Текст книги "Современная африканская новелла"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

– Четыреста… пятьсот… шестьсот! – Джон начал спокойно, но теперь его голос дрожал. Отчаяние затопило его. Понимал ли он, о чем говорит? Он говорил быстро, не переводя дыхания, он спешил сказать. Цифры быстро сменяли друг друга – девять тысяч… десять… двадцать тысяч… Он потерял разум. В темноте он подскочил к Вамуху, положил ей руку на плечи и продолжал свистящим шепотом называть числа. Где-то внутри поднимался и не отпускал страх, жуткий ужас перед отцом, перед людьми в деревне. Этот страх слепил его разум. Он начал свирепо трясти девушку, а услужливый разум шептал ему, что он ласкает ее. Да, он совсем не в себе… Сумма дошла до пятидесяти тысяч шиллингов и все время увеличивалась. Вамуху была в ужасе. Она вырвалась из его объятий, объятий сумасшедшего и образованного сына фанатика, и побежала. Он помчался следом, удерживая ее и взывая к ней всеми ласковыми словами. И в то же время он тряс ее, тряс изо всех сил. И пытался тут же обнять ее, прижать к себе… Она вдруг вскрикнула и упала на землю. Он в растерянности оцепенел, потом наклонился над ней.

Через минуту, поднявшись, он весь дрожал, как лист дерева под порывами ветра…

Завтра все узнают, что он породил и он убил…

Леонард КИБЕРА
(Кения)

ЧУЖОЙ

Перевод с английского И. Архангельской

Он как с неба свалился, появился неведомо откуда. Никто не знал, надолго ли он к нам и куда эта подозрительная личность направится дальше, если вообще решит отсюда убраться. Вот так он и явился, нежданно-негаданно. Одно было известно, что он без всяких церемоний разбил свою палатку в самом что ни на есть центре нашего селения. Наверно, он был из тех, что не любят долгих объяснений, пробурчат что-то себе под нос, и все тут.

Да, уж обходительностью он не отличался.

Пришлось нам изгнать этого человека. Не могли мы ни племени его определить, ни роду. Не могли пришпилить к нему никакой опознавательный знак. У этого гордеца даже удостоверения личности не было, и все это ему сошло с рук. А времена тогда были тяжкие – чрезвычайное положение, без документов шагу не шагнуть. На каждом доме был номер, и все жители обязаны были иметь при себе голубое удостоверение, которое бы они с превеликим удовольствием выбросили, да только не решались, потому что с удостоверением человек как-никак все же гулял на свободе, а окажись он без удостоверения, его бы немедленно арестовали, а дальше уж все зависело от охранников: в плохом они настроении или в хорошем, понравится он им или не понравится. От этого зависело, отпустят его или отправят в концлагерь в Маньяни. Конечно, он мог и откупиться или поговорить с ними по-английски, только говорить надо было очень осторожно, как бы охранники не подумали, что человек этот хвалится своей образованностью. Не дай бог их раздразнить – тогда они совсем зверели. С ружьем Ее Величества в руке охранник был неумолим, и черное лицо редко взывало к его добрым чувствам. Дело еще более осложнялось, если ты был не здешний. Потому что, если ты местный, тогда хоть можно успеть шепнуть на ухо охраннику номер твоего дома или чье-то имя. Можно было и приврать (тут уж было не до щепетильности!), и попытаться обмануть охранника, в конце концов тот мог оказаться новичком и не знать всех и каждого.

Они словно подернуты дымкой в моей памяти – эти давние дни. Однажды воскресным утром черный мрак, как туча, опустился вдруг на наши старые дома: вождь приказал, чтобы все мужчины, женщины и дети собрались у сторожевого поста. «Именем моего друга окружного начальника Робинсона, – сказал вождь, – именем комиссара провинции, именем Закона, Справедливости и Порядка, именем правительства Ее Величества – а оно, как известно, шутить не любит, – именем бог-знает-кого-еще объявляю, что все мы ровно через пять недель, ни днем позже, должны освободить свои дома. Мы построим на склонах холма большую деревню, и это будет стратегическая точка, чтобы правительству удобнее было бросать бомбы, если вы будете плохо себя вести. К тому же, – продолжал вождь, – тогда мы будем надежно отгорожены друг от друга и от партизан мау-мау и нечего нам будет беспокоиться. И вообще о нас позаботятся, и мы будем жить на прямых улицах, а дома будут земляные или деревянные, с тростниковой крышей или железной, в зависимости от того, богат хозяин или нет, или от того, кто кого грабил все эти годы».

