Текст книги "Современная африканская новелла"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Алекс ЛА ГУМА
(ЮАР)

СТАКАН ВИНА

Перевод с английского В. Коткина

Мы сидели в кабачке мамаши Шриккер. Был уже вечер, когда дверь отворилась и вошел тот парень.

Длинный и тонкий, как бильярдный кий, с копной золотисто-рыжих волос, зачесанных назад, с нежно-розовым румянцем на щеках, он был совсем юным и симпатичным – ну прямо этакий Джон, сошедший с экрана кино.

– Привет, – сказал Артур, улыбнувшись парню.

Я тоже ему улыбнулся, он кивнул и улыбнулся нам в ответ.

Мы не спеша потягивали вино мамаши Шриккер и лениво перебрасывались словами. В тот вечер нам просто некуда было деваться и, кроме того, мы уже выложили по шесть шиллингов и шесть пенсов за бутылку.

Хозяйка не возражала, когда клиенты засиживались, если только получала деньги сполна. Она была темнокожая, толстая и веселая женщина, она приветливо улыбалась каждому, особенно завсегдатаям.

Впрочем, я не сомневался, что эта неизменная улыбка все-таки объяснялась желанием вытянуть с клиентов лишнюю монету, потому что временами мамаша Шриккер бывала злой как ведьма.

– Ну, как дела, старина? – спросил Артур парня. Он был уже слегка навеселе и поэтому настроен дружелюбнее, чем обычно.

– Прекрасно, – сказал застенчиво юноша. – Очень хорошо.

– Садись, сынок, садись, – сказал Артур, все так же улыбаясь парню.

Парень сел на диванчик и беспокойно огляделся по сторонам. Он частенько бывал здесь и раньше, но всегда как-то странно оглядывался, словно чего-то ему не хватало.

На стенах висело несколько картинок, вырезанных из иллюстрированных приложений к газетам и вставленных в черные рамочки: пароходик, герцог и герцогиня Виндзорские, еще был какой-то засиженный мухами домик на холме с палисадником – эта картина имела причудливую, узорчатую рамку с надписью: «Дом, любимый дом». А рядом в тяжелой овальной раме громоздился портрет какого-то старика с седыми усами, в высоком белом воротничке. Мамаша Шриккер уверяла, что это ее прадед.

Парень разглядывал картинки, но мы-то хорошо знали, что они его мало интересуют. Он пришел, чтобы повидать одну из девушек, работавшую у мамаши Шриккер, но всячески старался не показать виду.

– Ну, приятель, – сказал Артур, – выпей с нами стаканчик. – Он поднял бутылку и посмотрел ее на свет. – Тут еще малость осталось.

– Спасибо, – улыбнулся парень, – не беспокойтесь.

– Черт возьми! У нас же есть деньги, – не унимался Артур. – Мы можем заказать еще бутылку. Верно я говорю, друг? – повернулся он ко мне.

– Верно, – подтвердил я.

– Тогда я допью пока эти остатки.

Вино с легким бульканьем наполнило стакан и заиграло при электрическом свете темно-красными искорками.

– Ничего нет лучше красного, – сказал Артур. – Джерипиго! Белое, конечно, тоже неплохо, но с красным не сравнить. – Он улыбнулся парню, подмигнул мне. – Пришел к девчонке. Знаем ее. Такая маленькая, с кудряшками?

Парень смутился, опустил глаза, на лице его проступила густая краска.

– Оставь его в покое, – вступился я, – видишь, какой он застенчивый.

– Да, потрясающе застенчивый! Тебе нравится эта девчонка, а, старик?

Парень еще больше покраснел. Отвернувшись от нас, он продолжал молчать.

– Да отстань ты от него, – усмехнулся я.

– Нет, она ему очень нравится, – не унимался Артур. Язык у него уже слегка заплетался.

– Не трогай его и закажи лучше еще бутылку вина, – сказал я и подмигнул парню.

