Текст книги "Современная африканская новелла"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

Габриель ОКАРА
(Нигерия)

ПРОСТАКИ И ПРОХОДИМЦЫ

Перевод с английского В. Рамзеса

Их жалкие лохмотья были в грязи, волосы и босые ноги припудрены ржавой пылью. Весь их багаж состоял из туго набитого вещевого мешка, который нес один из них на плече. Они брели по мосту в направлении Идумоты. По всему было видно, что эти двое только что приехали из деревни.

Запыленные путники с вещевыми мошками – для Лагоса привычное зрелище. Но эти двое бросались в глаза. Они шли друг за другом, словно пробираясь по лесу, стараясь не касаться быстро снующих во все стороны прохожих, и каждый раз вздрагивали, когда раздавались скрипучие автомобильные гудки. Казалось, вид лагуны и мчащихся в обе стороны по гигантскому мосту автомобилей, мотоциклов, велосипедов поверг их в полное смятение.

Навстречу им со стороны Идумоты на новеньком велосипеде не спеша ехал человек в светлых брюках и рубахе: на двухцветных черно-белых туфлях – ни пятнышка, белый пробковый шлем надвинут на лоб. Заметив двух крестьян, беспомощно выглядевших в людском водовороте, велосипедист нажал на тормоз. Ожидая, пока схлынет транспорт, он не спускал с них наметанного взгляда.

Мимо проехал старый автомобиль. Приближалась еще одна машина. И тут, стремительно юркнув поперек моста, велосипедист подъехал к привлекшей его внимание паре.

– Привет! – окликнул он их с лучезарной улыбкой. Те вздрогнули и прибавили шагу. Но велосипедист не отставал.

– Я знаю, откуда вы, – улыбаясь еще шире, сказал он. – Уверен, что из Энугу. У меня там друг. А вы оба на него смахиваете.

Человек с мешком прижался к перилам, а его спутник, обернувшись к велосипедисту, ответил:

– Верно, мы из Энугу. Ты бывал там?

– Конечно, – отозвался велосипедист. – И даже прожил довольно долго. Друг у меня там, Эмоди, и ты здорово похож на него. Ты, верно, брат его?

– Да, – ответил путник. – Эмоди – сын моих родителей. Он работает подрядчиком в Энугу, а мы живем в Асабе. Так ты его знаешь?

– Знаю ли я Эмоди! – воскликнул велосипедист. – Да нас водой не разольешь! Все грузовики для стройки он заказывает у меня. Ведь я торгую грузовиками. А вы с приятелем первый раз в Лагосе?

– Да, впервые. Я тоже хотел бы купить грузовик.

– Ну, парень, повезло тебе! – сказал велосипедист. – Тебя как звать?

– Оконкво.

– А дружка твоего?

– Океке.

– Везучий ты, Оконкво! Сам бог тебе послал меня. Повезло вам. В Лагосе столько проходимцев, в два счета облапошат и оберут до нитки. А сколько тебе нужно грузовиков?

– Да один всего, – ответил Оконкво.

– Один? Ну, так это легче легкого. Устрою хоть сегодня, в крайнем случае завтра. Сегодня, пожалуй, поздно уже… А завтра в два счета обстряпаем. Вам есть где переночевать?

– Был у меня один знакомый, только где живет – не знаю. Но мы его поищем, – отвечал Оконкво.

– Да что ты в самом деле! – перебил его велосипедист. – Пойдем ко мне. Ты же брат моего друга. Что он скажет, если узнает, что я вас не позвал к себе?! Пошли.

Выслушав приглашение, Оконкво покачал головой и сказал:

– Не доверяю я городским. Меня предупреждали – в городе полно мошенников. Ведь я же тебя не знаю. Ты говоришь, что дружишь с моим братом, но мне все-таки боязно.

– И правильно, и правильно, – подхватил велосипедист. – Только меня как раз не надо бояться. Мой друг и твой брат даже письмо мне написал и предупредил, что ты приезжаешь. Разве я тебе еще не сказал про это? Слава богу, что вы меня сразу встретили.

– Э, да я-то, пожалуй, и не боюсь тебя, – сказал Оконкво, – только все же надо посоветоваться с Океке.