Размахивая длинным листом, он затопал ногами и поклялся, что приказ этот подписан лично комиссаром округа. Мы, дети, сидели впереди, у самого помоста, на котором стоял вождь, а взрослые, подобно овцам Христовым, толпились позади. Я разглядел жирные черные каракули – они вились внизу длинного листа, как вьется на картинке дым от ковбойского пистолета; вождь поклялся, что это подпись самого окружного начальника Робинсона (не стоять мне на этом месте, если это не так, сказал он). Но если кто решил, что это и есть весь приказ, то здорово ошибся. Потому что, кроме того, там еще говорилось, что каждый день без пяти шесть полицейская сирена будет возвещать в новой деревне комендантский час, а пять минут седьмого охранники имеют право стрелять в первого, кто попадется на глаза. Стрелять, как в собаку. Что же касается собак, то нам давалось три недели сроку. За это время мы обязаны были удавить всех наших собак, которых почему-то заподозрили в том, что они обязательно загадят нашу новую чистенькую деревню и укусят нашего окружного начальника Робинсона. «Моего лучшего Друга», – сказал нам вождь. Будто собаки только о том и думали. (Если мы не забьем их камнями до смерти, сказал он, охранники будут хватать каждую бродячую собаку, отвозить в поле и практиковаться на ней в стрельбе по мишени, после чего хозяину собаки придется захоронить труп и уплатить по пяти шиллингов за каждую израсходованную пулю.)

«Не повезло и тем, кто держит коров и коз, – продолжал вождь. – За пять недель все мясо не съешь. А потому, – сказал вождь, – надо оставить животных на старых дворах и пусть их разворуют террористы или охрана – все равно кто. Впрочем, если кто-то хочет иметь молоко, можно взять пару коров с собой на свой новый участок в одну восьмую акра. Кроме того, никто не запрещает нам держать кур, только пусть они не шляются где попало». (Про кур он мог и не говорить. Всем было известно, что он частенько наведывается кое в какие дома, чтобы в отсутствие мужей полапать их хозяек – благодаря чему те освобождались от принудительных общественных работ, – а заодно и прихватить с собой парочку кур. Он был большим любителем курочек, наш вождь, как, впрочем, и его «друг» – окружной начальник Робинсон, которому он то и дело преподносил в подарок корзинку яиц.)

Зачитав бумагу, вождь призвал нашего священника и приказал ему начать молитву.

Вот так спустя пять недель мы переселились на чистые улицы. Некоторые успели обмазать глиной стены и ночью уже спокойно спали. В других домишках недоструганные опорные столбы торчали в разные стороны, словно задранные ноги. Наверное, правило «стрелять в первого, кто попадется на глаза», сначала не действовало, во всяком случае поначалу, потому что и после шести часов семьи собирались у очагов под открытым небом. Случалось, какой-нибудь охранник погонится за бродячим псом и вдруг потянет носом, да и сам забредет к очагу, откуда запахло едой повкуснее.

Вообще-то крыша и все прочее могли подождать – главным был номер дома. Перво-наперво надо было навесить дверь и скорее звать правительственного живописца, чтобы тот вывел на ней четкий номер, поскольку этот номер завершал ряд опознавательных знаков хозяина. Без этих номеров жизнь наших отцов ничего бы не стоила, они бы, пожалуй, просто не существовали.

«Джорэм Нгайги? Номер дома? Номер удостоверения личности? Сколько жен? Сколько детей? Других иждивенцев? На лояльность какой раз присягаешь, небось седьмой? Сколько раз судился? Сколько на тебя потратили пуль?..»

И вот, когда на всех домах уже были выведены номера, он и явился. Ни с того ни с сего и неизвестно откуда.

