Текст книги "Сквозь предательство к тебе (СИ)"
Автор книги: Аврора Ланская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Я сунула папку в сумку и застегнула молнию.
Все. Десять лет жизни уместились в один крошечный баул.
Я обвела взглядом комнату. Кровать, которую мы покупали вместе, долго споря о цвете обивки. Шторы, которые я шила сама, сидя ночами за старой машинкой. Все это больше не имело никакого значения. Все это было декорациями к дешевому спектаклю, в котором я играла роль удобной дуры.
Я вышла в коридор, бросила ключи на тумбочку. Мне они больше не понадобятся.
Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком, отрезая мое прошлое навсегда.
Я спустилась по лестнице, чувствуя невероятное облегчение. Сумка оттягивала плечо, но на душе стало на грамм легче. Я забрала свое. Теперь я могу спокойно ложиться на операцию, не оборачиваясь назад.
Я толкнула железную дверь подъезда и шагнула на улицу.
И тут же замерла, словно наткнувшись на невидимую стену.
– Ну здравствуй, дорогая жена.
У парадного крыльца, привалившись спиной к капоту своего сверкающего черного кроссовера, стоял Артем.
Он выглядел ужасно. Дорогая куртка помята, под глазами залегли темные тени, на подбородке пробивалась щетина. В руках он нервно крутил какую-то кожаную папку.
Его взгляд, направленный на меня, был смесью бешеной ярости и затравленного страха.
Мое сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Адреналин выбросился в кровь, заглушая остатки слабости.
– Что ты здесь делаешь? – холодно спросила я, крепче перехватывая ручку сумки.
– Жду тебя, сука, – процедил Артем, отлипая от машины и делая шаг ко мне. – Я знал, что ты припрешься за своими манатками. Ты же у нас барахольщица, ничего своего не бросишь.
Я с презрением посмотрела на него. Как я могла любить этого жалкого, истеричного человека? Как я могла делить с ним постель?
– Отойди с дороги, Артем. Мне нужно идти.
Я попыталась обойти его, чтобы выйти со двора, но он резко дернулся в сторону, преграждая мне путь.
– Стоять! – рявкнул он, хватая меня за плечо. – Мы еще не договорили!
– Убери руки! – я дернулась, вырываясь из его хватки. – Нам не о чем разговаривать. Иди к своей Настеньке. Или к мамочке.
Артем покраснел от злости. Его ноздри раздувались.
– Ты заблокировала карту! – выплюнул он мне в лицо, брызгая слюной. – Ты оставила меня без копейки! У меня кредит горит! Мне коллекторы сегодня звонили, грозились тачку отобрать!
Я не выдержала и рассмеялась. Горьким, злым смехом.
– Какая трагедия, Тема! Банкомат сломался? Бесплатная кормушка закрылась?
– Заткнись! – он в бешенстве замахнулся, но в последнюю секунду опустил руку, видимо, вспомнив, что мы стоим посреди двора. – Ты сейчас же при мне звонишь в банк и разблокируешь счет! Слышишь меня?!
– Пошел к черту, – я смотрела ему прямо в глаза, не отступая ни на миллиметр. – Это мои деньги. Моя зарплата. Я пахала за них на скорой, пока ты кувыркался с моей сестрой. Больше ты не получишь от меня ни копейки. Плати свои долги сам. Бизнесмен херов.
Его лицо исказила уродливая гримаса ненависти. Он понял, что я не блефую. Что я больше не та удобная Оксаночка, которой можно манипулировать.
– Ах так? – он нервно распахнул свою кожаную папку и вытащил оттуда стопку бумаг. – Хорошо. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Подписывай!
Он сунул бумаги мне прямо под нос.
– Что это? – брезгливо отстранилась я.
– Твой отказ от претензий! На эту квартиру и на мою машину! – Артем ткнул пальцем в строчки. – Подписывай, что ты уходишь по обоюдному согласию и ничего не требуешь! И заявление на развод!
– А если не подпишу? – я скрестила руки на груди. – Что ты сделаешь?
– Я уничтожу тебя, – прошипел он, придвигаясь вплотную. От него пахло несвежим кофе и потом. – Я подам в суд. Я оставлю тебя вообще без трусов. А еще я позвоню твоему главврачу на подстанцию. Скажу, что ты наркоманка и крадешь препараты из чемодана! Я сделаю так, что тебя уволят с волчьим билетом! Тебя ни в одну поликлинику санитаркой не возьмут!
Я слушала этот жалкий бред, и мне было даже не страшно. Мне было тошно.
Я умираю. У меня рак печени. Мне плевать на увольнение. Мне плевать на суды. Мне плевать на эту вонючую хрущевку!
– Подписывай, мразь! – Артем окончательно потерял контроль. Он схватил меня за воротник Максимовой кофты, с силой дернув на себя.
Сумка выпала из моих рук в грязную лужу.
– Отпусти меня! – крикнула я, пытаясь оттолкнуть его.
Но он был мужчиной. Он был сильнее. Он с силой впечатал меня спиной в грязную кирпичную стену дома. Затылок больно ударился о кладку, перед глазами поплыли искры. Правый бок моментально отозвался резкой, предупреждающей вспышкой боли.
– Ты подпишешь эти чертовы бумаги, и ты дашь мне денег на кредит! – орал Артем мне в лицо, тряся меня как тряпичную куклу. – Ты ничтожество! Ты пустоцвет! Ты всю жизнь будешь мне должна за то, что я тебя терпел!
Я попыталась ударить его коленом, но он перехватил мою ногу, больно выкручивая запястья.
– Больно! Пусти! – слезы отчаяния и физической боли выступили на глазах.
Я поняла, что сейчас он меня просто изобьет. Прямо здесь, средь бела дня, возле моего старого подъезда. И никто за меня не заступится.
И вдруг...
Скрип тормозов разорвал воздух так резко, что Артем вздрогнул.
Огромный, хищный черный внедорожник влетел во двор, подняв фонтан брызг из лужи. Машина затормозила так резко, что ее тяжелый кузов качнулся вперед. Бампер джипа остановился буквально в сантиметре от блестящего кроссовера Артема, чудом не раздавив его.
Артем замер, не выпуская меня из стальной хватки, и непонимающе уставился на черную тонированную машину.
Дверь внедорожника с тихим щелчком открылась.
Воздух во дворе, казалось, стал ледяным. Звук падающих капель дождя вдруг стал оглушительно громким.
Из машины вышел мужчина.
Он был в черном пальто. Высокий, широкоплечий, с прямой, как струна, спиной. Он двигался с пугающей, хищной грацией.
Максим.
Он не бежал. Он шел медленно. Но каждый его шаг отдавался ударом набата в тишине осеннего двора.
Его лицо было абсолютно бесстрастным. Только серые глаза горели таким нечеловеческим, мертвым холодом, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд палача, который идет к эшафоту.
Артем моргнул. Один раз. Второй.
Его пальцы, сжимающие мои запястья, начали медленно разжиматься.
Он смотрел на приближающегося мужчину, и я видела, как краска стремительно, за секунду, покидает его лицо, делая кожу серой, как грязный снег. Рот Артема приоткрылся, но оттуда не вырвалось ни звука.
Он не мог поверить. Его мозг отказывался принимать картинку, которую видели глаза.
Для Артема, как и для всего остального мира, его старший брат сгорел заживо в искореженной машине пять лет назад. Артем лично стоял на кладбище. Артем пил водку на поминках.
И сейчас этот мертвец шел прямо на него.
– М-макс?.. – выдавил из себя Артем. Это был не голос. Это был жалкий, задушенный писк мыши, увидевшей удава.
Его руки окончательно отпустили меня. Я сползла по стене, тяжело дыша и потирая саднящие запястья.
Максим подошел вплотную.
Немая сцена длилась ровно секунду. Секунду абсолютного, животного ужаса в глазах моего бывшего мужа. Он даже поднял дрожащую руку, словно пытаясь отогнать призрака.
Но призрак оказался более чем материальным.
Максим не сказал ни слова. Ни единого звука.
Он просто чуть отвел плечо назад и с короткой, пугающей амплитудой нанес удар.
Это был даже не замах. Это было движение поршня. Твердый, сжатый в камень кулак Максима врезался прямо в лицо Артема.
ХРУСТ.
Отвратительный, влажный хруст ломающихся хрящей и костей разнесся по двору эхом.