Океке в ответ на приглашение завертел головой и громко сказал, что это ловушка и что у них хотят выудить деньги. Но после долгих уговоров он сдался. И все трое отправились к велосипедисту домой.

Наступил вечер. Оконкво и Океке съели превосходно приготовленный фуфу[11]11
  Фуфу — кушанье из растертых бананов.


[Закрыть] и суп, сваренный специально для них. Потом они уселись рядышком в гостиной, поставив между собой мешок. Хозяин ненадолго отлучился и вернулся в обществе каких-то людей в расшитых золотом бархатных агбада и дорогих сандалиях.

– Это мои друзья, – представил он пришедших Оконкво и Океке. – Я им рассказал про вас, и они пришли вас приветствовать. Очень важные люди. Всю торговлю машинами в городе мы держим в своих руках.

Оконкво и Океке от смущения заерзали на месте.

После взаимных приветствий хозяин незаметно отозвал одного из своих друзей, и они прошли в спальню.

– Ну, как они тебе нравятся? – спросил он, притворив дверь. – Этакие тупицы, а мешок набит деньгами. Теперь слушай. Сначала дадим им выиграть сотню. На малька не поймаешь кита! Поступай, как я говорю, и мы завтра разбогатеем.

Он открыл маленькую деревянную шкатулку, вынул из нее колоду карт, передал другу, и тот опустил их в карман. Потом они вернулись в гостиную и присоединились к остальным. Тут же из бездонных карманов агбады были извлечены бутылки. Гости принялись выпивать и хвалиться друг перед другом своим богатством. Затем появились карты. Позвали играть Оконкво и Океке, но они отказались, потому что игр никаких не знали.

– Да это очень просто, – сказал человек с картами. – Я сдаю, а ты тащишь карту. Если попадется эта, – он показал пикового туза, – значит, ты выиграл, а вынешь эту – проиграл. И все дела.

Оконкво и Океке сыграть все же не решались. Но, увидев, как легко некоторые игроки загребали деньги, они надумали рискнуть.

– Играем на один фунт, – объявил банкомет. – Деньги на бочку. Тяни карту.

Оконкво и Океке внимательно следили за тем, как банкомет тасовал карты и раскладывал их на полу. Подумав минуту-другую, Оконкво взял одну карту. Оказался пиковый туз – он выиграл. Новичкам везло, и скоро Оконкво и Океке вместе выиграли сто фунтов.

– Ну, на сегодня хватит, – сказал хозяин, передавая им сотенную бумажку. – Счастливые вы. А завтра еще и грузовик достанете. Ну и везет вам, братцы!

Гости ушли. Постелив Оконкво и Океке в гостиной и пожелав им спокойной ночи, хозяин сам отправился на боковую.

Когда, по его расчетам, Оконкво и Океке должны были уже заснуть, хозяин тихонько отворил дверь и заглянул в комнату. Мешок был привязан цепочкой к креслу. Он прикрыл дверь, но скоро вернулся назад не в силах побороть искушение. Завтра он выудит у этой деревенщины кучу денег. Оконкво и Океке храпели что есть мочи. Хозяин подумал, что такие простофили ему еще никогда не встречались. Грузовик стоит семьсот пятьдесят фунтов. И эти семьсот пятьдесят фунтов, что лежат сейчас в мешке, считай, у него в кармане. «Завтра, завтра, – думал он, неслышно прикрыв дверь и укладываясь в постель, – завтра я стану богачом…» Но, когда утром он пошел будить своих гостей, в комнате никого не было!

…В вагоне скорого поезда Оконкво и Океке совершали утренний туалет.

– Еда, ночлег даром да еще сто фунтов в придачу, – приговаривал Оконкво, плеская воду на лицо.

– Когда они только поумнеют! – вторил другу Океке. – Зеленые ребята – ну, прямо как незрелые груши. Даже дверь запереть не удосужились!

Так они болтали, а поезд убегал все дальше. На дверной ручке покачивался полегчавший мешок: камни и старое тряпье, принесшие друзьям целых сто фунтов, остались на насыпи.

Онуора НЗЕКВУ
(Нигерия)

МАТЬ

Перевод с английского А. Александрова

Старую Веронику Икенга провели в комнату для посетителей, и кто-то послал за Патриком.

– Что же ты со мной делаешь?! – вскричала она, едва он ступил на порог, неузнаваемый в своем монашеском одеянии.