Чужака открыл я, эта честь принадлежит мне по праву. В то субботнее утро я проснулся часов в шесть. Именно в это время кончался комендантский час, и до шести утра моя старшая сестрица Вэнгеси не решалась меня куда-нибудь посылать. Все в доме еще спали; я слышал, как храпит отец. Через щели в стене в комнату вползал рассвет, и я сел, ловя ладошкой солнечный луч.

«Пора! Пора!» Это моя распрекрасная сестрица Вэнгеси. Она учительствовала в начальной школе и все связанные с этим хлопоты делила со мной, да еще и награждала меня шлепками наравне с другими провинившимися, вовсе не считаясь с кровным родством. В то утро она ворвалась ко мне в комнату и сказала: «Вставай, лентяй! Сбегай и купи мне мыло. Мое обычное».

Эти слова «мое обычное» приводили меня в бешенство. Имелось в виду туалетное мыло «Люкс», Вэнгеси употребляла его с тех пор, как его расхвалили несколько известных красавиц, в том числе девять из десяти крупнейших кинозвезд.

Я отворил окошко. День был все-таки какой-то странный – я никак не мог приспособиться к новой жизни. Но солнышко ласково пригревало, как и в прежние времена, и легкий ветерок трепал полы моей просторной рубахи. (Хоть я уже и удостоился пары шортов, я считал, что надевать их нужно только в школу и в каких-то особых случаях. Да и Вэнгеси здорово надоела мне с этими шортами, лучше бы не твердила мне про них каждый день.) В прежние времена по субботам мы, ребятишки, играли или пасли скот в долине. Но теперь страх родителей перекинулся и на нас. В долине то и дело слышались ружейные выстрелы, раньше мы на них не обращали внимания, но теперь, когда люди гибли один за другим, эта пальба мало способствовала нашим играм. Все сидели по домам, побаиваясь других детей и в особенности их родителей и избегая незнакомцев. Мы очень рано созрели для недоверия.

Я вышел из дому и по знаменитой государственной дороге отправился к лавке. Особенно я не спешил – красавицы могут подождать. Я не очень понимал свою сестрицу Вэнгеси. Моя мать, умершая при моем рождении, покорила сердце моего отца примерно такой пословицей: «Прекрасное лицо лишь тогда прекрасно, если украшает прекрасную душу». Наверно, матушка ее не сама придумала, эту пословицу, и, пока я шел к лавке, она вертелась у меня в голове, как одно из тех надоевших всем поучений, которыми пичкал нас учитель в воскресной школе. Однако мой отец (бог наградил его двумя стоящими выкупа дочерьми, если не считать еще одного ничего не стоящего сына), мой отец был просто потрясен этой мудростью. Он вдалбливал ее моим прекрасным сестрицам. Ваша мать, – увещевал он их, – была раскрасавица, потому что она была и умница, и добрейшая душа. И ни к чему ей были все эти женские журналы и модные сорта мыла. Но Вэнгеси читала женский журнал. Она явно не хотела быть похожей на нашу матушку, которую мне даже не пришлось увидеть и в чьей смерти она, конечно, винила меня. У меня было такое чувство, что мы бережем нашу прекрасную Вэнгеси для какого-то образованного молодого человека, только выкупа с этого чисто выбритого молодчика мы все равно не получим. В лучшем случае отделается какой-нибудь ерундой.