Артур улыбнулся и, повернувшись к двери на кухню, крикнул:

– Ма, еще бутылку красного. Пожалуйста, еще одну бутылку красного.

– Слышу, – раздался голос женщины из задней комнаты. – Думаешь, я глухая?

– Нет, – возразил Артур. – Кто сказал, что ты глухая? Но пришли еще бутылку, и пусть девчонка ее принесет. Парень тут ее заждался. Беленький такой и скромный. Он мне нравится.

– Царица небесная! – снова донесся из кухни голос мамаши Шриккер. – Нравится, так и влюбись в него. Ты ведь парень что надо!

– Нет, ты слышал, что она несет? – Артур взглянул на меня и покачал головой, делая вид, будто рассержен. – Вот это манеры, нечего сказать! – Он опять улыбнулся парню: – Все в порядке, старик. Не бойся. Не буду я с тобой крутить любовь. – Он захохотал и хлопнул меня по плечу.

Минуту спустя появилась и сама хозяйка. Я увидел, как парень с надеждой вскинул глаза, но тут же на лице его застыло разочарование.

– А где Шарлотта? – спросил я.

– Пошла в кладовую за вином, – проворчала мамаша Шриккер. – А ты что, тоже за ней волочишься?

– Нет, он девушек не любит, – поспешил ответить за меня Артур и засмеялся. – Моего дружка девушками не соблазнишь. Тут одна сорокалетняя вдовушка сама хотела его окрутить, да ничего не вышло. Опыта у нее маловато… – Он захохотал, хлопнул меня по плечу и икнул. – Прошу извинить, пожалуйста, простите! – Он хотел было привстать и поклониться, но тут же неуклюже шлепнулся на стул.

– Ну валяй, продолжай. Думаешь, очень смешно? – сказала мамаша Шриккер.

– Как у Чарли Чаплина, – захохотал Артур.

В эту минуту вошла девушка с бутылкой красного на подносе.

– А, вот и она! Она самая! – вскричал Артур. – Твой кавалер ждет тебя не дождется.

Я увидел, как на гладких, нежных щеках девушки вспыхнул румянец. Кожа была у нее янтарного цвета, карие глаза светились добротой, овал лица обрамляли колечки темных волос, нежные пухлые губы застенчиво улыбались. Она не смотрела в сторону юноши, но чувствовала, знала, что он здесь. Я взглянул на него. Лицо его горело пунцовым румянцем, он робко следил за каждым ее движением через благоговейно опущенные ресницы.

Девушка поставила на стол поднос и повернулась к выходу.

– Нет, дорогуша, куда же ты торопишься? – загремел Артур. – Ведь он же здесь и мы тоже. Присядь на минутку, голубка.

Она снова покраснела и стала оглядывать комнату, но на парня не посмотрела.

– Хелло, Шарлотта, – крикнул я.

Она взглянула на меня, покраснела еще больше и промолвила:

– Здравствуйте!

– Нет, ты посмотри, как они смущаются, – продолжал Артур. – Ты только погляди, как они краснеют! – Он налил себе немного вина. Рука его слегка дрожала, он передал бутылку мне. – Нет, правда же, очень забавно они краснеют, – подытожил Артур и улыбнулся.

– Любовь, что поделаешь! – засмеялась мамаша Шриккер. Ее полное тело сотрясалось от смеха. – Любовь не хуже, чем в кино!

Артур поднял стакан, протянул его в сторону парня и девушки и провозгласил:

– За жениха и невесту! Желаю вам никогда не знать невзгод! – Он засмеялся снова.

Лицо парня исказилось страданиями. Девушка отвернулась.

Я хотел было вмешаться, но Артур перебил меня:

– Раз они так любят друг друга, краснеют и все такое, пусть поженятся. – Он отпил вина, поперхнулся и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Прекратите, – попросила девушка.

Парень пристально поглядел на Артура.

– Прекратить? Что прекратить? Женитьбу? – пьяно спросил Артур. – Нет, тут должна быть свадьба!