– Матушка, я не вправе даже решить что-нибудь без того, чтобы вы или дядя Ононье не вмешивались в своих вечных попытках сделать из меня то, что, по-вашему, мне больше пристало?.. – Он пожал плечами.

Она смотрела на него во все глаза.

Ах, вот оно что! Так, значит, ты вправе погубить саму жизнь, которую твой отец и я дали тебе!? А ты подумал, что за ужасную вещь ты совершаешь, пытаясь положить конец целому роду? Тебе не пришло в голову, что своим поступком ты выставишь на посмешище всех твоих родственников и ославишь нас на весь Адо? Не приходило тебе в твою умную голову, что ты позоришь нас, что пойдет молва, будто ты евнух или невольник? Ну чем, чем достойным оправдать все, что ты натворил?

– Не вижу дурного в том, что я ступаю на стезю, по которой следуют и другие, – сказал он сухо.

– Ты подумал, – спросила она, понижая голос, – что ты восстанавливаешь против меня всю отцовскую родню? Ведь они уверены, что ты сделал это по моему наущению. Ты убиваешь меня – это тебе понятно? Убиваешь!

– Вы сами знаете, у меня и в мыслях такого не было, – ответил он.

– Тогда оставь это место и возвращайся!

– Нет, мама.

– Мой сын, ты знаешь, я люблю тебя и готова отдать жизнь, чтобы ты был счастлив. Я прошу об одном: возвращайся и женись, роди двух детей, которые продолжат наш род, и большего мне не надо. И ты оправдаешь меня перед судом твоих праотцев и докажешь всем, что ты не евнух, ты родишь детей, и мы будем счастливы. И каждый из нас пойдет своим путем, ты – к своему священству, а я стану смотреть за своей невесткой и своими внучатами…

– Нет, мама. Нельзя стать духовным лицом после женитьбы. Вы должны радоваться душой, что Он позвал меня служить Ему и я внял. Я сделал все, чтобы вы благоденствовали в мире, и верьте, вы ни в чем не будете нуждаться. Я положил для вас три тысячи фунтов. И каждый месяц банк будет выдавать вам достаточно, чтобы вы жили королевой. Чего же вам еще?

– Твои деньги не нужны мне без тебя. Чего же мне еще!? Я хочу спасти тебя от наихудшего из преступлений, кем-либо совершавшихся в Адо, – не дать погубить целый род, будто некому продолжить его! Было время, и не так давно, когда в семьях, которых небо обделило юношами, девушки сами вызывались не выходить замуж. Они жили в доме своего отца и рожали для своей семьи. Слушай же, слушай… Жены, которым было отказано в счастье родить сыновей, поощряли супругов взять вторую, третью и даже четвертую жену, только бы одна из них вошла спасительницей и родила сына! Главным всегда было иметь детей, особенно мальчиков, которые и посылаются нам ручательством продолжения рода. И вот ты увиливаешь от долга, который твой же бог возложил на тебя, а еще называешь себя мужчиной!

Она умолкла, слезы катились у нее по лицу.

– Слушай, – сказала она. – Я не хочу, чтобы угас род Ионы Икенга, не хочу, чтобы ты был в нем последним. Мне нужен сын, продолживший бы дело отцов. Почему ты говоришь «нет», если я дала тебе совершить это…

– Я выслушал вас, мама, – скучно сказал Патрик. – Вы поставили меня перед трудным выбором, и мне нужно время подумать.

Так Патрик сказал матери. И где-то рядом ударил колокол. Он созывал семинаристов в трапезную на полдник.

– Иди и поешь, – сказала она. – У тебя будет достаточно времени подумать. Я жду тебя, не заставляй меня ждать долго.

Патрик оставил ее, и она погрузилась в свои думы. Она не замечала, как течет время. А когда она отряхнулась от мыслей, часы на стене пробили половину пятого. Она заподозрила неладное и направилась прямо в кабинет его преподобия.

– Где мой мальчик? – спросила она, рывком отворив дверь.

– Разве он не предполагал побыть с вами? – ответили ей вопросом.

– Да. А потом он пошел завтракать и обещал вернуться.

– В таком случае я пошлю за ним. Полагаю, он задержался на сексте.

