Текст книги "Сквозь предательство к тебе (СИ)"

Автор книги: Аврора Ланская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Максим хищно улыбнулся.

– Всё кончено. Мой братец переведен в СИЗО. Статья тяжелая, доказательств море. Вадим, его инвестор, дал на него показания, чтобы спасти свою шкуру. Квартира уходит с молотка.

Он взял мое лицо в свои большие, теплые ладони.

– Больше они никогда не появятся в нашей жизни. Никогда. Я стер их.

Я смотрела в его глаза и видела в них свое будущее. Светлое. Безопасное. Счастливое.

– Значит, мы можем ехать? – с надеждой спросила я.

– Как только Игорь разрешит тебе летать, – Максим нежно коснулся моих губ своими. – Мы улетаем на море. Ты, я и новая жизнь.

Я ответила на его поцелуй, чувствуя, как внутри меня расцветает настоящее, безоговорочное счастье.

Они пытались сломать меня. Они бросили меня умирать.

Но они забыли одну важную вещь. Если бросить женщину в костер, она не всегда сгорает. Иногда она выходит из огня королевой. А рядом с ней идет мужчина, который этот костер и разжег.

Я обняла Максима за шею, понимая, что моя история только начинается. И эта история будет чертовски счастливой.

Глава 17

Запах кислой капусты, немытых тел и застарелой сырости въелся, казалось, прямо в поры моей кожи.

Я открыла глаза и уставилась на потолок. По нему, причудливо извиваясь, ползла трещина, от которой отваливались куски грязно-желтой штукатурки. Где-то за тонкой, картонной стеной надрывно, с хрипом кашлял сосед-алкоголик.

Я медленно села на скрипучем, продавленном диване и обхватила голову руками.

Это не сон. Это моя реальность.

Прошло почти две недели с тех пор, как я сбежала из элитного пентхауса, бросив там пьяного Артема. Две недели, как моя «сказка» обернулась зловонным, грязным кошмаром, из которого не было выхода.

Сначала я пыталась снять нормальную квартиру. Я же думала, что у меня есть какие-то накопления. Но все деньги, что я тайком откладывала со счетов Оксаны и Артема, ушли в первые же три дня. Я оплатила гостиницу, накупила Даньке дорогих игрушек, чтобы он не плакал, сходила в ресторан… Я просто не понимала, что кран перекрыт навсегда.

А когда деньги закончились, хозяйка гостиницы выставила нас за дверь.

Теперь мы жили здесь. В комнате коммуналки на самой окраине города. За окном выли сирены проезжающих машин, а в коридоре постоянно кто-то ругался матом.

– Ма-а-ам… – раздался с соседней раскладушки тихий, жалобный голосок.

Я повернула голову.

Данька сидел, закутавшись в старое, колючее одеяло. Его губы дрожали, а в огромных, карих глазах стояли слезы. Он похудел за эти дни, его щечки впали.

– Чего тебе, Даня? – мой голос прозвучал сухо и резко. У меня просто не было сил на нежность.

– Мам, я кушать хочу. Дай йогурт. Тот, с клубничкой.

Меня передернуло. Йогурт с клубничкой. В пентхаусе их был забит целый холодильник. Артем покупал их коробками. А теперь у меня в кармане куртки лежали последние двести рублей.

– Нет йогурта, Даня, – сквозь зубы процедила я, вставая с дивана. Пол был ледяным. – Есть макароны со вчерашнего дня. Будешь?

– Не хочу макароны! – захныкал сын, растирая кулачками слезы. – Они невкусные! Они слиплись! Хочу сок! Хочу к папе! Поехали домой, мама!

Его плач ударил по натянутым нервам, как ножом по стеклу.

– Заткнись! – неожиданно для самой себя завизжала я.

Данька вздрогнул, округлил глаза и замер, не смея даже вдохнуть.

– Заткнись и слушай меня! – я подлетела к нему, хватая за худенькие плечи. Меня трясло от бешенства и отчаяния. – Нет больше папы! Понял?! Твой папа сидит в тюрьме! Нет больше нашего дома! И йогуртов тоже нет! Мы нищие, Даня! Ни-щи-е!

Ребенок зашелся таким диким, захлебывающимся ревом, что мне самой стало страшно.

Я отшатнулась от него, прижимая руки ко рту.

Господи, что я делаю? Это же мой сын. Мой единственный ребенок. Он ни в чем не виноват. Он не просил рожать его от мужа моей сестры. Он не просил втягивать его в эту грязь.

– Прости… Дань, прости маму, – я упала перед ним на колени, прижимая его к своей груди. – Прости, мой хороший. Не плачь. Мама сейчас что-нибудь придумает. Мама найдет работу. Мы купим тебе сок. Обязательно купим.

Я гладила его по голове, чувствуя, как по моим собственным щекам текут горячие, злые слезы.

Я посмотрела на свое отражение в мутном, треснувшем зеркале на дверце шкафа.

Разве это я? Разве это Настя Смирнова, которая еще недавно презрительно кривила губы, глядя на уставшую, бледную сестру?

