Текст книги "Современная африканская новелла"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

– Мне помнится, сэр, вас хорошо знал мой покойный муж, – сказала она Юсефу. – Он был вождем племени мирука в округе Буиага. Его звали Кивумби.

– Как же, как же, – ответил Юсефу. – Я очень хорошо помню Кивумби. Мы часто вместе охотились. Я очень горевал, узнав о его смерти. Он был хороший человек.

Кузина Сара пожала плечами.

– Да, он был хороший человек. Но бог дает, бог и берет. – На том разговор о покойном Кивумби и закончился.

Услышав их беседу, Пий захотел узнать, в каких же действительно родственных отношениях находится он с сестрицей Сарой. И выяснилось, что даже по законам Киганды родственных отношений между ними, по существу, не было, ибо покойный Кивумби приходился всего-навсего пасынком одной из двоюродных сестер Пия.

– Сдается мне, от привалившего тебе счастья ты совсем ошалел, – заметил Кибука, усевшись рядом с Юсефу на неказистых деревянных стульях, предупредительно подвинутых им сестрицей Сарой.

Салонго, который более мрачно смотрел на вещи, сердито проворчал:

– Конечно, ошалел! Еще бы не ошалеть – вон какая стая стервятников налетела, учуяли денежки-то!

Пий попытался урезонить его.

– Ну что ты, Салонго. Зачем ты так? Что ж тут такого, если все близкие собрались вместе в такой момент. Одно меня только беспокоит – не те мои годы, не по мне все эти треволнения.

Салонго мастерски, со знанием дела сплюнул в открытую дверь, едва не угодив в группу гостей, укладывавшихся на ночь, и сказал:

– А вон той бабе все равно, сколько ему лет. Ей лишь бы прихватить его. Меня не проведешь. Уж, слава богу, повидал таких немало на своем веку!

Юсефу ухмыльнулся: единственно, что и повидал Салонго «на своем веку», так это гробницу Ссабалангира, охране которой отдал лучшие годы своей жизни.

– Может, она вполне достойная женщина, – заметил он. – Но знаешь, Пий, ты только не обижайся на мое предложение, но не лучше ли тебе переночевать нынче у нас в Мутунде? Мириаму только обрадуется твоему приходу. Уж больно ты скверно выглядишь, отдохнуть тебе как следует – самое милое дело. А здесь отдыхом и не пахнет, твои родственнички взялись разводить костер, не иначе собрались плясать всю ночь напролет.

– Прекрасная мысль! – сказала сестрица Сара. Влетев к комнату, она принялась собирать грязную посуду. – Ступайте-ка к мистеру Мукасе, братец Пий. Перемена обстановки – самый лучший отдых. А за дом не беспокойтесь: уж я-то никуда не отлучусь, за всем пригляжу как надо.

Пий колебался.

– Не стоит, пожалуй. Я и здесь как-нибудь устроюсь – не хочется мне лишний раз утруждать Мириаму…

– Отправляйся к Юсефу, – пробормотал Салонго. – Нечего тебе оставаться один на один с этой бабой – кто знает, что ей взбредет в голову!

– Сейчас соберу вам кой-какие вещи, Пий, – возвестила сестрица Сара и, прежде чем кто-нибудь успел промолвить словечко, выбежала из комнаты, замешкавшись на пороге ровно столько, чтобы бросить на Салонго взгляд, в котором горело желание испепелить его на месте.

И вот Пий, сидя в машине Юсефу, катит в Мутунду, испытывая радостное облегчение при мысли, что все заботы позади. Вместе с ним едет и Салонго, они подвезут его, пока им по дороге; за все время пути с его морщинистого лица не сходит кривая ухмылка, ибо Пий пообещал ему помощь в постройке нового прибежища для Ссабалангира. День для Салонго прошел вполне успешно, если не принимать в расчет сестрицу Сару.