Одним из таких молодчиков был наш деревенский священник собственной персоной. Он же владелец лавки, куда я сейчас держал путь. Ну что бы ему стоило задобрить меня, угостить печеньем или конфетой, чтобы я замолвил за него словечко Вэнгеси? Какое там! Он трясся над своими пенсами, как настоящий лавочник. А может, он меня нарочно не задабривал, догадываясь, что я этого жду. Он-то отлично знал, что Вэнгеси на него даже смотреть не хочет и пользы от меня не будет. По воскресеньям он произносил перед нами пламенные проповеди, а по будням вел тайные переговоры с нашим вождем насчет моей сестрицы – отец про это проведал. Замысел был такой: запугать сестрицу, сказать, что отца за что-нибудь арестуют, если она не согласится пойти за священника. Можно было и не обвинять в чем-то его лично, потому что племя кикуйю было уже виновно во всех смертных грехах: в клятвенных церемониях, укрывании партизан, подстрекательстве к забастовкам, подделке документов, в том, что оно съело всех до единого пропавших охранников, в производстве оружия и тому подобном. Дело было лишь за тем, чтобы предъявить любое из этих обвинений какому-нибудь наглецу, который посмеет высунуть нос в комендантский час или не явиться на общественные работы. В ту пору «строгой организации», когда все в нашей жизни было пронумеровано, а главным богом стало ружье, никто не знал, какое именно обвинение вздумают ему предъявить в данный момент. Обвинение могло оказаться столь же нелепым и смехотворным, сколь и трагичным. Мой отец не стал дожидаться, когда его призовут к ответу. Он считал, что надо первому натягивать тетиву; сплетников только припугни – они сразу пойдут на попятный. Один развесит уши да слушает всякую чушь, а там, глядишь, его схватят да замучают, или террористы явятся за его головой; а другой рискует и дает яростный отпор, как мой отец. Потому что он был горячий человек, мой старик. По праву уважаемого в селении человека он пригласил священника вместе с вождем к нам в гости – это чтобы с ними не было охраны, – и тут он сказал молодому ухажеру, чтобы тот, так сказать, сошел с кафедры и выложил всю правду. Делать было нечего – разговор пошел начистоту. Вождь попросил стакан воды. Отец ответил ему, чтобы он попил из речки. Однако вождь сделал еще одну попытку и сказал что-то красивое, подобающее случаю: что, мол, его преподобие «боготворит следы ее ног». Зато отцу не нравились следы, которые его преподобие оставлял на земле. Отец считался «добрым христианином» – потому его вождь и уважал, – но на самом деле глубоко презирал и церковь и власти. Частенько он говорил – тихонечко говорил, потому что у стен тоже были уши, – что лучшего лавочника, чем наш священник, не сыщешь во всей округе. Друзей у отца в ту пору не было: одних разогнали власти и террористы, другие, видно, перестали нам доверять, только никто к нам не приходил. Верно, поэтому, когда я немного подрос, отец стал во мне искать собеседника. Он то и дело обрушивал проклятия на «лицемерную церковь» и на белых солдат, которые «именем правительства» насилуют дочерей нашей земли; и на бессильных сынов этой земли, которые, как утверждал он, совсем потеряли рассудок и, точно банда пресытившихся садистов, истребляют своих собственных соплеменников. А мне все казалось, что и мы с ним тоже в каком-то лицемерном заговоре: ну, какое же мы имели право считать себя лучше других? Однако отцу я никогда не возражал. Зато тогда мне было смешно, потому что священник взывал к нему как к доброму христианину, такому же, как он сам. Но отец нанес последний удар, прочитав им короткую проповедь о морали и отослав священника к соответствующей главе Библии. А потом затопал ногами и до смерти их напугал.

Священник Канья цитировал Библию часто и каким-то странным манером: одна цитата у него всегда противоречила другой. Все зависело от того, какой свой поступок он хотел в том или другом случае пояснить. Насколько я помню, прозрение посетило его лишь один раз, когда он сказал, что о душе человеческой ничего в точности не известно, ибо Иисус говорил иносказательно, притчами, а Ветхий завет – это завет евреев, написанный евреями и для евреев, и незачем его вспоминать. Я ему не доверял.

Теперь я шел к его лавочке, сбивая босыми ногами росу в придорожной траве. Какой-то бродячий, но ухитрившийся выжить пес выбежал спозаранку на дорогу и затявкал на меня, а потом побежал вслед за мной. Если не считать нескольких рабочих, спешивших на автобус до Найроби, больше я не встретил ни души. В этот ранний час в деревне царил покой. Но, подойдя к лавке Канья – она стояла в самом центре, под боком у сторожевой вышки, – я замер как вкопанный: напротив, на другой стороне улицы, стояла старая армейская палатка. Похоже, хозяин очень спешил, когда ее ставил: может, дело было ночью, и он не видел, что вокруг, а может, ему очень хотелось спать. Одинокая и неприкаянная палатка подрагивала под прохладным ветерком. Пес залаял, я сказал ему «Джимми», и, презрев формальности, он побежал за мной: похоже, это имя его вполне устроило и тем самым он выразил свою благодарность. Мы поскорей отошли от палатки. Не известно еще, что за тип тут расположился, не навлек бы он новые беды на нашу деревню. Хорошо бы ему объяснить, что у нас их и так достаточно.