Она повернулась и торопливыми шагами направилась к часовне. Патрика там не было. Мальчик-служка сказал ей, что Патрик только что пошел в комнату для посетителей. Она заспешила обратно, но и там не нашла его. Она бросилась к его преподобию, но тот уже ушел. Она пыталась узнать, кто здесь второе после его преподобия лицо, но с ней не стали разговаривать, ибо наступил час молчания. Она не знала, что делать, – дольше она не могла оставаться в Учи, было поздно, и она здесь никого не знала. Она минуту подумала и решила, что оставаться ей вправду бессмысленно. Она вышла за ворота и направилась по дороге в Адо.

Утром чуть свет она снова была в Учи и спешила в семинарию. Она попыталась сделать вид, будто просто прогуливается, но у нее ничего не получалось. Сегодня ей пришла в голову новая мысль. Она направилась прямо к дверям его преподобия и села на пороге. Она принялась кричать как только могла громко:

– Святые отцы, верните мне моего сына… Вы не имеете права отбирать его у меня… Я его мать, и я не хочу жертвовать им, как ваши матери зачем-то пожертвовали вами!..

Ее крик привлекал внимание прохожих: мужчин, спешивших на работу, детей, направлявшихся в школу, женщин, торопившихся на рынок. Группа женщин собралась за забором на обочине дороги, они с сочувствием смотрели на нее и качали головами. Ее голос доносился до них, громкий и ясный, и все они удивлялись, как это мальчика приняли в семинарию против воли матери.

– …Зачем вам понадобилось обольщать мое единственное дитя?.. Зачем вам понадобилось делать из него евнуха?.. Если бы вы знали муки родов, вы не осмелились бы отнимать у матери ребенка…

Она кричала весь день, отдыхая, когда совсем уставала, и продолжая после передышки. Ее крики не давали сосредоточиться в мыслях его преподобию в его кабинете и мешали лекторам в аудиториях. Она то кричала, то хохотала, то говорила такое, что звучало насмешкой, то такое, что не принимается в шутку, но только всерьез. Его преподобие, святые отцы и даже семинаристы увещевали ее, но она не внимала. Ей нужен ее сын. Вечером она отправилась домой в Адо.

На следующее утро она снова была здесь и кричала так громко, как только могла. Когда они закрыли двери канцелярии, она двинулась к одному из зданий, где помещались классы, а когда занятия кончились, стала ходить от дортуаров до домика его преподобия, вопя и мешая их полуденному отдыху. Дети, проходившие мимо по дороге, думали, что это сумасшедшая, и удивлялись, почему ее не свяжут и не посадят дома и почему это из тысячи других мест она выбрала именно духовную семинарию для своих шумных забав.

На этот второй день его преподобие снова решил поговорить с ней, но она не была расположена слушать. Никаких разговоров. Она хотела только одного – вернуть себе сына, а ее сын не хотел идти с ней.

Когда она пришла и на третье утро, Патрик был готов к встрече. Он многое передумал за ночь и решился на откровенную беседу с матерью. Семинаристы как раз кончили завтракать и выходили из трапезной, когда она снова принялась кричать. Патрик шел в компании с двумя послушниками.

– Слышите, опять принялась за свое, – заметил он, когда раздался ее крик. – Хоть бы подумала, как она здесь всем надоела! Извините!

Он оставил этих двоих и направился к его преподобию. В это утро его мать начала с повествования о тех несправедливостях, которые ее сын претерпевал от рук миссионеров еще в школьные годы. Затем она потребовала ответа на вопрос: «Зачем им понадобилось отрывать его от хорошей работы на железной дороге и превращать во что-то бесполезное после того, как он оправился от паралича, который хватил мальчика у них же, в их хваленом колледже св. Троицы?»

Ответом ей было молчание, но зато она увидела направлявшегося к ней Патрика.

– Они отпустили тебя, – не то сказала, не то спросила она, поднимаясь на ноги. – Где твои вещи? Забирай их, и пошли.

– Идите домой, мама. Здесь неподходящее место для вас. Вот уже третий день вы досаждаете всем на свете. Вы видели, чтобы другие женщины приходили и позорили себя здесь так неподобно?

– Идем со мной, и им больше ничего не будет грозить.

– Я не могу идти с вами. Почему вы не оставите меня в покое?

