Текст книги "Сквозь предательство к тебе (СИ)"

Автор книги: Аврора Ланская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Утро началось не с лучей солнца, а с тихого щелчка дверного замка.

Я открыла глаза. В палате царил полумрак. Плотные жалюзи на окнах были опущены, отсекая этот стерильный бункер от внешнего мира.

Рядом со мной на кровати было пусто. Простыни остыли, сохранив лишь едва уловимый запах Максима – запах хвои и дорогого парфюма. Я инстинктивно потянулась рукой к его подушке, словно надеясь, что вчерашняя ночь мне не приснилась.

Ночь, когда я снова почувствовала себя живой. Ночь, когда смерть отступила перед нашей любовью.

Дверь приоткрылась шире, и в палату бесшумно вошла Вера Николаевна. На старшей медсестре был свежий хирургический костюм насыщенного синего цвета. В руках она держала медицинский лоток, накрытый стерильной салфеткой.

Ее лицо было абсолютно спокойным, сосредоточенным. Лицо профессионала перед тяжелым боем.

– Доброе утро, Оксана Николаевна, – тихо сказала она, подходя к кровати и включая приглушенный свет бра. – Как спали?

– Не знаю, – честно ответила я, садясь на постели и кутаясь в одеяло. По телу пробежала легкая дрожь. – Кажется, уснула только под утро.

– Это нормально. Мандраж перед операцией бывает у всех, даже у врачей, – Вера поставила лоток на прикроватную тумбочку. – Максим Андреевич просил вас не будить до последнего, но время подошло. У нас ровно час до начала.

Час.

Всего шестьдесят минут, и моя жизнь разделится на «до» и «после». Либо я проснусь с новой печенью и шансом на будущее, либо... об этом «либо» я запретила себе думать еще вчера.

– Что мы сейчас делаем? – мой голос прозвучал сухо, по-деловому. Профессиональная привычка брала верх над паникой.

– Стандартная премедикация. Подготовка к наркозу. И переодевание, – Вера Николаевна откинула салфетку с лотка.

Там лежали ампулы, шприцы, спиртовые салфетки и пара белых компрессионных чулок.

Я кивнула, откидывая одеяло.

– Давайте чулки. Я сама надену.

Пока я натягивала плотный, сдавливающий ноги трикотаж – обязательная профилактика тромбозов во время длительных операций, – Вера измеряла мне давление и температуру.

– Сто десять на семьдесят. Пульс девяносто. Тахикардия небольшая, но для вашего состояния это идеальные показатели, – прокомментировала она, записывая данные в карту.

Я послушно подставила руку. Медсестра ловко ввела в вену через установленный вчера катетер прозрачную жидкость. Реланиум. Буквально через минуту по телу разлилось мягкое, тяжелое тепло. Тревога, которая сжимала грудь стальными тисками с самого пробуждения, начала медленно отступать на задний план, заволакиваясь ватным туманом.

В голове чуть-чуть зашумело.

– Сейчас я помогу вам надеть операционную рубашку, и за вами приедет каталка, – голос Веры доносился словно сквозь слой воды.

Я сняла пижаму, оставшись абсолютно голой, и послушно влезла в безразмерную, завязывающуюся на спине хирургическую сорочку из тонкого хлопка.

Свободы воли больше не было. Я стала пациентом.

В коридоре послышался скрип колес. Дверь распахнулась, и двое крепких санитаров в масках закатили в палату каталку.

– Перекладываемся, Оксана Николаевна, – скомандовала Вера.

Я легла на жесткий матрас каталки. Меня тут же укрыли теплым байковым одеялом по самую грудь.

Мы выехали в коридор.

Я смотрела на проплывающие над головой яркие люминесцентные лампы. Одна. Вторая. Третья. Тихий шелест резиновых колес по идеальному линолеуму казался самым громким звуком в мире.

Мне было страшно. Несмотря на транквилизаторы, где-то глубоко внутри бился животный, первобытный ужас.