Он привстал, очевидно желая произнести новый тост, но снова грузно опустился на стул. Ноги его уже не держали.

– К чертям! – воскликнул я. – Брось, старик! Допивай – и пошли.

Он бессмысленно уставился на меня:

– Чего это ты, черт возьми? В чем дело?

Девушка сказала:

– Оставьте его в покое. Пусть болтает, меня это не трогает.

– А что я такого сделал? – взорвался снова Артур. – Я не пьяный. Могу и на одной ноге постоять. Показать?

– Свалишься и поломаешь мебель, да еще вазы перебьешь.

– Да, – сказала хозяйка, – с вазами будь поаккуратнее. Их ведь мне подарили.

– Ну и дьявол с ними! – пробурчал Артур, мрачнея. – Давай, старик, еще по стаканчику.

Я налил оба стакана, поднял свой и улыбнулся парню:

– Не обращай на него внимания. Он немного перебрал.

– Да я и не обращаю, – ответил парень, улыбнувшись. Потом посмотрел на девушку и мягко положил руку на ее плечо. Она вскинула на него глаза и как-то криво улыбнулась. Было в ее улыбке что-то невеселое, чувствовалось, что у них не все ладно.

Артур допил стакан, снова икнул и угрюмо сказал:

– К черту все! Они должны пожениться. Знайте – все равно дело кончится пузом. Этого не запретишь!

– Кончай! – вырвалось у Шарлотты. – Неужели нельзя без этого! – Она была готова расплакаться.

Артур поднялся, на этот раз прочно удерживаясь на ногах, лицо его выражало тупое удивление.

– Что я такого сделал? Ну что я такого сделал, старик? – бормотал он, покачиваясь.

Я взял его под руку:

– Знаешь что? Давай лучше уйдем, – сказал я.

– Конечно, – сказала мамаша Шриккер, – забирай его домой. Хватит с него.

– Я же не пьян, черт возьми! – упирался Артур. – Пусти меня!

– Нет, нет, тебе сейчас лучше идти домой, – настаивала хозяйка.

– Значит, гонишь? Ну ладно! – Он переводил взгляд с меня на мамашу. – Больше я сюда ни ногой! Учти, ты потеряла клиента! – Он немного помолчал и добавил надменно: – И неплохого клиента!

Вид у него был пресмешной, это верно, но я не смеялся. Только крепче взял его под руку и повел к двери. Мамаша Шриккер пошла нас проводить.

Прежде чем выйти из кабачка, я сказал парню и девушке:

– Не огорчайтесь из-за него. Он сегодня хватил лишку.

– Да ладно уж, – сказала девушка, не поднимая головы.

Мы вышли на крыльцо. Артур навалился на меня всем телом. Хозяйка стояла в дверях и в проеме двери на фоне электрического света казалась еще более толстой и расплывшейся.

– Тащи его домой, слышишь. Да смотрите не ввяжитесь по дороге в какую-нибудь историю.

– Ладно, все будет в порядке. Не так уж он пьян.

– Пусти, старик, – сказал Артур. – Ты что – никак нести меня хочешь? Я сам дойду.

Я попрощался с мамашей Шриккер. Она попросила заходить и захлопнула дверь.

– Ну ты как, нормально? – спросил я Артура.

– Конечно! А почему бы нет?

– Тогда идем.

– Что за черт, – пожаловался Артур, – какая их муха укусила?

– Да ты все приставал к ним с этой свадьбой, – сказал я.

Мы медленно плелись по улице.

– Ты же знаешь, – сказал я, – что белый парень не может жениться на цветной девушке. Если даже они и любят друг друга.

– О боже! – вскричал Артур в темноте. – О господи Иисусе! Что за дьявольщина!..

Робинсон МАТСЕЛЕ
(ЮАР)

КОСТЮМ ДЛЯ КОНЦЕРТА

Перевод с английского В. Коткина

Я собирался на певческий конкурс. Все мальчики и девочки нашего района должны были явиться в приличных костюмах. Ничего особенного – самый обыкновенный приличный костюм. Но без него нельзя.