Мы с Джимми вошли в лавку.

– Туалетное мыло «Люкс», – сказал я.

За прилавком дремал Мванги, младший брат преподобного Канья, ужасный зазнайка. Он был мой ровесник, но не снимал шорты круглый день, наверно, чтобы произвести на нас впечатление. Мванги встрепенулся, однако, увидев, что это всего лишь мы с Джимми, вытащил из-под прилавка толстенную книгу в яркой обложке и углубился в нее. Я пожелал молодому академику доброго здоровья и повторил, что мне нужно мыло, такое же, как всегда.

– Очень советую прочесть, – сказал «академик». – Просто не оторвешься! – Он залился смехом.

Но пока я успел ему высказать свое мнение об академиках, уткнувшихся спозаранку в субботу в книги, из-за занавески, отделяющей лавку от комнат, появился собственной персоной преподобный Канья. Денег он у меня не попросил, потому что мой отец аккуратно оплачивал счета в конце месяца.

– Шестьдесят пять шиллингов и девяносто два цента за этот месяц, – сказал преподобный. «Академик» записал цифру в конторскую книгу.

– Девять из десяти кинозвезд… – сказал он.

Это уже было свинство.

– Эх ты, образованный! – сказал я.

Джимми залаял.

– Ш-ш-ш… – зашикал святой отец, выпроваживая меня вон.

И снова я остановился у армейской палатки. Ни один уважающий себя военный не разобьет палатку так неряшливо. Я подошел поближе и заглянул внутрь. Джимми опять залаял и тоже заглянул. И тут какой-то темный ворох вскочил с земли и на Джимми замахнулась рука с молотком. Пес залился бешеным лаем.

Затем из палатки совершенно спокойно вышел старик – сутулый и здорово оборванный, и когда он бросил взгляд на нас с Джимми, мне показалось, что он смотрит куда-то в пространство позади нас, как будто бы нам и не стоило уделять ни малейшего внимания. Он вынес низкий табурет и на минуту присел на него, сложив руки на коленях и устремив взгляд на ровную полосу государственной дороги, уходившей за линию горизонта. Потом он опять скрылся в палатке, но тут же появился снова с ящиком инструментов и грязным мешком в руках.

Приподняв мешок за углы, он тряхнул его, и на землю с шумом посыпались туфли и башмаки всех размеров и фасонов. Целая гора старья, которая только и годилась на то, чтобы ее сжечь. Я стоял как зачарованный. Но старик и не думал ничего сжигать. «Я всего лишь сапожник, мое дело чинить», – будто сказал он мне взглядом. Он приладил башмак на колодку, старую и щербатую, но, как видно, еще на что-то годную и готовую подставить себя еще под одну драную подметку. Потом он взял молоток и мерными ударами начал вгонять в каблук гвозди. Эти удары, словно выстрелы из ружья с глушителем, достигли непогрешимых дверей лавки священника и извлекли из ее недр юного академика.

Мванги пришел в ужас. Он немедленно удалился обратно и вывел преподобного Канья. Канья был шокирован.

Но сапожник бросил на Канья безразличный взгляд – то ли на него посмотрел, то ли куда-то за горизонт – и вогнал в каблук очередной гвоздь. Затем он обвел глазами наши ноги и покачал головой. Ясно было, что его дело – башмаки. Он не сказал ни единого слова. И еще раз посмотрел на мои босые ноги. Их почти и видно не было из-под американской солдатской рубашки. Между пальцами, нелепо торчавшими из-под рубахи, кое-где застряли травинки. Я впервые обратил внимание на свои ноги. Особенно уродливым показался мне большой палец с обломанным ногтем на правой, более сильной ноге. Сапожник еще раз покачал головой. Юный «академик» щелкнул каблуками своих новеньких ботинок и подтянул ремень на шортах. Пряжка звякнула. Он перегнул свою книгу пополам, чтобы показать, сколько он сумел прочесть за пять минут – с тех пор как я ушел.