Артем отлетел назад так, словно его сбил грузовик. Он впечатался спиной в дверцу своего кроссовера, оставив на чистом металле кровавый след, и кулем рухнул на мокрый асфальт.
Из его сломанного носа фонтаном хлынула густая, темная кровь, заливая подбородок, куртку, руки.
– А-а-а! – завыл Артем, корчась в грязи и хватаясь за изуродованное лицо. – Мой нос! Господи, за что?!
Максим стоял над ним. Он брезгливо достал из кармана пальто белоснежный платок, вытер костяшки пальцев, испачканные кровью брата, и бросил платок прямо на лицо корчащегося Артема.
– Еще раз, – голос Максима был тихим, но он пробирал до самых костей, – еще раз ты к ней прикоснешься, ублюдок, и я сломаю тебе позвоночник.
Артем скулил, размазывая сопли и кровь по асфальту, не в силах даже поднять глаза на своего воскресшего брата. Весь его лоск, вся его спесь бизнесмена испарились, оставив только жалкое, скулящее ничтожество.
Максим даже не удостоил его вторым взглядом.
Он повернулся ко мне. Лицо его мгновенно изменилось, холод сменился заботой. Он наклонился, поднял из лужи мою грязную сумку, а затем аккуратно, бережно взял меня за локоть.
– Идти можешь? – тихо спросил он.
Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от распластанного на земле Артема.
– Поехали домой, Оксанка. Твой цирк уродов отменяется.
Максим открыл пассажирскую дверь своего джипа, помог мне забраться в теплый салон и захлопнул дверь, отсекая меня от прошлой жизни. От предательства. От унижений.
Внедорожник плавно сдал назад и выехал со двора, оставив моего некогда обожаемого мужа валяться в луже собственной крови, сжимая в руках так и не подписанные бумажки о разводе.
Я откинулась на кожаное сиденье, чувствуя, как меня начинает трясти от отходняка.
Но на моих губах, впервые за эти страшные сутки, появилась улыбка. Злая. Вымученная. Но абсолютно искренняя.
Возмездие началось. И это была только первая капля в том море крови, которое мы с Максимом собирались им устроить.
Глава 9
Черный внедорожник свернул с асфальтированной трассы на узкую, едва заметную лесную дорогу.
Дождь, наконец, прекратился, уступив место густому, молочному туману, который цеплялся за стволы высоких сосен. Мы ехали в абсолютном молчании уже больше часа. Моя рука все еще инстинктивно сжимала ручку грязной дорожной сумки, словно это был мой единственный якорь в этом сумасшедшем мире.
Перед глазами до сих пор стояло залитое кровью лицо Артема.
Мой бывший муж, человек, с которым я делила постель и строила планы на будущее, валялся в грязи, скуля от боли. И, к своему ужасу, я не чувствовала ни капли жалости. Только брезгливость. И какое-то дикое, первобытное удовлетворение от того, что справедливость начала вершиться.
Машина плавно затормозила перед высокими глухими воротами, которые буквально сливались с лесом. Никаких вывесок. Никаких опознавательных знаков. Камеры видеонаблюдения, скрытые в ветвях деревьев, бесшумно повернулись в нашу сторону.
Створки ворот разъехались, пропуская нас на закрытую территорию.
Джип остановился у неприметного двухэтажного здания из красного кирпича. Внешне оно походило на элитный загородный пансионат, но мой наметанный профессиональный взгляд сразу выхватил детали.
Широкие пандусы у скрытого заднего входа – для каталок. Мощные промышленные кондиционеры на крыше – система фильтрации и вентиляции для операционных. Тонированные окна с зеркальным напылением.
Это была не просто клиника. Это был бункер.
– Приехали, – тихо сказал Максим, заглушив двигатель. – Выходи, Оксан.
Я послушно открыла дверь. Ноги немного дрожали от слабости. Действие трамадола начинало медленно сходить на нет, и в правом боку снова зарождалось неприятное, тянущее ощущение.
Максим забрал мою сумку и повел меня внутрь.
Как только мы переступили порог, иллюзия «пансионата» исчезла. В нос ударил до боли знакомый, стерильный запах дезинфекторов, кварца и дорогих медикаментов.