Пий провел чудесный вечер в семействе Мукасы. Они хорошо поужинали, а потом уселись возле радиоприемника, слушая местные новости и потягивая холодное пиво. Совсем разомлев, Пий признался, что утром к нему приходил репортер из радио Уганды и записал его на пленку. Тут как раз начались последние известия, и они оба прильнули к репродуктору в ожидании интервью с Пием. Но вместо голоса Пия раздался громкий голос сестрицы Сары. Вот ведь штука – старик успел начисто забыть утреннее происшествие. Он и сестрицу-то Сару начисто успел забыть, и только сейчас до него дошло все, что случилось. Салонго прав. Как это ни противно, но баба добилась своего. Пий снова упал духом. Тем не менее это ничуть не помешало ему спать сном праведника, словно на сердце у него не было ни одной заботы.

Наутро он выглядел таким отдохнувшим и посвежевшим, что Мириаму настояла, чтобы он остался у них еще на один день:

– Я вижу, вы чувствуете себе лучше, но уж больно вчера вы были плохи, отдохнете немного у нас, это вам пойдет на пользу. А домой поедете завтра, глядишь, все и уладится.

Вскоре после завтрака, когда Пий дремал в кресле на веранде, к дому подкатил «лендровер»: за рулем сидел Мусиси, рядом с ним – сестрица Сара. Мириаму вышла поздороваться с ними, едва скрывая любопытство: подумать только – та самая женщина, о которой она столько наслышалась! Хозяйка и гостья оглядели друг друга и, видимо, порешили быть друзьями.

Мусиси тем временем подошел к старику.

– Присаживайся, сынок. – Пий показал на стоящий рядом стул. – Мириаму нас так закармливает, что все время в сон клонит.

– Я рад, что вы хорошо отдыхаете, сэр. – Мусиси порылся в кармане куртки. – Вам еще одна телеграмма. Прочесть?

Весь внимание, старик выпрямился и ответил:

– Да, да, пожалуйста.

Мусиси сначала прочел телеграмму про себя, потом сказал, поглядев на Пия:

– К сожалению, сэр, новости не очень хорошие.

– Не очень хорошие? Кто-нибудь умер?

Мусиси улыбнулся.

– Да нет. Совсем не то. Дело вот в чем: устроители лотереи сообщают, что по случайному недосмотру не добавили в первой телеграмме, что сумму выигрыша надо поделить еще с тремястами победителями лотереи.

Новость несколько ошарашила Пия. Придя в себя, он пробормотал:

– Сколько же, скажи-ка, выходит на мою долю?

– Семнадцать тысяч фунтов на триста человек, значит, чуть больше тысячи шиллингов.

К удивлению Мусиси, Пий откинулся в кресле и широко улыбнулся:

– Больше тысячи шиллингов! – воскликнул он. – Господи, да ведь это куча денег!

– Но вы же ожидали получить куда больше!

– Верно. Но подумай сам, сынок, что бы я стал делать с этими тысячами фунтов? Я уже вышел из того возраста, когда человеку надо много денег.

Мириаму вынесла на веранду коврик, и они с сестрицей Сарой удобно устроились возле мужчин.

– Какое несчастье! – сокрушалась Мириаму, а сестрица Сара заметила, презрительно фыркнув:

– А я согласна с братцем Пием. Ну что ему делать с семнадцатью тысячами фунтов? Да и вся семейка ни в жизнь от него не отвязалась бы!

При упоминании о семье Пия Мусиси нахмурился.

– Вынужден предупредить вас, сэр, что ваши родственники черт знает что натворили на вашей плантации – ободрали все банановые деревья, и, не случись вовремя миссис Кивумби, – добавил он, кивнув в сторону сестрицы Сары, – они бы выкопали весь ваш батат!

– Да, братец Пий, – заметила Сара. – Уж нам придется как следует потрудиться, чтобы привести плантацию в порядок. Они ведь затоптали всю грядку молодых бобов.

– О господи, – едва слышно проговорил Пий. – Вот это и впрямь дурная новость.

– Не тревожьтесь. Стоит мне сказать им, что вы не получите денег, – только вы их и видели. А уж потом я позову на подмогу парочку своих внуков, они вмиг приведут все в порядок.

Пию явно пришлось по душе предложение сестрицы Сары.

Мусиси поднялся.

– Ну, мне пора. Я поеду и помогу сестрице Саре отделаться от гостей. Завтра увидимся, подброшу вас домой. – Они взобрались в «лендровер», и, пока машина не скрылась из виду, Сара энергично махала рукой.