– Кто такой? – грозно спросил молодой священник и затопал своими начищенными башмаками.

Сапожник вбил еще один гвоздь. Теперь уже всем стало ясно, что он чужак, никому неведомый и незваный. А в ту пору никто не мог пойти, куда захочет, или поселиться в другой деревне, например в нашей, не предъявив при этом удостоверения личности. Это было бы неслыханной дерзостью. Каждый обязан был иметь опознавательный знак и немедленно назвать своих родственников или хоть какое-то имя.

Священник был вне себя. Как посмел этот оборванец, этот наглец разбить палатку в самом центре его участка? Он, преподобный Канья, всем известный в селении молодой священник, сумеет призвать к порядку незваного гостя.

– Злой дух! – сказал он и удалился.

– Ковбой не стал бы с ним церемониться, – сказал «академик» и зашагал к сторожевой башне вслед за своим старшим братом.

Я стоял в полном удивлении. Сапожник заговорщически мне подмигнул и ткнул молотком вслед удалявшимся ногам братьев. Тропинка была здорово разбита, и те прыгали с кочки на кочку в своих начищенных башмаках. Я чуть удержался от смеха. Джимми улегся подле сапожника, будто его старый друг. Я глядел на них обоих в ласковых лучах солнца. Что-то в нем есть, в этом незнакомце, думал я, а священник и ковбой этого не понимают, для них он нарушитель границ, и только. Он опять на меня взглянул и что-то промычал. И тут я понял, что он немой.

Охранник явился незамедлительно – с полицейской дубинкой в руке, в отутюженных шортах, которые топорщились тугими складками. Он то и дело поглаживал одну-единственную нашивку на своем левом рукаве, так что сразу всем стало ясно, что она ему только что пожалована. На сапожника он смотрел зверем.

– Встать! – гаркнул он для начала. – Где твое удостоверение личности?

Сапожник вбил еще гвоздь.

– Эй ты! Не слышишь, что ли? – сказал преподобный Канья.

Еще один гвоздь. В ответ раздавался только мерный стук молотка. Где-то вдалеке прокукарекал запоздалый петух, и жители деревни растворили окошки своих домишек, приветствуя новый день. А здесь раздраженно шаркали три пары ног.

– Что-то здесь нечисто! – Это изрекает святой отец.

«Академик» в мгновение ока прочитывает еще одну страницу и с громким стуком захлопывает книгу.

В конце концов охранник заявляет:

– Пойду-ка я за вождем.

Дело осложняется.

– А что такое? – недоумевает святой отец, который надеялся, что охранник сам справится с нарушителем.

Сторожевой пост у нас был на самой окраине, за деревней. Строили его общими усилиями наших отцов и матерей, в принудительном порядке. Вокруг глубокий ров, а в нем колючая проволока и острые деревянные колья, чтобы проткнуть каждого мау-мау, который задумает сыграть злую шутку. А за рвом, на страх врагам, – разбитые бутылки, гвозди, кости, башмаки, ножи, велосипедные рамы, рулевые колеса, консервные банки. Здесь жил вождь и восемьдесят охранников – его развеселая свита. Сюда они таскали чужих жен и чужих кур. Ясно, поскольку им надлежало защищать нас, им надо было хорошо защититься самим. Только мау-мау почему-то считали, что не успеет стемнеть, как охранники и сами становятся курами и ничуть не уступают местной полиции, которая взяла за привычку удирать сломя голову, как только на нее нападут, предоставляя грязную работу солдатам Королевского африканского полка.

В одну из веселых ночей «террористы» забросали заградительный ров банками с горючим. Неприступный ров запылал, и конец бы тут и всей нашей охране, если бы на выручку не прибыли королевские солдаты. Двадцать охранников погибло, но вождь уцелел и впервые в жизни поднялся в воздух на правительственном вертолете.