Вдруг каталка остановилась.

Прямо перед дверями операционного блока стоял Максим.

Он уже был полностью готов. Темно-зеленый хирургический костюм, на голове плотная шапочка, скрывающая темные волосы, на лице маска, спущенная на подбородок. В таком виде он выглядел настоящим божеством. Безжалостным, всесильным повелителем жизни и смерти.

Он жестом остановил санитаров и подошел ко мне вплотную.

Его серые глаза смотрели на меня с такой запредельной нежностью, что у меня перехватило дыхание.

– Как ты, родная? – его голос прозвучал тихо, только для меня.

– Плыву немного, – я попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо. – Реланиум действует.

Максим наклонился, опершись руками о края каталки.

– Руслан уже в соседней операционной. Наркоз дан. Бригада хирургов начала забор трансплантата, – доложил он так, словно мы обсуждали погоду. – Орган в идеальном состоянии. Все идет точно по плану.

– Макс... – я вытащила из-под одеяла ледяную руку.

Он тут же перехватил ее своими большими, горячими ладонями, крепко сжимая мои пальцы.

– Я боюсь, – прошептала я, глядя в его глаза. – Обещай мне... обещай, что если что-то пойдет не так, если я начну уходить, ты не будешь винить себя. Ты сделал всё. Ты подарил мне эту ночь.

Лицо Максима мгновенно потемнело. Желваки на скулах заиграли, выдавая крайнюю степень напряжения.

– Замолчи, – жестко, с нажимом приказал он. – Не смей даже думать об этом. Ты проснешься, Оксанка. И первое, что ты увидишь – это мое лицо. Я буду держать тебя за руку. Я клянусь тебе. А теперь соберись. Ты врач. Ты сильная девочка. Мы начинаем.

Он прижался губами к моему лбу. Поцелуй был долгим, обжигающим.

Затем он натянул маску на лицо, кивнул санитарам, и двери операционной распахнулись.

Меня вкатили внутрь.

В операционной было холодно. Воздух, пропущенный через мощные фильтры, пах озоном и спиртом. Прямо по центру стоял узкий хирургический стол. Над ним нависал огромный, похожий на космический корабль, купол бестеневых ламп.

Вокруг суетились люди. Все в масках, все в стерильных халатах. Только глаза.

Меня переложили с каталки на холодный, узкий стол.

– Здравствуйте, Оксана. Я Игорь, ваш анестезиолог, – надо мной склонился мужчина с добрыми, смеющимися глазами. – Сейчас мы вас немножко опутаем проводами, не пугайтесь.

Я и не пугалась. Я знала каждый их шаг.

На грудь прилепили холодные кругляши электродов ЭКГ.

На правое предплечье надели плотную манжету тонометра, которая тут же зажужжала, сдавливая руку.

На указательный палец прищепнули пульсоксиметр.

В тишине операционной раздался ровный, ритмичный писк монитора. Мой пульс. Тук... тук... тук.

Вера Николаевна подошла с другой стороны и начала обрабатывать мне шею раствором бетадина. Это было самым неприятным. Я знала, что сейчас мне будут ставить центральный венозный катетер в яремную вену. Без него такие операции не делают.

– Чуть-чуть потерпите, укольчик, – предупредил Игорь.

Игла вошла в шею. Я стиснула зубы, чувствуя тупое распирание.

Максим стоял у стерильного стола, пока медсестра надевала на него хирургический халат и защелкивала на спине завязки. Он всунул руки в перчатки с громким хлопком латекса.

Он подошел к столу и встал справа от меня. Там, где находилась моя пораженная раком печень.

– Давление сто двадцать на восемьдесят. Сатурация девяносто девять. Мы готовы к индукции, – громко доложил Игорь.

– Начинаем, – голос Максима из-под маски звучал глухо, но невероятно уверенно.

Он протянул руку в перчатке и положил ее мне на плечо.

– Я с тобой, Оксанка. До скорой встречи.