– Ваша сестрица прекрасная женщина, – сказала Мириаму Пию, возвращаясь со двора в дом. Пий проворчал в ответ что-то невнятное, почему-то восприняв слова Мириаму как поздравление.

Когда на следующий день Мусиси привез его домой, кругом царили тишина и покой. Он сразу понял, что плантации нанесен значительный урон, но при виде Сары, поставившей перед ним кружку с дымящимся чаем, воспрянул духом. А она села на коврик у его ног и принялась весьма оптимистично выкладывать свои соображения на предмет восстановления посадок. Мало-помалу и он разговорился и стал делиться с ней своими планами относительно выигранных денег.

– Само собой, всего сделать сейчас не удастся, – заключил он, – тем паче что я обещал Салонго подкинуть немного на гробницу.

Подлив ему чаю, Сара сказала:

– Мне думается, надо начинать с крыши. Прошлой ночью я заметила, что она протекает в нескольких местах. А уж коли мы порешили затевать ремонт, неплохо бы пристроить к дому еще одну комнату и маленькую кухоньку. Глина и прутья нынче дешевы, останется только все заштукатурить. Можно подумать и о расширении кофейной плантации. Что до кур, господи, да у меня дома шесть прекрасных несушек и пять отличных петушков в придачу. Что уж там, конечно, я притащу их сюда!

Пий долго смотрел на нее, не произнося ни слова. «А она совсем недурна, – думал он, – и ей очень к лицу это голубое busuti. Не скажешь, что она уже бабушка. Но зачем же она так пристает ко мне?»

– Я так понимаю, что вы собираетесь перебраться сюда? – словно ненароком спросил он.

Сара повернулась к нему и ответила:

– Буду откровенна с вами, братец Пий. Полгода назад мой младший сын женился и привел в дом невестку. Девочка она очень милая, и все же мне трудно свыкнуться, что в доме, кроме меня, хозяйничает другая женщина. Второй мой сын живет в Кампале. Я знаю, он примет меня с радостью, но ведь он тоже женат, у них трое детей – какой мне смысл туда ехать? Когда я прочла про вас в газете, я сразу вспомнила – вы-то вряд ли помните, – как вы приезжали на мою свадьбу, сколько хорошего мы тогда от вас видели. Ага, подумала я про себя, человеку при таких деньгах наверняка понадобится хозяйка, которая вдобавок поможет ему избавиться от вымогателей. Вот я и примчалась поглядеть на вас и, думается, не ошиблась. Вам и впрямь нужна такая, как я. – Поколебавшись, она добавила: – Конечно, вы, может статься, захотите жить один… Да и я сама привыкла жить самостоятельно и никогда раньше не помышляла ни о чем эдаком.

Пий откашлялся.

– Вы очень, очень энергичная женщина, – ничего больше сказать он не нашелся.

Спустя неделю Пий отправился к гробнице Ссабалангира. Салонго чистил оружие знаменитого воина.

– А я уж было подумал, что ты помер, – пробурчал хранитель гробницы, – уж и не упомню, когда ты приходил сюда. Да и вообще никто не заботится о гробнице. Никому дела нет, что тут лежит один из самых славных сынов Буганды.

– Я был очень занят, – пробормотал Пий. – Но я не забыл о своем обещании. Вот смотри! Я принес тебе сотню шиллингов – остается только пожалеть, что не мог принести больше. Во всяком случае, на несколько-то цементных блоков этого хватит.

Взяв деньги, Салонго поглядел на них, словно они кишели вшами. Нехотя поблагодарив Пия, он заметил:

– Что и говорить, у тебя теперь расходов прибавилось, шутка ли сказать – женщина в доме.

– Не иначе как старуха Нантондо успела насплетничать, – сказал Пий, робко улыбнувшись.

– Какая разница, кто насплетничал? – откликнулся хранитель гробницы. – Но не вздумай потом говорить, будто я не предупреждал тебя. Не успеешь оглянуться, как она потребует, чтоб ты на ней женился.

Пий принужденно усмехнулся.

– Понимаешь, Салонго, я ведь и пришел-то сюда, чтобы пригласить тебя на свадьбу.

Салонго осторожно опустил на землю копье, которое начищал кусочком кожи, и в изумлении воззрился на своего приятеля, словно у того внезапно выросла вторая голова.