Что я больше всего ненавидел, так это галстук, но именно на нем настаивал мой отец как на обязательной принадлежности к приличному наряду. А я всегда чувствовал себя неловко с этой змеей на шее. И мать постоянно ругала меня за то, что я был не похож на других детей, которые, отправляясь в церковь или на такой вот конкурс, надевали яркие спортивные куртки и галстуки.

Для людей, живущих в этой трущобе, было делом чести ухитриться одеть своих детей, участвующих в соревновании, в приличный костюм с непременным галстуком. Ибо певческий конкурс, кроме всего прочего, – это комиссия. Голос и то, что мы пели, было делом второстепенным. Но мы-то сами считали, что важнее всех нарядов была обезоруживающая белозубая африканская улыбка.

Судейская комиссия состояла сплошь из белых, и нам сказали, что они хорошо разбираются в музыке.

– Ты должен спеть получше, – сказала мне мать, когда я, изо всех сил стараясь доказать свое прилежание, мыл тарелки.

– Но, мама, ты же знаешь, как я пою, – ответил я.

– Знаю. Но ведь ты слышал: папа собирается купить тебе костюм и галстук к нему.

– И что, разве из-за костюма я буду петь лучше? Дело ведь не в костюме… – снова попытался я возразить.

– Не дерзи! – отрезала мать. – Ох уж эти нынешние дети, совсем не умеют себя вести. Разговаривают со взрослыми как им вздумается.

Был субботний день. В соседнем дворе громко кудахтали бентамские куры, проголодались, видно. Седовласый Сонто, наш сосед, вышел из своей хибары и принялся разбрасывать зерно и скликать птиц, смешно подражая их голосам. Птицы ринулись к нему со всех ног, беспорядочно налетая друг на друга.

Мать стояла в дверях, подбоченившись, в каком-то невероятно длинном ярко-коричневом одеянии. Она помахала соседу рукой, затем посмотрела на тучи, которые собирались на небе все утро и теперь готовы были разразиться грозой. От земли шел резкий запах испарений и душной пыли.

Я старательно тер кастрюлю влажным песком – вон как заблестела!..

Сонто продолжал выкрикивать: «Цып, цып, цып», скликая кур, потом на минуту остановился, повернулся в мою сторону и сказал старческим дребезжащим голосом:

– Надеюсь, на этот раз победишь ты.

Я с нетерпением ждал отца. Из-за того, что была суббота, он мог запоздать – встретить по пути друзей, заглянуть к кому-нибудь из них, чтобы выпить глоток домашнего пива, или просто остановиться порассуждать о том о сем.

Был он высокий, крепко сбитый, красивый мужчина. И мы любили его, хоть и побаивались его неуравновешенного нрава. Если я баловался, мать грозила, что пожалуется отцу, и я знал, что лучше мне в таком случае где-нибудь спрятаться, чем потом взывать о помощи. Отец никому не давал спуску. Я знал также, что он был смелый человек. Все знали, как он расправился с пьяными хулиганами, которые ломились к нам в двери. Он избил их кнутом до полусмерти. И в то же время он был добрый и веселый. Он часто рассказывал мне разные случал из своей жизни. Как-то отец ехал на велосипеде с работы ночью через кладбище. Вдруг перед ним выросла странная фигура. Незнакомец просил разменять деньги. У отца не оказалось с собой ни гроша. И тогда тот человек – надо думать, это было привидение, – сказал, что, мол, очень жаль, потому что те деньги, которые он много лет тому назад взял с собой в могилу, теперь уже не годятся и ему их нужно поменять…

На другом конце поселка слышался лай собак, шум и крики играющих детей. У входа в нашу хибару, сколоченную из рифленого железа, раздался резкий скрежещущий звук, будто металлом провели по металлу. Это отец прислонил свой велосипед к стене. Мать принялась готовить ужин.

– Ты бы поторопился, – сказал отец входя, – не то магазин закроется.

– А какой костюм мы купим? – спросил я.