Игорь поднес к моему лицу прозрачную пластиковую маску.

– Подышите кислородом, Оксана. Глубокий вдох. Выдох.

Я послушно вдохнула прохладный, ничем не пахнущий газ.

– Ввожу пропофол, – скомандовал анестезиолог.

Я почувствовала легкое жжение в вене на руке.

– Считайте от десяти в обратном порядке, Оксана, – мягко попросил Игорь.

Я посмотрела на Максима. На его глаза, которые не отрывались от моего лица.

– Десять... – мой голос звучал уже пьяно, язык заплетался.

Потолок операционной начал медленно расплываться, теряя четкие очертания.

– Девять...

В голове зашумело громче. По телу разлилась невероятная, бетонная тяжесть. Я больше не чувствовала ни страха, ни холода стола. Только непреодолимое желание закрыть глаза и уснуть.

– Восемь... Макс...

Я уже почти соскользнула в спасительную тьму наркоза. Мои веки стали свинцовыми.

И вдруг.

Где-то далеко, словно из другого мира, раздался грохот.

Глухой, мощный удар, от которого, казалось, содрогнулись стены клиники.

Я не смогла открыть глаза, но мой угасающий мозг зафиксировал этот звук.

Второй удар. Еще громче.

А затем взвыла сирена.

Не писк медицинского монитора, а громкий, пронзительный, режущий уши вой системы безопасности. Красные проблесковые маячки на потолке операционной заморгали, заливая стерильное пространство кровавым светом.

Пип-пип-пип!

Мой пульс на мониторе резко скакнул вверх, разрывая тишину частым, паническим писком.

Сквозь пелену наркоза я услышала, как распахнулись двери операционной. Кто-то вбежал внутрь, тяжело дыша.

– Максим Андреевич! – это был голос одного из охранников. Сорванный, панический крик. – Периметр прорван! Внешние ворота снесли машинами! ОМОН! Полиция! Они уже в холле!

Я попыталась открыть глаза. Ресницы дрожали, веки казались приклеенными.

Что? Какая полиция?

ОМОН?

Но мы же в лесу. Это закрытая клиника. Никто не знал об этом месте!

Сквозь мутную пелену я увидела, как Максим резко дернулся. Его рука, лежавшая на моем плече, сжалась так сильно, что я тихонько застонала от боли.

– Остановить индукцию! – зарычал Максим голосом, от которого задрожали стекла в шкафах с медикаментами. – Отключить подачу пропофола! Немедленно!

– Но она уже засыпает! – крикнул Игорь, растерявшись от резкой смены обстановки.

– Я сказал, вырубай подачу, мать твою! – Максим одним прыжком оказался возле анестезиолога и сам вырвал шприц с белой жидкостью из помпы.

Он сорвал с моего лица кислородную маску.

– Оксанка! Оксана, открой глаза!

Я с трудом разлепила веки. Свет бестеневых ламп бил по глазам, смешиваясь с красными всполохами тревожной сигнализации. Лицо Максима нависало надо мной. Он сорвал с себя стерильную маску. Его лицо было бледным, как мрамор, а глаза горели абсолютно безумным огнем.

– Что... что происходит? – мой язык еле ворочался. Во рту пересохло.

Снаружи, за дверями операционного блока, послышались глухие удары, крики и звон разбитого стекла.

Они ломали двери. Они шли сюда.

– Кто их навел?! – рявкнул Максим охраннику, не отрывая от меня взгляда.

– Не знаем! – кричал тот, перезаряжая пистолет прямо в стерильной зоне. – Три микроавтобуса без номеров! С ними следаки! Они знают, кого ищут!

Максим стиснул зубы так, что я услышала страшный скрип.

В его глазах мелькнуло понимание. Мгновенное, убийственное озарение.

– Артем... – прошипел Максим. Имя брата прозвучало из его уст как самое грязное ругательство на свете. – Эта трусливая гнида... Он сдал меня.

Меня словно ударило током.

Артем.