– Да ты что, спятил?! А всему виной те самые крестики и нолики, что ты царапал на бумажных квадратиках! Я всегда знал, что до добра это не доведет! В твоем-то возрасте можно бы набраться ума и побольше. Вот тебе мой совет: беги, пока не поздно!

Пием на какой-то момент овладели сомнения. Неужто он и впрямь свалял дурака? Но тут он подумал о Саре, вспомнил, каких чудес она натворила в доме и на плантации за то короткое время, что они вместе. Это успокоило его.

– Как бы то ни было, а я женюсь. И надеюсь увидеть тебя и в церкви, и на свадьбе. Если же ты не придешь – выкладывай почему!

Салонго немало потешили решительные нотки этого заявления. От удивления у него вытянулось лицо.

– Хорошо, – пробормотал он, – я постараюсь прийти. Срежь-ка перед уходом гроздь бананов – захватишь своей повелительнице. И погляди, может, на грядке за домом поспела капуста. Считай, она взяла верх! Она – вот кто получил выигрышный билет!

Ричард РИВ
(ЮАР)

СКАМЕЙКА

Перевод с английского В. Коткина

Чарли жадно вслушивался, стараясь вникнуть в слова оратора. Он не понимал всего, но что-то в глубине сознания подсказывало ему: это великие слова. Ему слышалась в них какая-то правда, что бы они ни означали.

– Мы неотъемлемая часть сложного целого… Часть общества, в котором большинство обрекает человека на положение раба только потому, что он имел несчастье родиться с черной кожей. Это общество удерживается на своем шатком фундаменте только за счет эксплуатации многочисленного черного пролетариата.

Оратор на минуту умолк и отпил из стакана. Жаркое октябрьское солнце нещадно жгло собравшихся людей. В раскаленном небе над Столовой горой ни облачка. Деревья на площади Гранд Парад давали мало тени. Носовой платок Чарли насквозь промок от пота, едва он сунул его за ворот рубашки. Чарли оглянулся. Море лиц окружало его – черные, коричневые, несколько белых, кое-где пятнами выделялись красные фески малайцев. Возле автомобиля два сыщика торопливо стенографировали речи. Оратор на помосте продолжал:

– Мы должны требовать отмены любого законодательства, которое преднамеренно низводит человека до положения низшего существа. Мы оспариваем право тех, кто проводит такое разделение, основываясь лишь на цвете кожи. У ваших детей отнимают права, которые принадлежат каждому от рождения. Их лишают равенства в общественной жизни, в экономике, в образовании.

Чарли чувствовал, как что-то в нем всколыхнулось. Проснулись мысли, которым он никогда раньше не давал воли. Человек на помосте проповедовал новую религию. Эта религия утверждала, что у Чарли есть какие-то права, эти права должны быть и у его детей. Какие же? Право жить, как белый человек? Жить, как старик Латеган? Новые мысли взрывались в голове Чарли, подобно бомбе. Поток чувств, к которым он раньше не осмеливался прислушиваться, обуревал его. Вот он сидит в ресторане наравне с белыми… Вот Нелли и он идут в кинотеатр, им подают чай, а у дверей стоят билетеры в ливреях… Его дети приходят в школу в фуражках с околышем, их встречают учителя в мантиях.

Этот новый мир пугал Чарли, но и соблазнял его. А что сказал бы обо всем этом Оу Клаас? Оу Клаас, который всегда говорил, что бог создал отдельно белого человека и отдельно черного, что белый человек – это баас, господин, а остальные – слуги. Но новые речи больше притягивали Чарли, чем поучения дяди.

Он напряженно думал, хмуря брови. На помосте толпились ораторы. Белые сменяли черных, черные – белых. И все они вели себя непринужденно. Словно не разного цвета была у них кожа. Вот белая женщина в голубом платье предложила сигарету Нксели, который из профсоюза. Чарли тоже захотелось курить, он вытащил из кармана смятую пачку дешевых сигарет. Там, дома, старик Латеган пришел бы в ярость, если бы Нксели вдруг осмелился угостить его дочь сигаретой. Потом Чарли на мгновение представил себе, как дядя Оу Клаас предлагает закурить Аннете Латеган. Это было настолько нелепо, что Чарли даже рассмеялся. Несколько человек из толпы удивленно оглянулись на него. Чарли смутился, закурил; право же, в голове у него не умещается подобная картина… Да у Аннеты и нет такого красивого платья, как у женщины на помосте. На белой леди голубое узкое платье с короткими рукавами и белыми манжетами.