– А вот посмотрим, – ответил отец весело. – Мы скоро вернемся, времени уж совсем мало осталось, – сказал он матери и, сняв пиджак, вышел со мной из дому.

Барбер-стрит была полным-полна ребятни, моих однолеток. Кто играл в хоп-скотч, самоотверженно поддавая плоский камень босыми ногами, кто – в бейсбол, не соблюдая никаких правил, группа «футболистов» гоняла теннисный мяч.

У витрины магазина сидели несколько подростков постарше. Они что-то нашептывали друг другу и время от времени громко хохотали, не забывая зорко следить краешком глаза за дорогой. В любой момент сюда могла налететь «квела-квела» – полицейская машина – проверять пропуска, остановить все движение; полицейские могли ворваться в какой-нибудь дом, хозяин которого заподозрен в незаконной торговле спиртным.

Абдул – местный индиец, хозяин магазинчика, сидел на корточках, заткнув полы своего белого балахона между коленками. На голове у него была феска.

Он жевал свою неизменную красную жвачку, время от времени посылая далеко на улицу длинный оранжевый плевок, и громко приветствовал входящих и выходящих покупателей.

– Заходи, мама, заходи папа! – кричал он.

На стене магазина висело объявление: «Купи костюм – получишь два в придачу».

Вдруг я почувствовал, как рука отца крепче сжала мою ладонь. Я взглянул на него и увидел, что лицо его помрачнело, глаза беспокойно забегали. Мы были уже совсем близко от магазина.

Я знал, что отец мой был честный человек. За всю свою жизнь он ни разу не украл и пенни. Он был справедливый и бесстрашный. Временами мне невольно доводилось слышать, как его друзья то в шутку, то всерьез выговаривали ему, что уж чересчур он честен по отношению к белым: те ведь никогда не заплатят, что должны, и все же он ни разу не прихватил у них и безделицы, чтобы пополнить свои доходы.

Отец неизменно отвечал, что воровство – плохая штука, что это дело для дьявола и тому, кто ворует, не миновать беды. И меня он предупреждал, что если я стану обманывать или воровать, то гореть мне на вечном огне, перед которым стоит черт с большими вилами и поворачивает тела тех, кто грешил на земле…

Я испытывал благоговейный страх от таких рассказов. Я любил отца. В моих глазах это был человек, полный чувства собственного достоинства. Было мне в то время десять лет. И когда мать посылала меня отнести ему обед на ферму, где он работал, я, передав еду, усаживался в тени дерева и слушал разговоры отца с друзьями. Отец часто повторял, что копит деньги, чтобы купить мне костюм к предстоящему концерту.

Потребовалось почти восемь месяцев, чтобы собрать нужную сумму, и вот сейчас мы наконец подходили к магазину…

Рука отца сжимала мою все сильнее и сильнее, так что мне стало больно. Я попытался высвободить ее, но отец не замечал, что делает мне больно, и продолжал сжимать мою руку. Я почувствовал, что ладонь моя вспотела. На лбу отца тоже выступили капли пота. Холодного пота. Глаза его опять тревожно забегали. Что это с ним? Я никогда не видел его таким. А спросить боялся.

– Заходи, мама, заходи, папа! – послышался голос Абдула.

Отец ускорил шаг. И тут между нами и магазином остановилась полицейская машина и из нее вывалились два белых полицейских. От одного вида их черной формы с медными пуговицами и блестящими значками по моей спине побежали мурашки.

– Эй, кафр, пропуск! – сказал полицейский отцу, застывшему на месте.

Отец зашарил по карманам. Полицейский нетерпеливо ткнул его дубинкой в ребро.

– Побыстрей! Не тяни время!

– Я живу здесь, баас, – сказал отец, показывая в сторону дома, который и в самом деле находился в нескольких минутах ходьбы. – Я могу послать за ним мальчишку.

– Заткнись, ленивый кафр, не ври! Где ты украл деньги? – заорал второй полицейский, уже успевший обшарить карманы отца.