Она протянула к нему руку, но он подался назад. «Не дотрагивайтесь до меня», – предупреждал его жест.

Это предостережение сломило ее и лишило сил. Она медленно опустилась на ступени и зарыдала. Ее тело содрогалось от безнадежного отчаяния, навалившегося на нее. Воспоминания о том, как она осталась одна и сколько ей довелось перестрадать за мальчика, нахлынули разом и заставили зарыдать так, как она рыдала только однажды в жизни, когда похоронила мужа. Патрик смотрел на нее какое-то время и был тронут ее слезами. Тогда на него снизошло, что это не ее вина. Он знал, что страх заставляет совершать вещи, которые она делает. Он ступил вперед и присел с ней рядом. Он положил руку на ее трясущиеся от рыданий плечи и попытался успокоить ее. Прошло какое-то время, прежде чем ему это удалось.

А когда наконец удалось, она села спокойно и уставилась в пространство невидящим взглядом – правая рука на коленях, пальцы обхватывают локоть левой, подпирающей согнутой в лодочку ладонью бессильно поникшую голову. На ее заплаканное лицо нельзя было смотреть без сострадания. Безмолвные голоса шептали ей:

«Поднимись. Уцепись ему за брюки. Не отпускай его. Бей его. Унеси его отсюда и посади на цепь, чтобы он никогда больше не смог уйти от тебя. Делай все, что можешь, все, но не отпускай его от себя на этот раз…»

Она поднялась медленно, и Патрик тоже встал. Голоса все горячей убеждали ее, снова и снова: «Ухватись за него и никуда не отпускай его», – когда Патрик заговорил.

– Мама, – сказал он. – Мне очень жаль, что вы так восприняли мой уход в священнослужители. Я думал, это порадует ваше сердце, ведь вы и отец благословляли это много лет назад. Вам пора привыкнуть к тому, что я уже не маленький. Будь я женат, у меня была бы теперь собственная семья, и ведь тогда вы не стали бы докучать мне указами, как мне строить свою жизнь? Почему бы вам и теперь не предоставить мне свободу как вполне взрослому человеку, каковым я и являюсь?

– Сжалься надо мной и вернись в наш дом, – умоляла она.

– Нет, мама. Бог позвал меня быть Ему служителем, и я не могу ослушаться Его.

– Пожалуйста, Патрик, прошу тебя. Это, должно быть, был голос дьявола, то, что ты слышал! Если б Бог позвал тебя, Он сказал бы и мне тоже.

Юноша хранил молчание.

– Ты пойдешь со мной?

– Нет, мама, я не могу.

Тогда она заговорила с поразившей их всех в компаунде страстью.

– Раз ты избрал стать священником без моего позволения, раз ты решил расточать свою жизнь ни на что, раз ты решил ослушаться меня, выставить своих родных на посмешище народа Адо, – знай, что у тебя больше нет матери! А сама я буду знать, что у меня больше нет сына! И запомни мои слова, если ты все-таки станешь священником, – это будет вода, которая зальет чей-то костер…

Она снова ударилась в слезы, повернулась и побрела к воротам. Патрик стоял недвижно на ступенях у дверей в канцелярию. Его мать была уже почти у ворот, когда то, что она сказала, дошло до его сознания. Он бросился через три ступеньки и помчался за ней, окликая ее на ходу.

– Мама! Мама!

Она не обернулась, и, когда он добегал до ворот, она как раз пересекла их и вышла на улицу по ту сторону ограды. Он стоял в воротах и, не отрываясь, смотрел вслед ее удаляющейся спине, почти физически ощущая, как пустеет его жизнь, по мере того как мать уходит. Он уповал на то, что она поймет его, и он ошибся, и теперь единственный человек, остававшийся у него в этом широком, широком мире, тоже повернулся к нему спиной. Он следил за ней до тех пор, пока она не свернула на дорогу в Адо, и только тогда повернулся и медленно пошел в классы.

Сиприан ЭКВЕНСИ
(Нигерия)

НОЧЬ СВОБОДЫ

Перевод с английского Э. Шаховой

И Чини была вместе с ними – вместе с миллионами людей, заполонивших в ту ночь, ночь свободы, улицы городов всей федерации.