Если все, что говорил оратор, справедливо, то выходит, что Чарли такой же человек, как и все другие. Он хотел было сказать себе, «как и белые», но спохватился. Однако новый оратор тоже говорит об этом. А почему бы и не согласиться с ним? Чарли вспомнил, что однажды в газете он видел фотографии людей, которые не подчинились законам, ибо они считали их несправедливыми. Он сказал тогда об этом Оу Клаасу, тот пожал плечами. Люди на фотографии улыбались, когда их вели в тюрьму. Это казалось странным, сбивало с толку.

Чарли продолжал внимательно слушать. Оратор говорил убедительно, заботливо подбирая слова.

«О, это великий человек! – подумал Чарли. – Он выше, чем старик Латеган или даже священник Домини, а ведь Домини – белый!»

Теперь говорила леди в голубом. Белая леди в голубом платье с красивыми белыми манжетами. Она сказала, что не надо выполнять законы, в которых утверждается, что один человек ниже другого.

– Садитесь на любое место в поезде! – воскликнула она. – Идите в любой ресторан.

Белые полицейские сыщики торопливо делали заметки в своих блокнотах. Но она-то почему так говорит? Ведь она белая! Она может ходить в лучшие кинотеатры, отдыхать на самых дорогих пляжах, жить в прекрасном доме. Она куда красивее Аннеты Латеган, ее волосы так и переливаются на солнце… Чарли предостерегали еще до отъезда из Бьетесвлея, что в Кейптауне порядки другие. И действительно, в Шестом районе[19]19
  Район трущоб в Кейптауне, гетто для цветного населения.


[Закрыть] он видел цветных головорезов. Он знавал таких и дома и понимал, чего от них можно ждать. Не удивила его и Ганновер-стрит, и вообще все было не так уж страшно, как ему предсказывали.

Но никто, даже Оу Клаас, но предупредил его о том, что он увидит и услышит здесь, у помоста. Это было нечто новое, заставлявшее человека задуматься. Леди сказала, что надо просто не подчиняться законам… Страшное решение начало созревать в голове Чарли. Настолько страшное, что вначале он отбросил его и даже мысленно высмеял себя. Но оратор продолжал говорить, и Чарли все больше и больше утверждался в своем решении, Да, он откажется выполнять законы. Он, Чарли, не будет замечать их. Вот уж удивятся и старик Латеган, и Оу Клаас, и Аннета, и Нелли! С горячностью новообращенного он решил, что будет поступать так, если даже это приведет его в тюрьму. Он будет улыбаться, как те люди на фотографии в газете!

Митинг заканчивался, и Чарли стал пробираться сквозь толпу. Слова ораторов не выходили у него из головы. Это были страшные, непривычные слова, но он уже видел в них большой смысл. Да, такое никогда не случится в Бьетесвлее. Или это возможно и там?..

Внезапно раздался резкий скрип тормозов. Чарли вздрогнул и отскочил в сторону. В окошко машины высунулось злобное лицо белого человека.

– Ты что, ослеп?! Не видишь, куда прешь, скотина!

Чарли ошалело уставился на белого, слишком ошеломленный, чтобы отвечать. Конечно, этот человек не видел, как белая леди предлагала сигарету Нксели. Белая леди никогда бы не накричала на Чарли так грубо. Все это озадачило. Лучше уж сесть в поезд и там обо всем хорошенько подумать.

Чарли со смешанным чувством разглядывал железнодорожную станцию. Масса народу. Белые, попадаются и черные, несколько коричневых, как и он сам. Здесь все толпились вперемешку, но настороженно оглядывали друг друга: одни смотрели со страхом, другие с презрением. У каждого была своя собственная, только ему предназначенная дорога. «Этому порядку нужно бросить вызов! – говорил оратор. – И каждый пусть делает это по-своему». Но как «по-своему»? Как бросить вызов закону?