Внутри все сияло идеальной белизной и хромом. Никакой регистратуры, никаких очередей. Идеальная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением дорогой аппаратуры.
Навстречу нам тут же вышла высокая женщина в безупречно чистом хирургическом костюме.
– Максим Андреевич, – она коротко кивнула, даже не удивившись его появлению. – Палата номер один готова. Оборудование проверено.
– Спасибо, Вера, – Максим повернулся ко мне. – Это Вера Николаевна, старшая медсестра. Она будет вести тебя до самой операции и в реанимации.
Вера посмотрела на меня профессиональным, цепким взглядом. Она сразу отметила мою бледность, желтизну склер и испарину на лбу.
– Добро пожаловать, Оксана Николаевна. Пройдемте со мной. Вам нужно переодеться и сдать кровь. Мы должны развернуто посмотреть вашу биохимию, коагулограмму и печеночные пробы.
Меня провели в палату, которая больше напоминала номер в пятизвездочном отеле, если бы не многофункциональная медицинская кровать и панель с выходами для кислорода в стене.
Я переоделась в выданную мне мягкую хлопковую пижаму. Вера Николаевна действовала быстро и безболезненно. Жгут, прохлада спирта, и вот уже несколько пробирок с красными крышечками наполняются моей темной кровью.
– У вас очень низкие тромбоциты, – тихо заметила медсестра, прижимая ватку к моему локтю. – Синяки легко появляются?
– Да, – хрипло ответила я. – Печень уже не синтезирует факторы свертывания как надо.
– Мы прокапаем плазму, – спокойно ответила Вера. – Максим Андреевич заказал все необходимое. Отдыхайте.
Она вышла, оставив меня одну в идеальной тишине палаты.
Я легла на кровать, глядя в белый потолок.
Мой мозг фельдшера, привыкший работать в критических ситуациях, начал холодно и безжалостно анализировать происходящее.
Это нелегальная клиника.
Здесь нет лицензий на трансплантологию.
Здесь делают то, за что сажают на всю жизнь.
Я закрыла глаза, и меня накрыла волна липкого, животного страха. Страха не за себя, а за то, во что я ввязываюсь.
Вчера, находясь под действием обезболивающих и шока от встречи с Максимом, я поверила его словам о добровольном доноре. Но сейчас, глядя на этот стерильный бункер, скрытый от всего мира, моя вера начала трещать по швам.
Трансплантация доли печени – это колоссальный риск даже в лучших мировых центрах. Это многочасовая, кровавая операция. Риск кровотечения, желчеистечения, тромбоза. Риск того, что донор просто не проснется.
Кто в здравом уме согласится добровольно лечь на стол в подпольной клинике и отдать кусок своего органа?
Даже если этот Руслан существует, даже если Максим когда-то спас ему жизнь... Долг платежом красен, это понятно. Но не ценой же собственного здоровья! А если ему заплатили? А если его заставили? А если...
От следующей мысли меня бросило в холодный пот.
А если Максим солгал мне, чтобы успокоить? Если прямо сейчас в какой-нибудь камере в подвале этого здания сидит ни в чем не повинный человек, которого разберут на запчасти ради моей жизни?
– Нет, – прошептала я вслух, резко садясь на кровати. – Нет, нет, нет.
Дверь открылась, и в палату вошел Максим. Он уже снял свое пальто и был одет в синюю хирургическую робу. В этом костюме он казался еще более властным и пугающим. Настоящий бог операционной.
Он держал в руках планшет с моими первыми результатами.
– Билирубин зашкаливает, – с порога констатировал он, не поднимая глаз. – АЛТ и АСТ тоже. Опухоль растет агрессивно, Оксан. Она сдавливает желчные протоки. Нам нужно торопиться. Я назначаю операцию на послезавтра.
Я молчала, сжимая в кулаках край белого одеяла.
Максим поднял глаза, и его взгляд мгновенно стал жестким. Он прочитал мое состояние за долю секунды.
– В чем дело? – спросил он, подходя ближе.
– Я не лягу на этот стол, – мой голос дрожал, но в нем звучал тот самый металл, который появлялся у меня только на самых тяжелых вызовах, когда приходилось строить пьяных родственников пациентов.