Мои волосы висели тусклыми паклями, корни давно отросли. На лице не было ни грамма косметики – она вся закончилась, а на новую не было денег. Под глазами залегли темные, синие круги от недосыпа и постоянного стресса. Дорогой шелковый халат покрылся затяжками и пятнами.

Я стала похожа на тех самых нищенок, над которыми всегда смеялась.

Нужно было брать себя в руки. Нужно было идти искать работу.

Я одела Даньку в теплый комбинезон, натянула на себя джинсы и куртку. Мы вышли из затхлой комнаты в общий коридор. Навстречу нам попалась баба Зина – огромная, необъятная соседка в засаленном халате.

– Опять твой выл всё утро, – злобно прошипела она, обдавая меня запахом чеснока и перегара. – Заткни его, или я в опеку позвоню!

– Пошла к черту, старая карга! – огрызнулась я, крепче сжимая руку сына и утягивая его к выходу.

Мы вышли на улицу.

Ноябрьский ветер пронизывал до костей. Снег смешался с грязью, превратившись в мерзкую, серую жижу. Мы шли к автобусной остановке. Данька постоянно спотыкался, плакал, жаловался, что у него замерзли ножки.

А я стискивала зубы и тащила его за собой.

Мне нужно было на собеседование. Вчера я обзвонила десятки объявлений. Я пыталась устроиться администратором в салон красоты, секретаршей, помощником руководителя. Но везде, слыша, что у меня нет ни высшего образования, ни опыта работы за последние четыре года, бросали трубку.

Конечно, откуда у меня опыт? Моей единственной работой было раздвигать ноги перед Артемом и тратить деньги Оксаны.

Единственное место, куда меня позвали – это сеть дешевых супермаркетов «Монеточка». Им срочно требовались продавцы-кассиры.

Автобус приехал забитый битком. Мы втиснулись в толпу потных, злых людей, пахнущих мокрой шерстью и дешевым табаком. Меня прижали к стеклу, Данька плакал где-то внизу, зажатый между чужими ногами.

Я смотрела в окно на серые улицы и вспоминала кожаный салон нашего кроссовера. Климат-контроль. Приятную музыку.

Все это было, как в другой жизни. Жизни, которую я украла, но так и не смогла удержать.

Мы доехали до нужной остановки и зашли в супермаркет.

Здесь пахло некачественной колбасой и хлоркой. Я подошла к охраннику, сказала, что на собеседование, и он махнул рукой в сторону подсобки.

Директор магазина, полная, потная женщина с ярко-красными волосами и пронзительным взглядом, сидела за крошечным столом, заваленным накладными. Она окинула меня презрительным, оценивающим взглядом.

– Это кто с тобой? – она ткнула толстым пальцем в сторону Даньки.

– Это мой сын. Мне не с кем его оставить, – тихо сказала я, чувствуя, как щеки заливает румянец стыда.

– Ясно. Детсада нет. Бабушек нет. Значит, будешь на больничных постоянно сидеть, – директор хмыкнула и откинулась на спинку скрипучего стула. – Опыт работы есть?

– Нет, – я опустила глаза. – Я в декрете сидела.

– В декрете она сидела, – передразнила женщина. – А ногти-то вон, со стразами. Только облезли все. Белоручка, значит.

Она взяла мою анкету и брезгливо повертела ее в руках.

– Значит так, цаца. У нас работа тяжелая. Двенадцать часов на ногах. Будешь не только на кассе сидеть. Будешь товар разгружать. Ящики с овощами таскать. Полы мыть, если уборщица не выйдет. Недостачи – из твоей зарплаты. За смену – тысяча двести рублей. График два через два.

Тысяча двести.

Я в салоне красоты оставляла за один раз пять тысяч. А тут – тысяча двести за двенадцать часов каторги.

– Я согласна, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. – Мне очень нужна работа.

– Согласна она. А ребенка куда денешь? С собой в подсобку притащишь? У нас тут не детский сад, милочка. Либо решай вопрос с прицепом, либо проваливай. Нам проблемные не нужны.

– Я... я решу. Я маме отвезу, – соврала я, прекрасно зная, что мать не будет с ним сидеть. Она сама была на грани нервного срыва.

– Завтра в семь утра на стажировку. Опоздаешь на минуту – можешь не приходить, – директор уткнулась в свои бумаги, показывая, что разговор окончен.

Я вывела Даньку из магазина.

Снег повалил крупными, мокрыми хлопьями.

Мы зашли в крошечную пекарню на углу. Я достала свои последние двести рублей и купила Даньке сосиску в тесте и маленький пакетик яблочного сока.

Он вцепился в еду так жадно, словно не ел неделю.

– Мам, а ты не будешь? – спросил он, с набитым ртом глядя на меня.

– Нет, малыш. Мама не голодна, – я отвернулась к окну, проглатывая слезы. Желудок сводило от голода, но я терпела.

Телефон в кармане куртки завибрировал.

Я достала его. На экране высветилось: «Мама».

Я не хотела отвечать. Я знала, что там не будет слов поддержки. Там будет только яд, упреки и бесконечные жалобы. Но палец сам нажал на кнопку принятия вызова.

– Да, – сухо сказала я.

– Настя! Настя, ты где?! – голос матери сорвался на истеричный, свистящий шепот.

– