в конторе.

– Вы давно говорите по-английски?

– Да.

– Пишете что-нибудь?

– Нет. Читаю, что пишут другие. Меня прислал сюда босс застенографировать доклады. Нет, сама я не пишу. Я читаю в основном любовные романы.

Он покраснел. Она поняла, что сказала что-то неуместное, и попыталась исправить свою оплошность.

– Первый роман, который доставил мне истинное удовольствие, назывался «Когда шепчет любовь».

– Понятно… Никогда не слыхал о таком романе.

– О, это было очень давно, я тогда еще жила в монастыре. – Она хорошо помнила книгу и с ходу принялась пересказывать ее. Но где-то на середине повествования почувствовала, что приподнятому духу конференции явно не соответствует ее бойкая болтовня, и осеклась, замолчав так неожиданно, что обоим показалось, будто они провалились в безмолвную пустоту, хотя в огромном зале вокруг них по-прежнему велись оживленные разговоры.

Но тут прозвенел звонок и они вернулись на свои места.

Чини по-прежнему работает в Лагосе. Тот, кто знает ее, охотно расскажет вам о ней, да еще вздохнет и сокрушенно покачает головой. Не надо быть слишком наблюдательным, чтобы понять, почему она стала объектом разноречивых толков. Но она теперь совсем другая: безучастная, спокойная, сдержанная. Она так добросовестна, что иногда босс вызывает ее к себе в кабинет и говорит:

– Послушай, Чини, ты уж слишком много работаешь, отдохнула бы немного.

И тогда она улыбается своей загадочной улыбкой и отвечает:

– Разве? Мне доставляет удовольствие много работать на благо моей родины.

При этих ее словах босс молча хмурится и поспешно гасит окурок сигареты. Словно она коснулась чего-то очень сокровенного.

– Можно идти?

Тогда на лице хозяина появляется улыбка и он говорит, не обращая на нее никакого внимания:

– У всех у нас случаются несчастья, сама знаешь. Не надо замыкаться наедине со своим горем. Франсуа умер, но ты не виновата. Правда; ты любила его… Но эта любовь не принесла тебе счастья.

По ее лицу катятся слезы. Не в силах выносить этого дальше, она беспомощно озирается и тяжело опускается на стул. Он обращается к ней как друг, как человек, знающий ей цену и понимающий, сколь необходимо ей счастье.

– Почему бы тебе не найти кого-нибудь другого, а, Чи? Ты почти совсем не бываешь на людях. Ты… О господи, да что толку с тобой говорить?

Он выходит из себя. Этот человек, тихому, доверительному голосу которого внимает толпа, выходит из себя, не в силах переубедить Чи – свою собственную секретаршу, Он все говорит и говорит, а ей кажется, он не здесь, рядом, а где-то далеко, по другую сторону высокой стены. Между ним и ею непреодолимая преграда – ее женское упрямство, и она не видит его, даже не слышит.

Амос ТУТУОЛА
(Нигерия)

МЫ СНОВА ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ

Перевод с английского А. Кистяковского

Вставная новелла из повести «Любитель пальмового вина».

Наутро мы снова отправились в путь – вступили в густой и дремучий лес, но не смогли одолеть даже первых двух миль: нам преградила дорогу глубокая река – и вброд не перейдешь, и переправиться не на чем. И вот мы отправились вдоль речки направо: думали, она кончится, и прошли миль пять, но она все тянулась, а кончаться и не думала. Тогда мы повернули, и побрели налево, и прошли шесть миль, но река не уменьшалась, и мы уже было хотели остановиться и отдохнуть, но потом решили пробраться подальше: может, мы все-таки найдем переправу, а нет – так хоть отыщем безопасный ночлег, чтобы мирно поспать или спокойно отдохнуть. И вот мы двинулись по берегу дальше и вскоре наткнулись на Огромное Дерево, футов двести в поперечнике, а высотой – тыщу. И было это Дерево белое-пребелое, будто его выкрасили в белую краску – и корни, и ствол, и ветки, и листья. Приблизились мы к Дереву ярдов на сорок и вдруг почувствовали, что из него кто-то глянул, глянул и уставился, и все смотрит, все смотрит – вроде он фотограф, и хочет нас снять, и наводит свой аппарат на фокус. Но как только мы заметили, что на нас так уставились, мы бросились бежать и помчались налево, но Взгляд не отставал, и мы метнулись направо, но тогда и Взгляд повернулся направо и опять фокусирует, а мы его не видим, только чувствуем – Взгляд, а перед нами – Дерево. Глянули мы еще раз на это Страшное Дерево, которое фокусирует, и ну удирать: бросились в лес что есть духу и без оглядки. Но едва мы помчались что есть духу и без оглядки, мы услыхали Голос и на секунду обернулись: нам показалось и послышалось, что сто двадцать человек залезли в пустую цистерну и орут, а в это время из Дерева выдвинулись Руки и показали нам, чтобы мы сейчас же и немедленно остановились. Мы поняли сигнал, но сразу отвернулись и помчались прочь, и тогда Голос сказал: «Дальше – ни шагу. Ко мне – бегом», и мы снова побежали, но не к Дереву, а в чащу. Но Голос загремел, и раскатился по лесу, и приказал нам остановиться, и мы остановились: мы догадались, что это – Устрашающий Голос.