Максим остановился у изножья кровати. Его брови медленно поползли вверх.
– Оксан, мы это уже обсуждали. У тебя нет выбора.
– Выбор есть всегда! – я сорвалась на крик, чувствуя, как внутри все дрожит от напряжения. – Максим, я врач! Я давала клятву! Я десять лет вытаскивала людей с того света на грязных улицах! Я не могу, просто физически не могу стать причиной чьей-то смерти!
– Никто не умрет, – он начал закипать. Желваки на его скулах заиграли. – Я же сказал тебе, донор живой. Это частичная резекция. Печень регенерирует!
– Это слова! – выкрикнула я, вскакивая с кровати. Ноги предательски подкосились, но я удержалась за тумбочку. – Это просто слова! Я в закрытой клинике, где-то в лесу! Здесь делают черные пересадки! Откуда мне знать, что ты не притащил сюда какого-нибудь бездомного?! Откуда мне знать, что ради моей жизни не убьют человека?!
– Да потому что я тебе это говорю! – рявкнул Максим, швырнув планшет на кровать. Планшет отскочил от матраса с глухим стуком.
Его глаза потемнели от гнева. Он шагнул ко мне, нависая своей огромной фигурой.
– Ты думаешь, я стал тем самым мясником, от которых бежал пять лет назад?! – прошипел он мне в лицо. – Ты думаешь, я способен убить человека ради органа?!
– Я не знаю, кем ты стал за эти пять лет! – я не отступала, глядя ему прямо в глаза, по щекам текли злые слезы. – Тот Максим, которого я знала, умер! А тот, кто стоит передо мной, ломает носы людям одним ударом и владеет подпольным госпиталем!
Мы стояли вплотную друг к другу, тяжело дыша. Воздух между нами искрил от напряжения. Два медика. Две столкнувшиеся насмерть правды.
– Оксан, – он вдруг резко сбавил тон. Его голос стал тихим, хриплым, умоляющим. Он поднял руки и осторожно взял мое лицо в свои большие, горячие ладони. – Послушай меня. Я клянусь тебе своей жизнью. Руслан – доброволец. Он знает все риски. Мы подписали все необходимые документы, пусть и нелегальные для этой страны. Он жив, он здоров, и он готов.
Я зажмурилась, чувствуя, как его большие пальцы стирают слезы с моих щек.
Мне так хотелось ему верить. Мне так хотелось жить. Я хотела увидеть, как Артем и Настя потеряют все. Я хотела снова дышать без боли.
Но моя врачебная совесть, та самая, из-за которой я сутками не вылезала из скорой помощи, кричала благим матом.
Я открыла глаза и посмотрела на него.
– Покажи мне его, – твердо, чеканя каждое слово, произнесла я.
Максим нахмурился.
– Что?
– Покажи мне Руслана, – я отстранилась от его рук. – Я хочу поговорить с ним. Лично. Без тебя. Я хочу посмотреть ему в глаза и услышать от него, что он делает это добровольно.
– Это нарушение всех протоколов, – жестко ответил Максим. – Донор и реципиент не должны пересекаться до операции, особенно в таких условиях. Это лишний стресс.
– Плевать я хотела на твои подпольные протоколы! – я скрестила руки на груди. – Максим, услышь меня! Если я лягу под наркоз с мыслью, что из-за меня кого-то режут насильно, я не проснусь. Мое сердце просто остановится от чувства вины. Ты хирург, ты знаешь, как важен настрой пациента.
Он молчал, сверля меня тяжелым взглядом. Он оценивал мои слова, взвешивал риски. Он видел, что я не блефую. Если я устрою истерику на операционном столе, это может закончиться катастрофой.
– Я не лягу на этот стол, пока не увижу донора, – повторила я с железной уверенностью. – Можешь привязать меня к кровати, можешь вколоть мне пропофол насильно. Но тогда ты ничем не будешь отличаться от тех мразей, которые подставили тебя пять лет назад.
Это был запрещенный прием. Я ударила в самую больную точку, и я знала это.
Максим стиснул зубы так, что я услышала скрип. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки.
– Ты жестокая, Оксанка, – тихо сказал он. – Ты всегда умела бить без ножа.
– Я просто хочу знать правду, за чей счет я буду жить.
Он долго смотрел на меня, словно принимая какое-то тяжелое внутреннее решение. Затем резко развернулся и пошел к двери.
– Хорошо, – бросил он через плечо, взявшись за ручку. – Ты с ним поговоришь. Я устрою это сегодня вечером. Но если после этого ты устроишь мне еще одну истерику, я лично привяжу тебя к хирургическому столу. Поняла?
Я молча кивнула.
Дверь за ним захлопнулась.
Я осталась одна в стерильной белизне палаты. Ноги окончательно отказали, и я медленно осела на пол, прижавшись спиной к холодной стене.
Я добилась своего. Но легче не стало.
Что, если этот Руслан действительно окажется запуганным мальчишкой? Что я буду делать тогда? Откажусь от операции и поеду умирать на мокром бордюре?
Слезы снова обожгли глаза. Жизнь никогда не бывает простой. А цена за нее иногда оказывается слишком высокой. Я обхватила колени руками и приготовилась ждать вечера, который должен был расставить все точки над «i». И решить, кому из нас суждено жить, а кому – умереть.
Стрелки настенных часов в палате двигались с пугающей медлительностью.
Каждая минута ожидания казалась мне пыткой. Я мерила шагами небольшое пространство между окном и кроватью, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
В голове крутились тысячи мыслей, одна страшнее другой.
А вдруг Максим сейчас готовит какого-то несчастного? Вдруг накачивает его наркотиками, чтобы тот на камеру сказал мне заученный текст? Я ведь знаю, как работают эти подпольные схемы. В медучилище нам шепотом рассказывали байки о черных трансплантологах, которые ради куска печени или почки стирали людей с лица земли.
Мой бывший муж – один из них?
От этой мысли к горлу снова подкатила тошнота.
Дверь тихо щелкнула.
Я резко обернулась. На пороге стоял Максим. Он переоделся. Вместо синей хирургической робы на нем были темные джинсы и черная водолазка. Взгляд серых глаз оставался непроницаемым и жестким.
– Идем, – коротко бросил он. – Твой донор ждет.
Я сглотнула пересохшим горлом, накинула на плечи выданный медсестрой теплый халат и шагнула за ним в ярко освещенный, стерильный коридор.
Мы шли в полном молчании. Только эхо наших шагов отскакивало от идеально чистых стен. Мое сердце колотилось где-то у самого горла. Я готовилась к худшему. К тому, что увижу забитого, запуганного человека.
Максим остановился у палаты номер четыре.
– Заходи. Я буду ждать здесь, – он сделал шаг в сторону, освобождая мне проход. – Как ты и просила. Никакого давления. Только ты и он.
Я глубоко вдохнула, собирая в кулак всю свою профессиональную выдержку, толкнула пластиковую дверь и вошла внутрь.
В палате горел мягкий свет. На кровати, откинувшись на подушки, сидел молодой мужчина лет тридцати.
Первое, что бросилось мне в глаза – его шрамы.
Один длинный, бледный рубец пересекал его левую щеку. Другой виднелся на шее, уходя под воротник серой футболки. Но, вопреки моим страшным фантазиям, он не выглядел ни больным, ни запуганным.
У него был здоровый цвет лица, крепкое телосложение и ясный, спокойный взгляд карих глаз. Рядом с кроватью на тумбочке лежал недочитанный детектив и надкушенное яблоко.
Увидев меня, мужчина тут же отложил книгу и попытался встать.
– Лежите, пожалуйста, – машинально сказала я, подходя ближе.
– Добрый вечер, Оксана Николаевна, – он улыбнулся. Улыбка была открытой, даже немного застенчивой. – А я вас ждал. Максим Андреевич предупредил, что у вас есть ко мне вопросы.
Я остановилась в метре от его кровати, скрестив руки на груди. Мой взгляд скользил по нему, сканируя, как рентген.
– Кто вы? – голос дрогнул, но я заставила себя говорить твердо.
– Меня зовут Руслан.
– Руслан, вы понимаете, зачем вы здесь находитесь? Вы понимаете, что такое резекция печени? Это не зуб вырвать.
Руслан тихо рассмеялся, откидываясь на подушки. В его смехе не было ни капли истерики. Только абсолютное спокойствие человека, который принял решение.