Мой бывший муж. Человек, который вчера валялся в луже собственной крови, умоляя о пощаде.

Он понял, что Максим жив. Он понял, что Максим пришел за мной и что я под его защитой. И вместо того, чтобы сбежать, вместо того, чтобы попытаться договориться, эта жалкая, завистливая крыса просто побежала в полицию.

Артем знал, что Максим пять лет числится мертвым. Он знал, что Максим в федеральном розыске за старое дело о черных трансплантологах. И он сдал его. Сдал нас всех.

Ради чего? Ради мести? От страха за свою жалкую жизнь?

– Сука, – выдохнул Максим, глядя на закрытые двери операционной, за которыми уже слышался топот тяжелых армейских ботинок.

– Врача на пол! Руки за голову! – донеслось из коридора.

Это был конец.

Если полиция ворвется сюда и увидит подпольную операционную, незаконного донора в соседнем зале и Максима, который официально мертв... его застрелят на месте при попытке к бегству. Или посадят пожизненно.

А я... я просто умру здесь. От опухоли, которую теперь никто не вырежет.

– Всем слушать мою команду! – голос Максима перекрыл шум сирен и крики. Он мгновенно превратился из хирурга в полевого командира.

– Игорь, Веру в соседнюю операционную! Будите Руслана! Вводите антидоты! Быстро! Выводите его через резервный шлюз в подвал!

– Понял! – анестезиолог сорвался с места, бросая ампулы на пол.

Максим обернулся ко мне.

Его руки двигались с невероятной скоростью. Он срывал с моей груди датчики ЭКГ, отрывая их прямо с волосками кожи. Сдернул манжету тонометра.

Я лежала, как тряпичная кукла. Реланиум и первая доза пропофола превратили мои мышцы в желе. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Я могла только смотреть.

– Мы уходим, Оксанка, – тяжело дыша, сказал он, перерезая ножницами бинт, фиксирующий катетер на моей руке. – Я тебя им не отдам.

– Макс... брось меня... – прохрипела я. Слезы катились по щекам, заливая уши. – Беги один. Они... они убьют тебя.

– Я скорее сам сдохну, чем брошу тебя здесь, – прорычал он.

Он выдернул центральный катетер из моей шеи. Брызнула кровь, пачкая белоснежную хирургическую рубашку. Максим не обратил на это внимания. Он зажал место прокола марлевым тампоном, схватил с соседнего стола тяжелое хирургическое одеяло и набросил на меня.

– Открывайте полицию! Сопротивление бесполезно! – раздался усиленный мегафоном рев из коридора.

Удар!

Тяжелые бронированные двери оперблока содрогнулись от удара кувалдой.

Они были уже здесь. Буквально за стеной.

Максим просунул руки под мою спину и колени. Он поднял меня с операционного стола так легко, словно я ничего не весила. Я обвисла в его руках, прижимаясь лицом к его груди, вдыхая запах крови и антисептика.

Моя голова моталась из стороны в сторону.

– Держись за меня, – приказал он.

Он ударил ногой по неприметной панели в стене за хирургическими шкафами. Панель отъехала в сторону, открывая темный, узкий зев служебного коридора, о котором полиция явно не знала.

В ту же секунду двери операционной с оглушительным треском вылетели из петель.

– На пол! Всем лежать! Оружие на пол! – в стерильное, залитое светом помещение ворвались люди в черном камуфляже, шлемах и масках, с наведенными автоматами.

Я успела увидеть лишь мелькание черных стволов и красные точки лазерных прицелов.

Максим шагнул в темноту тайного прохода, и стена за нами бесшумно закрылась, отрезая нас от света, криков и полицейского спецназа.

Мы оказались в кромешной тьме. Пахло сыростью и бетоном.

Максим побежал.

Он несся по узкому коридору с такой скоростью, словно у него не было на руках моего обмякшего, полусонного тела. Я слышала только его тяжелое, рваное дыхание и гулкое эхо шагов.