По столице беспокойными волнами перекатывались людские толпы – мужчины, женщины, дети; возбужденно переговаривающиеся или застывшие в угрюмом молчании люди, связанные общим для всех благоговейным страхом перед неведомой, полной таинств Независимостью, были охвачены ожиданием, смущением, недоверием. Порой в толпе мелькали лица приехавших издалека иностранцев, для которых Африка по-прежнему оставалась terra incognita; сбившись в кучки на Центральной площади, они смотрели, как взлетают в небо, эффектно разрываясь на тысячи мигающих осколков, огни фейерверков. В страну пришла свобода…

Крр-а-ка-тоа!.. Кррааккатооаа!

Чини крепче прижалась к Франсуа, чувствуя на своем плече его сильную руку.

– Ну разве это не романтично, mon amour[12]12
  Любовь моя (франц.).


[Закрыть]? Скажи, не романтично?

– О, я хочу умереть, – прошептала Чини. – Я хочу умереть в твоих объятиях. Я хочу умереть за новую Нигерию!

– Ma chérie[13]13
  Милая (франц.).


[Закрыть], было бы совсем неплохо умереть и разом со всем покончить. Было бы совсем неплохо.

Она резко обернулась к нему, встретившись с ним взглядом.

– Ты и вправду хочешь этого?

Он улыбнулся.

– А почему бы и нет? Ведь для Нигерии наступил кульминационный момент – конец эпохи империализма, начало эры Свободы! – Он показал рукой на огни фейерверка. Чини тотчас узнала возникшее в воздухе изображение. Распадаясь, шапки фейерверков образовали в небе увенчанный короной профиль королевы Елизаветы. – Думается мне, империализм пришел к концу, – вздохнул Франсуа. – Хотя для этого и понадобилось сто лет.

Чини отвернулась, но образ королевы неотступно горел у нее перед глазами. Типичная нигерийка, красивая, стройная, с матовой, словно покрытой бронзой, кожей, Чини восхищала французов совершенством своей как бы выточенной из дерева фигуры. Она не раз упрекала Франсуа, что он любит не ее, а ее тело, и он, смеясь, возражал, что не видеть прелести ее тела – выше его сил. Чини вся так и светилась любовью. Элегантная, уверенная в себе, она с утонченным изяществом носила европейскую одежду и с прирожденной грациозностью – национальный нигерийский костюм. Каждое ее движение приводило Франсуа в восторг, и ему хотелось говорить стихами, а она, видя это, смущалась. Они прозвала его «мой безумный француз».

Вдруг она рванулись вперед, схватив его за руку.

– Убей меня, ну убой же меня! – рыдала она.

Миллионы голосов слились в словах национального гимна.

 
…Для нигерийцев ты свободная,
Для нигерийцев ты одна.
 

Отдаваясь эхом, тысячеголосый рев уносился ввысь, к звездам, в черноту тропической ночи.

– Я могла быть счастлива! Зачем только я встретила тебя? Я могла быть свободна! И вот теперь моя родина свободна, а я… я – в цепях!

Почувствовав на своих плечах его сильные руки, она всем телом прижалась к нему. Он потерся небритой щекой о мягкую, гладкую кожу ее лица.

– Чини, ты ведь моя, oui[14]14
  Да? (франц.).


[Закрыть]?

– Твоя, Франсуа, твоя.

– Ты поедешь со мной в Париж, если…

Он так крепко прижал ее к себе, что ей стало больно. И впился губами в ее рот, здесь, на этой площади, посреди бушующей вокруг толпы.

– Погоди, Франсуа, тут же люди!

– Тебе ведь нет до них дела! Правда?

И он задушил поцелуем готовый вырваться из ее груди вздох.

В машине по пути к Виктория-Бич оба молчали. Чини не отрывала глаз от дороги, едва сдерживая переполнившее ее волнение. Независимость. Франсуа. Любовь. Замужество. Независимость. Независимость. Свобода!.. Мимо мелькали деревья. Ей казалось, что следом за ними несутся, обгоняя и нетерпеливо мигая фарами, другие машины, а в них сидят такие же, как они, влюбленные.

Франсуа вел машину по знакомым улицам, до неузнаваемости изменившимся в ярком свете огней. Впереди горделиво высился Палас-отель. Мимо павильонов Национальной выставки даже сейчас, за полночь, все еще лились бесконечные людские потоки.