Я видел, каким беспомощным и жалким стоял отец перед этими людьми.

– Я не украл их, баас.

– Опять врешь! Ни один кафр не может заработать столько денег.

– Я скопил их, баас, чтобы купить сыну костюм для…

Они заглушили его слова взрывом смеха.

– Нет, ты слышал что-либо подобное, Герт? – сказал один из них с издевкой. – Он собирался купить костюм для этого черномазого! Думает, что он такой же, как белые! Ему, видишь ли, подай костюм, да еще с галстуком!

Одним духом я добежал до дому и кинулся к матери – пусть побыстрее найдет пропуск, чтобы я успел отнести его отцу. Она сунула руку в карман пиджака, висевшего на гвозде. Потревоженные тараканы, уже нашедшие под пиджаком убежище, попрятались по щелям. Вот он, пропуск! Я изо всех сил бросился обратно, но там, где я оставил отца, уже никого не было.

Я вспомнил его лицо, как оно изменилось, холодный пот у него на лбу, вспомнил, как исчезло все его достоинство, как он смертельно испугался, и понуро поплелся домой.

Девять месяцев спустя мы сидели с матерью у его постели. Мать плакала. Я смотрел на его лицо. Оно было пепельно-серым. И лоб был в поту. Отец задыхался. Его глаза потускнели, губы дрожали. Он пытался говорить, но слабый голос доносил до нас лишь какие-то отрывочные, бессвязные звуки. Его стал душить кашель, такой сильный, что задрожали наши стены.

– Хочешь воды? – спросила мать, перестав на минуту всхлипывать.

Молчание.

Он тяжело вздохнул и, заикаясь, снова попытался что-то сказать. Мы ничего не поняли.

Отец был покрыт одеялом до груди, плечи его оставались голыми. Пот покрывал его лицо, как капельки воды на омытых дождем лепестках цветов. Его глаза блуждали по стене нашей хибары. И потом вдруг он спросил!

– Ты п-п-пел?

– Да, папа.

Я приготовился рассказать ему, что я пережил тогда, но мать остановила меня.

– Трудно… на ферме… Работа… рабская… Голодали.

Мать заплакала громче. Я в отчаянии кусал ногти. Его глаза продолжали в упор смотреть на стенку, где рядом с его пиджаком висел на гвозде мой костюм.

И я никак не мог отвязаться от мысли, лежит ли пропуск у него в кармане и сколько тараканов скопилось под пиджаком.

– Папа, я принес тогда тебе пропуск, но тебя уже там не было, – сказал я понуро.

Я подвел отца. Не выручил его. Я не сумел его спасти. Сознание своей вины терзало меня, подобно кошмару.

Взгляд, который бросил на меня отец, преследует меня до сих пор…

Мать выпроводила меня за водой. Колонка была на другом конце квартала. Здесь брали воду все жители близлежащих улиц. Женщины с огромными ведрами вытянулись в длинную цепочку. Наконец подошла и моя очередь.

Когда я вернулся домой, мать стояла у кровати отца, в отчаянии ломая руки.

А с улицы через окно долетел пронзительный голос Абдула, зазывающего покупателей: «Заходи, мама, заходи, папа! Купи костюм – получишь два в придачу». Наверно, он все еще жевал свою красную жвачку и сплевывал далеко на улицу.

Отец неподвижно вытянулся на своей кровати. Глаза его остановились. В комнате стояла мертвая тишина. Он больше не кашлял. Губы его не дрожали, рот широко раскрылся.

Меня послали звать родных.

На похоронах мать все время держала меня за руку. Ее ладонь сжимала мою – но не так сильно… Она то и дело вытирала слезы. Я не чувствовал ничего. Полная опустошенность. Я смотрел на опускающийся в яму гроб и думал, а как же лоб – снова покрылся каплями холодного пота?

Я был в новом костюме. Он выглядел прекрасно. Мама спросила, куда это я все смотрю.

– На мой костюм для концерта, – ответил я.