Мы стояли и со страхом глядели на Руки, а они нам опять сделали знак подойти. И принялись мы с женой друг друга предавать: Руки-то нас звали обоих и вместе, а жена мне показывает: вон, дескать, – Руки, а я ей тоже показываю: мол, Руки; и потом она начала меня тихонько подталкивать: ей хотелось, чтобы шел я, а я боялся и не хотел и тоже стал ее легонько подпихивать – чтобы шла она, но и ей было страшно, а Руки нам снова приказали приблизиться, и чтоб не кто-нибудь один, а чтобы оба и вместе, но мы ни разу не видывали Дерева с Руками, и которое фокусирует, и у которого Голос – ни в одном лесу мы такого не встречали, – и опять помчались во все лопатки в чащу, а Руки, заметив, что мы кинулись улепетывать, протянулись в нашу сторону, но сразу не достали, и вытянулись еще, и подняли нас на воздух, и оказалось, что мы уже не бежим, а летим, и не в лес, как нам хотелось, а к Огромному Дереву. И тут вдруг в Дереве открылась дверь, и Руки плавно опустили нас на землю. И это был вход в Огромное Дерево.

Но прежде чем мы вошли, к нам приблизился Некто, и это был Покупатель, и он купил нашу Смерть – за семьдесят фунтов и одиннадцать шиллингов; а потом к нам подошел еще один Некто, Арендатор, и он арендовал у нас Страх, и обязался выплачивать ежемесячную ренту: три фунта, десять шиллингов и восемнадцать пенсов. И тут мы моментально забыли про смерть, и перестали бояться, и вступили в Дерево, и внутри там обнаружился громадный город. Руки показали, куда нам идти, и исчезли, а мы с женой предстали перед Старушкой – она сидела в кресле и казалась очень доброй. Старушка сказала, чтобы мы тоже садились, и спросила, знаем ли мы ее имя, мы ответили, что не знаем, и она нам назвалась – сказала, что ее зовут Всеобщая Мать. И еще она сказала, что никого не убивает, а, наоборот, помогает всем несчастным и обездоленным.

НАША ЖИЗНЬ В ОГРОМНОМ ДЕРЕВЕ

И вот она рассказала, кто она такая, и приказала дать нам еды и питья, и когда мы наелись и в удовольствие выпили, отвела нас в огромный Танцевальный Зал – там собралось человек триста, а может, и больше, все весело отплясывали, разом и вместе, но каждый свое и под разную музыку – и никто никому нисколько не мешал. Зал был богато и красиво разукрашен – на миллион фунтов (ф. – 1 000 000), а по стенкам висели изображения людей, или лики.

И вдруг мы глянули и увидели себя, и сначала удивились, но потом успокоились: поняли, что смотрим на свои изображения, – они были точь-в-точь похожи на нас, только белые, и тут мы опять удивились: мы не могли догадаться, откуда они взялись, и подумали, что Взгляд, который фокусировал, был никакой не Взгляд, а обычный фотограф, и он снял нас. Но точно мы этого не знали.

Мы вежливо спросили Всеобщую Мать, зачем она хранит так много ликов, и она нам ответила, что хранит их для памяти, что это изображения несчастных и обездоленных, которым она когда-то помогла.

В Танцевальном Зало стояли огромные столы, и на них – какая угодно еда и питье, а еще том было устроено больше двадцати сцен, и на каждой – оркестр из многих музыкантов, и они не переставая и непрерывно играли – с утра до вечера и с вечера до утра. А сверху светили разноцветные лампы, и их цвет менялся каждые пять минут.

Потом Всеобщая Мать повела нас дальше – показала Столовую, Кухню и Больницу. В Кухне суетилось триста сорок поваров, они все были заняты и трудились как пчелы, а в Больнице на кроватях лежали пациенты, но как только человек попадал в эту Больницу, он сразу становился не Больным, а Выздоравливающим.