Она вспомнила, как однажды пришла сюда днем, на строительную площадку, где под руководством Франсуа и по его проекту возводился павильон; людей кругом было столько, что иголке упасть некуда. Протолкавшись сквозь толпу, она увидела его в котловане, вырытом под фундамент. Там он и стоял, в этом котловане, рядом с рабочими, сваривавшими стальные конструкции. В ослепительных вспышках сварки четко вырисовывалось его удивительно красивое лицо. На нем была белая рубашка и белые шорты, в глазах застыло выражение страшной усталости.

Она уже хотела было потихоньку уйти, но тут он обернулся.

– Привет, Чини! – крикнул он.

Она вздрогнула от неожиданности. Франсуа вытер руки о шорты и сказал что-то двум стоявшим рядом белым. Они смахивали на американцев в узких, из непромокаемой ткани брюках и легких панамах. Один жевал резинку.

Франсуа подошел к ней легкой, танцующей походкой, а тут, как на грех, налетел порыв ветра, и она стояла, поправляя одной рукой поднявшуюся юбку, а другой придерживая соломенную шляпу.

– Ты точно с картинки, Чини, – сказал он, целуя ее руки. Стоя возле нее, он поглядел на строящийся павильон и спросил:

– Ну как, нравится? – Он описал рукой широкую дугу, но Чини и не посмотрела в ту сторону, неотрывно глядя в его глаза. Тогда он тоже поглядел на нее и сказал: – Шик, а?

– Павильон или я?

Он рассмеялся.

– Конечно, ты! Ну, куда мы пойдем? Может, выпьем кофе?

Он по-прежнему не говорил о главном, и это глубоко обижало ее, болью отзываясь в сердце. По городу ходили слухи, что он вот-вот уедет, ибо ему грозит высылка из страны в двухнедельный срок. Об этом ей стало известно от людей, осведомленных о намерении генерал-губернатора выслать его «в интересах общественного порядка». И вот он об этом ни словом не обмолвился. Да и хочет ли он на самом деле жениться на ней? Неужели она отказалась от всего ради иллюзии?

Стойка кафе была уставлена автоматами «эспрессо». Она попыталась представить себе, каким бы выглядело это кафе, сейчас заполненное стилягами и битниками, если б в нем собрались лагосские проходимцы; теперь их и не узнать – обзавелись шикарными машинами… ловкачи-приспособленцы, готовые по первому же знаку любого разгневанного политикана жестоко избить человека, но тотчас же переметнуться на сторону жертвы, предложи она им чуть большее вознаграждение. Живя в Челси и ночи напролет готовясь к экзаменам, она не раз вспоминала этих типов. Теперь ее мечта сбылась: она секретарь-машинистка, одна из лучших в конторе. Ей доверяют самые секретные материалы. А она, надо же, влюбилась в этого француза, который вот-вот покинет страну.

– Ну, как тебе Независимость, Чини?

– Независимость хороша для тех, кто свободен! – Он ничего не ответил, только улыбнулся, и она продолжала: – Для них это и Единство, и Верность, и всякое такое!

– Я люблю Нигерию. Вы, нигерийцы, самые здравые из африканцев.

– Когда доходит до главного, когда африканцы противостоят белым, все они – одна семья.

– Ты хочешь сказать, что я чужак?

Она положила ногу на ногу. В глазах Франсуа вспыхнул огонек желания. У Чини такие красивые ноги. Юбка Чини падала двумя полами, скрепленными в пяти дюймах ниже талии красивыми пуговицами.

– На тебя опять нашло, Чини.

Помешав ложечкой кофе, она поднесла чашку к губам и неосторожным движением пролила кофе на платье. Франсуа подскочил к ней с платком в руках. Промокнув платком мокрые места на юбке и кофточке, он тщательно вытер пятно с левой стороны у воротничка.

День для Чини был испорчен. Она поднялась со стула. Он взял ее за руку.

– Извини, что так получилось, Чини.

– Ты тут ни при чем. Я сама виновата. Настроение такое, хоть плачь.

И она пошла. Она шла, высоко подняв голову, покачивая бедрами, с ожесточением постукивая каблуками. Вслед ей из окон машин неслись призывные крики, но ей никто не нужен, потому что у нее своя машина. У Франсуа тоже своя машина, но ей никто не нужен, потому что никто не понимает, каково это – испытать любовь, у которой нет будущего, каково это – вынести осуждение своего народа, особенно в тот момент, когда ты с таким трудом добилась наконец всего, чего хотела.