Наркоз медленно отпускал, оставляя после себя дикую тошноту и головокружение.

Артем.

В голове пульсировало только это имя.

Он все-таки нанес свой удар. Из зависти. Из страха. От осознания собственного ничтожества. Он не смог смириться с тем, что я нашла защиту, и решил уничтожить нас обоих.

Моя операция сорвалась. Мой донор сейчас в бегах. Клиника разрушена. Максим снова вне закона.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сознание меркнет, уступая место боли.

На пути к спасению мы снова оказались на самом дне ада. Но в этот раз я была не одна. И я знала, что человек, который сейчас несет меня на руках сквозь темноту, скорее сожжет этот мир дотла, чем позволит мне умереть.

Тьма сомкнулась за нами, отрезая от ослепительного света операционной и криков спецназа.

Бетонная стена с глухим скрежетом встала на место, и звуки ломающихся дверей мгновенно превратились в приглушенный, далекий гул. Мы оказались в узком, пахнущем сыростью и плесенью тоннеле.

Максим бежал.

Я болталась в его руках, плотно завернутая в тяжелое хирургическое одеяло. Мое сознание балансировало на тонкой, опасной грани. Вколотый реланиум и первая микродоза пропофола превратили мое тело в непослушную вату. Мышцы не работали, язык прилип к небу, а перед глазами плыли цветные пятна.

Но мозг, натренированный годами работы на скорой, отчаянно цеплялся за реальность.

Я чувствовала, как по моей шее, там, откуда Максим выдернул центральный катетер, течет горячая, липкая кровь. Она пропитывала воротник моей тонкой хирургической рубашки, стекала на ключицы, пачкая руки Максима.

– Макс... – я попыталась позвать его, но из горла вырвался только жалкий, булькающий хрип.

– Молчи. Не трать силы, – тяжело дыша, бросил он на ходу.

Его шаги гулким эхом отскакивали от низких бетонных сводов. Тоннель шел под уклоном вниз. Это был старый бункер или бомбоубежище, переоборудованное под пути отхода. Максим готовился к этому. Он знал, что однажды за ним могут прийти.

Но он не знал, что предателем окажется его собственный брат.

Артем.

Эта мысль пульсировала в висках раскаленным гвоздем. Мой бывший муж, человек, которого я кормила, одевала и любила десять лет, только что подписал мне смертный приговор. Он навел полицию прямо во время операции. Из трусости. Из мелкой, грязной зависти. Чтобы Максиму не досталось то, что Артем считал своей собственностью.

Меня накрыла такая волна чистой, кристальной ненависти, что на секунду стало легче дышать. Я хотела выжить хотя бы ради того, чтобы увидеть, как Артем сгниет в тюрьме или сдохнет под забором.

Впереди забрезжил тусклый желтый свет.

Максим плечом вышиб тяжелую железную дверь, и мы вылетели в просторный подземный гараж.

Здесь пахло бензином, резиной и выхлопными газами. Посреди гаража стоял огромный, черный микроавтобус «Мерседес» с наглухо тонированными стеклами. Двигатель уже работал, издавая низкое, ровное урчание.

Задние двери фургона были распахнуты.

Возле них стояли Игорь и Вера Николаевна. Анестезиолог поддерживал под руку бледного, дезориентированного Руслана, который был одет в такую же больничную пижаму. Донора успели вывести. Слава богу.

– Быстрее! – крикнул Игорь, увидев нас. – Максим Андреевич, сюда!

Максим подбежал к машине и буквально влетел внутрь салона вместе со мной.

Внутри черный фургон оказался ничем иным, как реанимобилем класса «С». Высшего класса. Я успела заметить аппараты ИВЛ, дефибриллятор, стойки для капельниц и мониторы слежения. Все было спрятано под неприметным черным кузовом, чтобы не привлекать внимание на трассе.

Меня уложили на носилки. Жесткие, холодные носилки, застеленные одноразовой пеленкой.