Сопровождаемый преподобным Канья, он сбросил аккуратные красные листовочки и через рупор пообещал нам ввести расправу без суда, а молодой священник сказал: «Помолимся о душах погибших!»

Это было средь бела дня, и мы немножко успокоились, увидев, что вертолет полетел дальше обещать то же самое другим деревням, где, может быть, укрывались мятежники. Но не успел глас небесный затихнуть вдали, как снова вернулся и стал вдалбливать нам то, что мы частенько слышали из наземных источников. Мы стояли, обратив взоры к небесам, словно в молитве. Да мы и вправду молились, поскольку знали, что положение о наказании без суда уже представлялось на рассмотрение Ее Величества и было вполне реальной угрозой. Нам показалось, что, когда священник говорит: «Помолимся, братья мои», в это самое время наш вождь обозревает сверху окрестности, чтобы определить, у кого сколько скота. Во всяком случае, мой циник отец был абсолютно убежден, что так оно и было, потому что спустя неделю у нас пропало пятьдесят коров.

Днем охранники наводили на нас ужас. Нас, ребят, они стегали хлыстами и грозились сделать обрезание, а женщин то и дело гоняли на речку за водой. Мужчины должны были на деле доказать, почему они до сих пор еще не в лагере для интернированных, и под угрозой хлыста месили красную глину, возводя новые стены сторожевого поста. Всех нас подозревали в укрывательстве подозрительных лиц. В свою очередь мы сами подозревали друг друга в укрывательстве «террористов», стараясь обвинить в наших бедах всех на свете, кроме собственной семьи. Старые друзья при встрече только мычали да хмыкали, чтобы не сказать чего лишнего. Каждый думал лишь об одном: как бы ему не попасться в ловушку, и все старался так повернуть разговор, чтобы ему не отправиться в Маньяни строить нефтепровод. А разойдясь, каждый спешил предупредить своих детей, чтобы те не сболтнули чего лишнего ребятишкам бывшего друга.

И, только когда наши взоры обращались на чужака, все мы снова объединялись в едином благородном порыве садизма и торжествующего отмщения и вручали нарушителя границ вождю. А он нас даже никогда не поблагодарил за это. На том дело и кончалось: чужака сажали в тюрьму и таким образом убирали с глаз долой. Причина нашего единения исчезала, и мы снова разбредались по нашим отгороженным одна от другой хижинам, и может, только тогда, отряхнув пыль со своих ног, кто-то понимал, в каком грязном деле он только что участвовал. Привели человека «для дальнейшего выяснения», как будто сами его обо всем беспристрастно расспросили: привели только потому, что он не местный и среди наших домов нет номера его дома.

Так происходило и сейчас: святой отец и его ученый братец вернулись вместе с вождем.

– Моему другу начальнику Робинсону, – сказал друг окружного начальника Робинсона, – это дело не понравится.

– И мне тоже не нравится, – сказал священник. – Это мой личный участок номер десять.

Вождь приблизился к сапожнику.

– Вста-ать!

Удары молотка. И лай Джимми – значит, и он заодно с чужаком. Я, кажется, потерял мыло, но сейчас не до мыла. Еще один гулкий удар по колодке. Священник щелкает начищенными каблуками. «Академик» то кидается в лавку, где надо обслужить ранних покупателей, то застывает на пороге и заодно проглатывает еще одну главу ковбойской книжки. В конце концов сапожник оглядывается вокруг, останавливает взгляд на огромных башмачищах вождя и качает головой. Я тоже смотрю на башмаки вождя. Мы все смотрим на башмаки вождя. Друг окружного начальника Робинсона смущается, потом начинает злиться. Его башмачищи здорово потрепаны: подметка с внешней стороны отошла от верха, левый каблук стоптался до самого основания. Сапожник снова качает головой, осуждая столь неразумный и как бы кривобокий подход к дорогам жизни нашей. Вождь бросает взгляд вокруг и с важным видом поправляет шляпу, словно хочет уверить нас, что он сам знает, как ему ходить. Ровный звонкий постук молотка. И вдруг на спину сапожника обрушивается удар хлыста. Звук, который он издает, испугом рассекает мирное утро – то ли это крик униженного человека, то ли жалобный стон придушенного пса. Придя в себя, он швыряет в вождя молоток. А тот, спрятавшись за двумя охранниками, толкает их вперед и кричит: «Арестовать его! Арестовать!» Один из охранников прыгает вперед, чтобы арестовать сапожника, но тот выкручивает ему руку за спину и швыряет его на груду нечиненых башмаков. «Арестовать его! Арестовать!» Теперь очередь второго стражника. Но незваный старик, который, видно, не зря столько лет колотил молотком, похоже, озадачил их своей силой, и второй стражник в нерешительности. Раскинув руки, они скачут друг против друга – вправо-влево, вправо-влево, выжидая удобного момента.