«Я не люблю его… Я люблю его… По ведь он француз… Ах, неважно… Нет, важно… До получения Независимости это было совершенно неважно. Но теперь, теперь мы другие. Я должна остаться на родине, должна работать и строить новую жизнь…»

Чини шла не останавливаясь. Два миллиона людей в Лагосе, и все норовят попасть поближе к мосту. Но ей казалось, она одна на всем белом свете, ибо что знала она о них?

Она вдруг вспомнила, что в город на торжества по случаю Независимости собиралась приехать мать, а от нее до сих пор ни слуху ни духу. Может, она все же еще приедет. А вдруг что-нибудь случилось?

Самое лучшее – рассказать ей все начистоту. Одно она знала теперь точно: независимая Нигерия – это уже не колониальная Нигерия. Да. И положение женщин в мире теперь иное. И все равно, черные или белые, желтые или красные, все они, заслышав зов любви, отзываются на него одинаково.

Но почему же, почему полюбила она француза?

Не далее как сегодня между ней и Франсуа разгорелся спор.

– Нигерийские девушки не понимают, что такое любовь.

– Что же это такое, Франсуа? Я хочу понять.

– Это не так-то легко объяснить.

Его глаза были устремлены на океан. Она тоже смотрела на океан, но ничего не видела.

– Это не так-то легко объяснить. – Он курил сигарету. – Понимаешь, любовь – всепоглощающая страсть, любовь – это сугубо личные отношения двоих.

– Так ее понимают в Европе. В Африке же любовь выходит за рамки только личных отношений. Моя любовь – это дело всех и каждого. Она затрагивает мою мать и родственников моей матери. Мой отец умер, но о моей любви вправе знать мой дядя и его семья. Я ведь родилась и выросла среди них. Постарайся понять это. Ты же склонен все приписать слабости моего характера.

– Голос Нигерии в сердце твоем, – сказал он, силясь улыбнуться.

Он каждый раз теперь ее так поддразнивал, стоило ей выйти из себя. Голос Нигерии в сердце твоем. Он придумал это выражение сразу после Независимости.

– Теперь-то вы, нигерийцы, поймете разницу; одно дело чувствовать себя под защитой и покровительством, другое – полагаться только на себя. Теперь вы всегда – и в личной жизни, и в общественной – будете стоять перед выбором: я или Нигерия. И всегда, Чини, всегда голос Нигерии будет в наших сердцах. Нигерия – часть каждого из вас. Ну что ж! Если ты прислушаешься к своему сердцу, ты будешь знать, как тебе поступить. Но вряд ли ты поступишь так же, если прислушаешься к зову Нигерии.

– Не надоело тебе дразнить меня?

– Ну не буду, не буду, о моя королева красоты. – Он поцеловал ее.

– Ты несправедлив, Франсуа.

– А ты была бы справедлива, если б тебе пришлось покинуть страну, которую ты любишь, а у твоей любимой не хватает воли принять решение?

– Но я люблю тебя, Франсуа.

– Значит, уедешь со мной?

– Все не так просто. Мне дорога сегодняшняя Нигерия, но я твердо знаю одно: я люблю тебя и наши судьбы непостижимыми путями связаны воедино.

– Что же делать? – спросил он упавшим голосом.

Лицо его исказила болезненная гримаса. Обернувшись к ней, он страстно прижал ее к своей груди. Чини закрыла глаза и ощутила, как он жадно припал к ее губам.

– Женщина, отлитая из бронзы, женщина, чья кровь горяча, как кровь дикого животного. Я вдыхаю твой запах, я чувствую в своей крови твой огонь. Вез тебя душа моя умрет.

Могла ли она устоять перед таким пылким проявлением чувств?

В Лагосе царило веселье и оживление. По улицам сновали автобусы. Из здания городской больницы высыпали стайки медицинских сестер и устремились к остановкам на Приморской набережной, прямо напротив сверкающего в лучах солнца муниципалитета. Дав протяжный гудок, медленно потащился к промышленному району Апапа паром, увозя на своем борту рабочих.