– Кровь! – крикнула Вера, увидев мое залитое красным плечо. – У нее кровотечение из яремной вены!

– Зажимай! – рявкнул Максим, отстраняясь.

Его руки были по локоть в моей крови. Он посмотрел на них, и его лицо исказилось от боли и ярости.

Вера мгновенно оказалась рядом. Она прижала толстый стерильный тампон к моей шее, навалившись на него всем своим весом, чтобы передавить поврежденный сосуд. Боль пронзила меня от уха до плеча, я тихо застонала и попыталась отвернуться.

– Терпи, Оксаночка, терпи, милая, – забормотала медсестра. – У тебя факторы свертываемости на нуле, нам нельзя терять кровь.

– Игорь, подключай ее к мониторам! Руслана на откидное кресло, пристегнуть! – командовал Максим, срывая с себя перепачканный кровью хирургический халат. Он остался в одних тонких зеленых штанах и футболке.

– Кто поведет?! – крикнул анестезиолог, лихорадочно прилепляя датчики к моей груди.

– Я поведу! – Максим бросился к водительскому месту, перепрыгивая через сиденья. – Держите ее! Если давление упадет – сразу капай волювен!

Двери микроавтобуса с грохотом захлопнулись.

Мы оказались в замкнутом пространстве, освещенном резким белым светом медицинских ламп.

Рев мотора ударил по ушам. Фургон сорвался с места так резко, что меня вжало в носилки. Если бы не Вера, которая крепко держала меня за плечи, я бы просто скатилась на пол.

Машина вылетела из подземного гаража.

Сквозь шумоизоляцию пробился вой полицейских сирен. Они были где-то совсем рядом. Наверху, на территории клиники.

– Держитесь! – крикнул Максим с водительского сиденья.

Микроавтобус заложил крутой вираж. Послышался скрежет металла – видимо, мы снесли какие-то резервные ворота. Машину тряхнуло на кочках, и она на огромной скорости вырвалась на лесную дорогу.

От этой тряски в правом подреберье вспыхнула резкая, ослепительная боль.

Опухоль.

Она напомнила о себе в самый неподходящий момент. От резкого выброса адреналина и скачков давления моя больная печень просто не выдержала.

– А-а-а... – из моего горла вырвался сдавленный крик. Я согнулась, подтягивая колени к груди.

– Оксана! – Игорь склонился надо мной. – Что болит? Печень?

Я смогла только кивнуть, судорожно глотая воздух. Боль была такой силы, словно меня распиливали ржавой ножовкой по живому. Искры полетели из глаз.

Пип-пип-пип-пип!

Монитор над моей головой зашелся истеричным, непрерывным визгом.

– Давление падает! – крикнул Игорь, вглядываясь в экран. – Семьдесят на сорок! Тахикардия сто сорок! Она уходит в шок! Болевой синдром плюс кровопотеря!

– Делай что-нибудь! – донесся спереди бешеный рык Максима. Машина снова резко вильнула, объезжая какое-то препятствие, и вылетела на ровный асфальт трассы. – Вколи ей трамадол!

– Нельзя трамадол, Максим Андреевич! – возразил анестезиолог, ловко ставя мне новый катетер в вену на левой руке. – Мы не знаем, когда сможем возобновить операцию! Я собью ей всю картину! Капаю плазмозаменитель и норадреналин, чтобы поднять давление!

В вену ударила ледяная струя жидкости.

Но боль не уходила. Она становилась только сильнее, скручивая мое истощенное тело в тугой, пульсирующий комок агонии.

– Больно... – прошептала я, вцепляясь пальцами в край носилок. Ногти побелели от напряжения. – Игорь... я не могу...

– Дыши, Оксаночка, дыши, – Вера Николаевна не отпускала мою шею, продолжая давить на тампон, который уже насквозь пропитался кровью. – Максим Андреевич, мы ее теряем! Давление шестьдесят на тридцать!

Скрип тормозов.

Микроавтобус резко вильнул вправо и затормозил на обочине с такой силой, что нас всех бросило вперед.