Взгляд Чарли упал на скамью, и он понял: вот подходящий случай. Скамья. Обыкновенная вокзальная скамья, на которой четкими белыми буквами выведено: «Только для европейцев».

В мгновение ока эта скамья стала для Чарли символом всех несчастий многострадального народа Южной Африки. Да, эта скамья отнимает у него все человеческие права. Вот она стоит перед ним, обыкновенная вокзальная деревянная скамья, как сотни тысяч других по всей Южной Африке. Но это его скамья, его вызов!

Сейчас для Чарли в этой скамье сконцентрировалось все зло того порядка, которого он до сих пор не понимал. Скамья – это преграда между ним и остальным человечеством. Если он сядет на нее – он человек! Если побоится – сам откажет себе в праве быть человеком, Чарли представилось, что стоит ему только сесть на скамью, и наступит конец всему этому пагубному порядку.

Да, это удобный случай, и Чарли не упустит его. Он бросит вызов!

Опускаясь на скамейку, он казался совершенно спокойным, но сердце его бешено колотилось. Два противоречивых чувства владели им, столкновение их было неизбежным. Одно твердило: «Ты не имеешь права сидеть на этой скамейке». Другое возмущалось: «А почему ты не имеешь на это права?» Первый голос шел из прошлого, от жизни на ферме, от раболепных фигур отца и деда, рожденных быть мулами, живших как мулы и умерших как мулы. Второй голос был голосом надежды и шел из будущего. Он говорил: «Чарли, ты человек. Ты отважился сделать то, на что никогда не решился бы твой отец. И если тебе суждено умереть, ты умрешь человеком!»

Чарли достал сигарету и закурил. Казалось, никто не замечал, что он сидит на этой скамье. Напряжение его прошло. Мир продолжал идти своим обычным путем. Люди жили, дышали, умирали. Никто не кричал: «Чарли, ты победил!» Просто он – обыкновенное живое человеческое существо, он сидит на вокзальной скамье и курит сигарету. А может быть, именно в этом, в том, что он просто обычный человек, и есть его победа?

Нарядно одетая белая женщина шла вдоль платформы. Сядет ли она на эту скамейку? И опять этот предательский голос: «Встань, чтобы этой белой женщине не пришлось сесть рядом с тобой». Глаза Чарли сузились, он еще сильнее затянулся сигаретой. Женщина прошла мимо, даже не взглянув на него. Она признала за Чарли право быть человеком?! А может, ей просто наплевать на него?

Только сейчас Чарли понял, как он устал. Теперь подкрадывалась третья мысль, примиряющая: «Ты здесь не потому, что решился бросить вызов. Ты просто устал. Вот почему ты сидишь здесь». Но где же все-таки истина: вызов это или усталость?

К платформе подошел поезд. Из вагонов повалили пассажиры. Станция вмиг заполнилась людьми, спешащими, толкающими друг друга, но Чарли по-прежнему никто не замечал. Это был его поезд. На нем он мог бы уехать домой. Самым простым на свете было войти сейчас в вагон и уехать от всего на свете: от этих вызовов, от скамеек, на которых нельзя сидеть, от митингов под палящим солнцем. Но это значило бы сдаться, признать свое поражение, отказаться от протеста и согласиться с тем, что ты не человек.

И Чарли остался сидеть. Лениво потягивая сигарету, он размышляет. Мысли уносят его далеко от митинга и от этой скамейки. В памяти всплывает поселок Бьетесвлей и старик Оу Клаас. Чарли делится с Оу Клаасом своей мечтой: поехать бы в Кейптаун, сверкающий в вечерних огнях, познакомиться с красивыми коричневыми девушками! Оу Клаас посасывает трубку и лукаво улыбается. Он мудрый старик, он много знает, он говорил, что надо поехать в Кейптаун доглядеть на других. Когда он говорит о Кейптауне, он всегда многозначительно сплевывает и лукаво улыбается, вспоминая о девушках из Шестого района, коричневых, оливково-коричневых, о малайских девушках. Старый Оу Клаас все знает. Он говорит: «Бог создал отдельно белого человека, и отдельно – черного, и поэтому каждый должен знать свое место…»

– А ну, проваливай отсюда!

Чарли не слышал.