– Оксана Николаевна, я не идиот. Я читал все согласия, и Максим Андреевич расписал мне риски так красочно, что нормальный человек давно бы сбежал. Риск кровотечения. Риск печеночной недостаточности. Желчные свищи. Я в курсе.
Я прищурилась, впиваясь ногтями в свои предплечья.
– Если вы в курсе, зачем вы это делаете? Сколько вам заплатили?
Лицо Руслана мгновенно посерьезнело. Улыбка исчезла, уступив место тяжелой, взрослой сосредоточенности.
– Нисколько, – твердо ответил он. – Максим Андреевич не платит мне за эту операцию. Он вообще был против, чтобы это был я. Он искал других доноров. Но время поджимало, а мои анализы подошли идеально. Я сам настоял.
– Почему?! – я почти сорвалась на крик. – Ради чего ложиться под нож мясника?!
Руслан подался вперед.
– Ради человека, который три года назад собирал меня по кускам, Оксана Николаевна.
Он указал на шрам на своей шее.
– Я работал на одной стройке в Европе. Нелегально. Сорвался с лесов. Высота третьего этажа. Арматура пробила мне легкое, множественные переломы, разрыв селезенки. В местной больнице сказали – не жилец. Страховки нет, документов нет. Меня просто положили умирать в коридоре.
Руслан сглотнул, и в его глазах мелькнула тень того давнего ужаса.
– А потом появился он. Я не знаю, какими путями Максим Андреевич оказался в той клинике, но он просто вышвырнул местных врачей из операционной. Он оперировал меня четырнадцать часов. Вытащил с того света. А потом оплатил мою реабилитацию и помог с документами.
В палате повисла звенящая тишина.
Я слушала этого парня, и моя броня, которую я так старательно возводила вокруг себя, начала трескаться.
– Если бы не Максим Андреевич, я бы сгнил в чужой земле, – тихо, но с невероятной силой закончил Руслан. – Моя жизнь принадлежит ему. А когда я узнал, что умирает единственная женщина, которую он любит... я не раздумывал ни секунды.
Единственная женщина, которую он любит.
Эти слова ударили меня прямо в сердце. Воздух вдруг стал плотным, дышать стало тяжело.
– Вы... вы правда делаете это сами? Вас никто не заставляет? – мой голос упал до жалкого шепота.
– Клянусь вам, – Руслан прижал руку к груди. – Оксана, пожалуйста, не сопротивляйтесь. Дайте нам вас спасти. У вас агрессивная опухоль. Каждый день на счету. Я здоров как бык, моя печень восстановится за пару месяцев. А вы – будете жить.
Слезы, которые я так долго сдерживала, предательски брызнули из глаз.
Мой профессиональный цинизм, мой этический конфликт – всё это рассыпалось в прах. Передо мной сидел не запуганный раб. Передо мной сидел человек с огромным сердцем, который возвращал долг чести.
А человек, которого я считала бандитом, оказался его спасителем.
– Спасибо... – прошептала я, закрывая лицо руками. – Господи, спасибо вам, Руслан.
– Это вам спасибо, что дали ему повод вернуться, – мягко ответил парень. – Идите к нему. Он там с ума сходит в коридоре.
Я резко развернулась и выбежала из палаты.
Максим стоял у окна в коридоре, глядя в темноту. Услышав мои шаги, он обернулся. Его лицо было напряжено, челюсти сжаты. Он ждал приговора. Ждал, что я снова начну кричать, назову его убийцей и потребую выпустить меня.
Но я не кричала.
Я подошла к нему вплотную. Ноги дрожали, по щекам текли слезы облегчения. Мой мир, который последние сутки был залит черной грязью предательства, вдруг осветился ярким, ослепительным светом.
– Ты поверила? – хрипло спросил он, глядя на мои слезы.
Я судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Максим шумно выдохнул, словно сбросил со своих плеч бетонную плиту, шагнул ко мне и одним движением сгреб меня в охапку.
Он прижал меня к себе так крепко, что я услышала, как бешено колотится его сердце. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах. Запах хвои, чистоты и абсолютной, непробиваемой надежности.
– Пойдем в палату, – тихо сказал он, зарываясь носом в мои волосы. – Тебе нужно лежать.