Максим бросил руль и перемахнул в салон реанимобиля. Его лицо было бледным, искаженным от ужаса и ярости. Он отшвырнул Игоря в сторону и упал на колени перед моими носилками.

– Оксанка! Смотри на меня! Открой глаза!

Я с трудом приоткрыла тяжелые веки. Изображение двоилось. Лицо Максима то приближалось, то отдалялось, словно в плохом кино.

– Больно, Макс... – одними губами прошептала я. – Опухоль... она лопнет...

– Не лопнет. Слышишь? Я не дам! – он схватил мою ледяную руку и прижал к своим губам. – Игорь, дай ей фентанил! Микродозу! Только чтобы снять болевой шок!

– Это риск остановки дыхания! – крикнул анестезиолог.

– Я сказал, делай! Если она сейчас умрет от болевого шока, нам вообще не понадобится операционная! – рявкнул Максим, не отрывая от меня взгляда.

Игорь схватил ампулу, отломил головку и ввел препарат прямо в резинку капельницы.

Секунда. Две. Три.

Спасительное, тяжелое тепло мощной волной ударило в мозг.

Опиоид мгновенно отсек нервные окончания. Раскаленный кинжал в правом боку растворился, превратившись в тупое, далекое распирание. Я глубоко, со всхлипом вдохнула, и мое тело обмякло на носилках.

– Давление пошло вверх. Восемьдесят на пятьдесят, – выдохнул Игорь, вытирая пот со лба.

– Сатурация падает! Девяносто! – Вера указала на монитор.

– Мешок Амбу, быстро! Дыши за нее! – скомандовал Максим.

Анестезиолог прижал к моему лицу прозрачную маску с подключенным зеленым мешком и начал ритмично сжимать его, нагнетая кислород в мои слабеющие легкие.

Я чувствовала, как воздух искусственно наполняет мою грудь. Это было странное, пугающее чувство абсолютной беспомощности. Моя жизнь сейчас буквально находилась в руках этих людей.

Я перевела взгляд на Максима.

Он стоял на коленях, сжимая мою руку, и смотрел на меня так, словно пытался влить в меня свою собственную жизненную силу. Его грудь тяжело вздымалась. По виску стекала капля пота.

Мы смотрели друг на друга под визг мониторов и шипение кислорода.

В этот момент мы оба понимали, что находимся на краю пропасти. Полиция ищет нас. Клиника потеряна. У меня началось внутреннее кровотечение, и счет идет не на часы, а на минуты.

– Куда... мы... – с трудом прошептала я под маской.

– У меня есть запасной вариант, – жестко ответил Максим, поглаживая мою ледяную щеку большим пальцем. – Резервный бункер на другом конце области. Там есть свет, хирургический стол и базовые инструменты. Нам хватит.

– Это безумие, Максим Андреевич, – тихо сказал Игорь, продолжая качать мешок Амбу. – Делать резекцию печени в полевых условиях... Это самоубийство. И для донора, и для реципиента. Мы не довезем ее!

Максим медленно повернул голову к анестезиологу. Его взгляд был взглядом волка, загнанного в угол, но готового рвать глотки до последнего вздоха.

– Если мы не сделаем эту операцию сегодня, она умрет через несколько дней. Опухоль дала реакцию. Ткани рвутся. Это экстренное показание. У нас нет выбора.

Он посмотрел на Руслана, который молча сидел в углу, вжавшись в кресло.

– Ты готов? – коротко спросил Максим.

Парень, бледный как полотно, сглотнул, но кивнул.

– Я же сказал, я до конца. Делайте что нужно.

Максим снова повернулся ко мне.

– Я вырежу из тебя эту дрянь, Оксанка. Даже если мне придется оперировать тебя на капоте этой чертовой машины. Слышишь? Ты будешь жить.

Он отпустил мою руку, вскочил на ноги и снова бросился за руль.

Двигатель взревел. Микроавтобус рванул с места, вжимая нас в спинки кресел.