Мы остались в Больнице и неделю повыздоравливали, а потом переселились в отдельную комнату. Мы вставали когда хотели, и отправлялись в Столовую, и ели все, что нам нравилось, и досыта, а после завтрака шли в Танцевальный Зал. Через месяц мы стали прекрасными танцорами и забыли наши прежние несчастья и невзгоды.

Но однажды вечером, когда мы весело танцевали, Всеобщая Мать позвала нас к себе и сказала, что нам пора собираться в дорогу. Нам очень не хотелось возвращаться в лес – из-за Страшных Существ, или Зловредных Зверей, и вот мы спросили Всеобщую Мать, нельзя ли нам остаться у нее навсегда, но она ответила, что это невозможно: она только помогает несчастным и обездоленным, но не может их спасти навсегда, или навеки, – они выздоравливают, забывают свои невзгоды и уходят, а их место занимают другие. Мы ужасно огорчились, и побрели в свою комнату, и к утру упаковали все наши пожитки. Всеобщая Мать подарила мне винтовку, а жене – дорогую и красивую одежду, а еще она дала нам еды и питья, и не успели мы оглянуться, как оказались в лесу, а Огромное Дерево вдруг стало обыкновенным, и никаких дверей там не было и в помине. Мы с женой переглянулись и решили, что спали и видели сон, а теперь проснулись, но тут к нам подошла Всеобщая Мать, и мы поняли, что это был вовсе не сон.

МЫ СНОВА ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ

Арендатор заплатил нам последний взнос, и мы забрали у него свой Страх, и нашли человека, купившего Смерть, и попросили принести ее, но он отказался: сказал, что не может отдать нашу Смерть – он ее купил навсегда и за деньги. И вот мы взяли с собой только Страх, и Всеобщая Мать повела нас к реке, через которую мы никак не могли перебраться – в тот раз, когда вошли в Огромное Дерево, – и теперь мы опять не знали, как быть, стояли и смотрели на Всеобщую Мать. А она подняла тоненькую щепочку – тонкую, как спичка, – и бросила ее в воду, и сейчас же там появился узенький мостик, и он упирался в противоположный берег. Всеобщая Мать приказала нам идти – на другую сторону или к другому берегу, но сама она осталась стоять на месте, и, когда мы сошли с мосточка на землю, Всеобщая Мать пропела нам песню на прощание, мы тоже ей помахали и спели, и вдруг мы смотрим, а ее уже нет. Так рассталась с нами Всеобщая Мать.

Вот взяли мы свой Страх и отправились в путь, но не прошло и часа после нашего прощания, как хлынул ужасный проливной дождь, и он нас поливал два часа подряд – исхлестал и промочил до самых костей: в том лесу не нашлось никакого убежища или приюта, чтоб укрыться от дождя. Моя жена уставала быстрее меня, и вот мы остановились, и поели мяса – нам дала его в дорогу Всеобщая Мать, – и с часок отдохнули, и дальше пошли. Но, пробираясь по лесу, мы вдруг встретили Девушку – и сразу повернули, когда ее увидели: мы хотели потихоньку обойти ее стороной; но и она повернула туда же, куда мы, и тогда мы остановились – чтобы она подошла и чтобы сделать все, как она захочет: Смерть-то мы продали и умереть не могли, а Страх – нет и поэтому испугались. Девушка была одета в распрекрасное платье, и, когда она приблизилась, мы все рассмотрели: и золотые бусы, и маленькие туфельки – они вроде отсвечивали алюминиевым блеском, и у них были высокие тонкие каблучки, а Девушка была высокого роста и стройная, но она была красного-распрекрасного цвета. И после того как Девушка приблизилась, она нас спросила, куда мы идем, и мы ей ответили, что в Город Мертвых, а она нас спросила, откуда мы вышли, и мы ей сказали, что из Огромного Дерева, в котором живет Всеобщая Мать. Когда Красная Девушка услыхала наш ответ, она нам приказала следовать за ней, но, когда она приказала следовать за ней, мы испугались еще больше (Страх-то был о нами) и отправились за Девушкой, как она приказала, и прошли с ней, наверно, миль около шести, и вдруг увидели Красный Лес. Все там было красное: и деревья, и кусты, и трава, и земля, и живые существа. Но как только мы вошли в этот Красный Лес, я увидел, что моя жена стала красной-распрекрасной, но как только она стала красной-распрекрасной, она проговорила волшебные слова: «КТО-БЕЗ-СМЕРТИ-ТОТ-БЕССМЕРТНЫЙ-А-КТО – БЕС – СМЕРТИ-ТОТ-БЕС-СМЕРТНЫЙ».