Он довел меня до моей комнаты. Как только дверь за нами закрылась, отрезая нас от внешнего мира, все мое напряжение, копившееся эти безумные два дня, наконец-то прорвало плотину.
Адреналин ушел, оставив после себя тотальное, сокрушительное истощение.
Я рухнула на край кровати и зарыдала. В голос. Скуля и задыхаясь от собственных слез.
– Эй, тише, тише, Оксанка... – Максим тут же опустился передо мной на колени, перехватывая мои трясущиеся руки. – Все хорошо. Все самое страшное позади.
– Ничего не хорошо! – закричала я, сжимая кулаками его черную водолазку. – Это несправедливо! Максим, это так чертовски несправедливо! Почему всё это происходит со мной?!
Я била его кулаками в грудь, выплескивая всю боль.
– Я так старалась быть хорошей! – рыдала я, задыхаясь. – Я пахала на эту гребаную скорую! Я тянула на себе Артема, сестру, мать! Я отдавала им всё! А они... они выкинули меня на улицу! Они забрали мой дом! Они смеялись надо мной!
Максим не пытался меня остановить. Он принимал мои слабые удары, гладя меня по спине своими горячими, сильными ладонями.
– А потом эта опухоль... – я согнулась пополам, уткнувшись лбом в его плечо. – Я думала, я умру там, на бордюре. В луже. Как собака. Одна.
– Ты не одна, – его голос задрожал от сдерживаемой ярости и боли. – Слышишь меня? Ты больше никогда не будешь одна.
Я подняла заплаканное, искаженное болью лицо.
– Почему ты ушел?! – этот вопрос вырвался из самой глубины моей души. Вопрос, который сжигал меня пять лет. – Если ты мог спасти этого парня в Европе, почему ты не мог забрать меня с собой?! Я бы жила с тобой в шалаше! Я бы пряталась! Я бы...
Мои слова захлебнулись в новом потоке слез.
Максим побледнел. В его глазах отразилась такая первобытная мука, что мне стало страшно.
Он обхватил мое лицо обеими руками, заставляя смотреть ему прямо в глаза.
– Потому что я был трусом, Оксана, – прошептал он, и его голос сорвался. – Я боялся, что они доберутся до тебя. Я думал, что если я исчезну, ты будешь в безопасности. Что ты поплачешь и найдешь себе нормального мужика. Построишь нормальную жизнь. Без страха, без бандитов, без пряток.
Его большие пальцы судорожно стирали слезы с моих щек.
– Я каждый день ненавидел себя за то, что оставил тебя. Каждый чертов день я просыпался с мыслью о тебе. И когда мои люди доложили мне, что этот ублюдок Артем спит с твоей сестрой, а ты пашешь на них... я чуть не сошел с ума. Я хотел вернуться и переломать им всем шеи еще тогда. Но я не мог. Я должен был добить тех, кто меня заказал.
Он прижался своим лбом к моему лбу. Его дыхание было тяжелым, обжигающим.
– Прости меня, Оксанка. Прости меня за всё.
Я смотрела в его глаза, находящиеся в сантиметре от моих.
Все эти годы я убеждала себя, что Артем – это моя стена. Что моя тихая, убогая жизнь в хрущевке – это счастье.
Но сейчас, глядя на мужчину, стоящего передо мной на коленях, я понимала одну страшную вещь. Я никогда не переставала его любить.
Эта любовь не умерла. Она просто замерзла, погребенная под слоем пепла, обмана и чужого предательства. И сейчас, от одного его взгляда, от его горячих рук, этот пепел вспыхнул с такой силой, что мне не хватало воздуха.
Он спас мне жизнь вчера.
Он нашел способ вырезать из меня смерть завтра.
Он ради меня готов на всё.
Я судорожно выдохнула. Мои руки, до этого сжимавшие его водолазку, медленно скользнули вверх, по его широким плечам, и зарылись в его жесткие, темные волосы.
Максим замер. Его тело натянулось, как стальная струна.
– Оксан... – хрипло выдохнул он, не смея пошевелиться.
Я не дала ему договорить.
Я подалась вперед и накрыла его губы своими.
Это не было нежным прикосновением. Это был взрыв.