Максим включил спецсигналы. В тишине пустой ночной трассы раздался пронзительный, агрессивный вой сирены скорой помощи. Синие проблесковые маячки, спрятанные под решеткой радиатора, разрезали тьму.

Мы летели по встречной полосе.

Я закрыла глаза, отдаваясь действию фентанила.

В голове было удивительно пусто. Страх, паника, ненависть к Артему – все это ушло на второй план. Осталась только абсолютная, безоговорочная вера в мужчину, который сейчас сидел за рулем.

Я знала, что он не лжет.

Он скорее умрет сам, чем позволит мне закрыть глаза навсегда.

– Держись, девочка моя, держись, – шептала Вера Николаевна, меняя пропитанный кровью тампон на моей шее. – Давление стабильное. Сто на шестьдесят. Умница.

Мы ехали больше часа.

Каждая кочка на дороге отдавалась во мне глухой дрожью. Я периодически проваливалась в забытье и снова выныривала, слыша команды Игоря и ровный, спасительный писк кардиомонитора.

Наконец, машина резко сбросила скорость. Мы съехали с асфальта на какую-то грунтовую, разбитую дорогу. Ветки деревьев с громким скрежетом хлестали по бортам фургона.

– Приехали, – глухо сказал Максим, глуша мотор.

Задние двери распахнулись. В салон ворвался холодный, сырой ночной воздух.

Я открыла глаза. Мы стояли перед заброшенным, полуразрушенным зданием старого советского завода. Вокруг не было ни души. Только густой лес и непроглядная тьма.

– Каталки на выход! Быстро! – скомандовал Максим, выпрыгивая на землю. – Вера, держи систему! Игорь, бери кислород!

Меня выкатили из машины.

Холодный ветер ударил в лицо, но я почти не почувствовала его. Фентанил превратил мое тело в невесомую оболочку.

Мы заехали в зияющий черным провалом дверной проем. Внутри пахло бетонной крошкой и машинным маслом. Но как только мы миновали первый коридор, Максим нажал какую-то скрытую кнопку в стене.

Тяжелая металлическая дверь с шипением отъехала в сторону.

Вспыхнул яркий, ослепительный белый свет.

Я зажмурилась.

Это действительно был бункер. Резервная, скрытая от всех глаз операционная. Меньше, чем предыдущая, без модной отделки, но здесь было всё необходимое. Бестеневые лампы, стерильные столы, аппарат ИВЛ, шкафы с инструментами.

– Перекладываем, – голос Максима звучал сухо, как щелчок кнута.

Меня перенесли на узкий, ледяной хирургический стол. Руслана уложили на соседний, в двух метрах от меня.

– Подключайте аппаратуру. Запускайте генераторы на полную мощность, – Максим подошел к раковине и начал лихорадочно намыливать руки по локоть дезинфицирующим раствором. – Игорь, давай общий наркоз. Начинаем немедленно.

Анестезиолог подошел ко мне. Его лицо над маской было мокрым от пота.

– Готова, Оксаночка? – тихо спросил он, снова прижимая маску к моему лицу. – В этот раз нас точно никто не прервет.

Я повернула голову.

Максим стоял у раковины, подняв вверх стерильные, мокрые руки. Медсестра уже накидывала на него чистый халат.

Он встретился со мной взглядом.

В его серых глазах была целая вселенная. Боль, страх, отчаяние, но больше всего – бесконечная, сокрушительная любовь.

– Я люблю тебя, – одними губами прошептала я под маской.

Он понял. Он кивнул, и его взгляд стал стальным.

– Ввожу пропофол и миорелаксанты, – громко сказал Игорь.

Ледяной огонь снова побежал по моей вене. Но в этот раз я не сопротивлялась. Я сама шагнула навстречу этой спасительной тьме, зная, что на другой стороне меня ждет он.

Мой Максим.

Свет ламп над головой вспыхнул в последний раз и погас.

Началась битва за мою жизнь.