До тех пор я считал, что, если так называемые взрослые разумные люди кидаются друг на друга, значит, на то есть серьезные причины, потому что драка – дело ясное, и тот, кого противник втопчет в грязь, должен пенять только на себя. Но сейчас что-то было не то. По традиции во всех фильмах (до того, как у нас ввели военное положение, нам привозили их дважды в году, и все наше селение ожидало этого события с большим нетерпением) Тарзан или Чарли Чаплин в конце концов одерживали победу, сколь значительно ни превосходил бы их противник численно. Так сказать, одной левой. Их противники (если это были противники Тарзана, они явно нуждались в туалетном мыле, а если Чаплина – все, как один, аморальные субъекты с нечистыми намерениями), можно сказать, гибли или были повергнуты еще до того, как начиналась схватка. Мы это знали наперед, и все же каждый раз после двух часов великолепных драк и жутких убийств награждали Тарзана громкими деревенскими аплодисментами, разочарованные лишь тем, что все-таки так мало убили черных дикарей. «Но это же фильм», – говорили мы.

Однако сейчас не любимец Тарзан стряхивал с дерева дикарей, и не на экране, а средь бела дня. Сапожник снова отбил атаку стражников, но всем своим видом он будто с горечью говорил, что он вовсе не герой, а самый что ни на есть обыкновенный человек. Молча принимал он восхищенные взгляды деревенских – те столпились, чтобы поддержать смельчака, поскольку это вождь, а не они открыл пришельца и тем самым лишил их привилегии «предварительного допроса». Туалетное мыло выпало у меня из рук.

Когда сапожник швырнул оземь второго и третьего стражников, я понял, что вождь пошлет за подмогой. Похоже было, что он и сам получал удовольствие, хотя и делал сердитое лицо на виду у стольких зрителей. А я гадал, что же будет со святым отцом, если придет и его очередь вступить в бой. «Арестовать! Арестовать!» Подлое это было дело. Оно напомнило мне, как подрались два моих дяди, когда еще мы жили все вместе. Не помню, из-за чего они тогда поссорились. Только они вдруг сцепились и покатились клубком по земле, а потом один схватил другого за горло и заставил его есть землю. Тот ел, кашляя и задыхаясь. Когда жены разняли их, оба кинулись в свои хижины. Нгиги – он вечно приставал к людям, видно, брал пример с правительства – выскочил с луком и отравленными стрелами в руках, а Каиру вынес дубину и щит, чтобы защититься от этого бандита. Оба тряслись от страха, но хорохорились из последних сил перед женами. Дубинка не годилась, и Каиру снова помчался в хижину. Бандит помчался за ним по пятам, но тут же пустился наутек, потому что Каиру выскочил с самодельным ружьем в руках, а его жена сказала, что он, мол, тоже не дурак, соображает что к чему. Мы, ребятишки, чуть себе ноги не переломали и не вывернули глаза, кидаясь то к одной хижине, то к другой. Но тут прибыли охранники. Каиру был отправлен в лагерь в Маньяни как закоренелый террорист, державший подпольный склад оружия. Там он умер – от «сердечного приступа», – и среди вещей, которые вернули осиротевшей семье, была пара башмаков разного цвета.