…Оу Клаас, наверно, сидит сейчас у себя дома в ожидании своего стаканчика дешевого вина…

– Ты слышишь, что я сказал? Убирайся с этой скамейки, свинья!

Чарли возвратился к действительности. Повинуясь инстинкту, он уже готов был подняться, но вдруг его будто окатило холодной водой. Он вспомнил, кто он и зачем он здесь.

Страшная усталость разлилась по всему его телу. Медленно поднял он глаза на злобное, налитое кровью лицо над ним.

– Встать! – хлестнула его команда.

Чарли молчал. Острые, холодные серые глаза глядели на него в упор.

– Ты что, оглох, черная образина?!

Подчеркнуто медленно Чарли выпустил изо рта сигаретный дым и с минуту изучал противника. Вот оно, его испытание. Они смотрели друг на друга, словно два боксера, примеривающиеся один к другому, перед тем как начать схватку.

– Ну погоди же, сейчас я позову полицейского!

Чарли все так же упорно молчал. Заговорить значило нарушить заклинание, потерять преимущество, которое он чувствовал за собой. Но как трудно было молчать!

– Ладно, ты дождешься, негодяй! Я сейчас приведу полицейского! Он не удосуживается даже раскрыть свою пасть, когда с ним разговаривает белый!

Чарли сразу же заметил слабое место противника. Тот боялся действовать в одиночку. Он, Чарли, выиграл первый раунд в битве за скамейку. Но возле нее собиралась толпа.

– Африка! – громко сказал какой-то шутник и многозначительно поднял вверх указательный палец.

Чарли пропустил это мимо ушей. Толпа росла. Люди пялили глаза на это необычное зрелище: на черного, сидевшего на скамейке для белых! Чарли спокойно курил.

– Вы только посмотрите на эту черную обезьяну! Вот что получается, когда им дают свободу!

– Ничего не могу понять. Ведь у них есть свои скамейки.

– Получит сполна, когда придет полицейский.

– Да благословит тебя господь, человек! Не вставай. У тебя столько же прав сидеть здесь, сколько у любого!

– Не понимаю, почему они не могут сидеть там, где им нравится?

– Этим дикарям нельзя доверять. У меня был слуга, черномазый, так тот еще не такое творил…

Чарли сидел и ничего не слышал. Он уже твердо решил: нет, он ни за что не встанет. Пусть с ним делают что хотят!

– Вот этот самый? А ну-ка, поднимайся! Читать умеешь?

Над Чарли возвышался грузный полицейский. Чарли видел медные пуговицы на мундире, крошечные морщинки на красной шее.

– Фамилия? Адрес? Давай, давай поторапливайся.

Чарли продолжал молчать. Полицейский опешил.

Толпа росла с каждой минутой.

– Вы не имеете права так разговаривать с этим человеком.

Это была леди в голубом платье.

– Не вмешивайтесь в чужие дела! Я попрошу у вас помощи, когда она мне понадобится. Из-за таких заступников, как вы, эти кафры и пристают к белым женщинам… Вставай, ты!

– Я требую, чтобы вы относились к нему с должным уважением!

Полицейский побагровел.

– Это… Да вы…

Он не находил слов.

– Да влепите этому черному покрепче, раз он не хочет подниматься! – заорал кто-то, грубо хватая Чарли. – Вставай, ты, черный ублюдок!

Чарли крепко ухватился за скамейку, за свою скамейку. Теперь уже не один, а много людей тащили его. Он стал яростно отбиваться, и вдруг его схватила тупая боль. Кто-то ударил его. Он почувствовал кровь, на лице. Он продолжал бороться, не вставая со скамейки. Полицейский защелкнул наручники на запястьях Чарли и попытался поднять его на ноги. Чарли упирался. На него обрушилось еще несколько ударов. Наконец он расслабил мышцы и медленно встал. Продолжать борьбу было бесполезно. Теперь надо улыбнуться. Он бросил свой вызов и чувствовал, что победил. А что будет дальше – неважно.

– А ну, пошевеливайся, свинья! – крикнул полицейский, проталкивая Чарли сквозь толпу.

– Ладно! – наконец проговорил Чарли и гордо поглядел на полицейского, как и пристало глядеть ему, осмелившемуся сесть на скамью «только для европейцев».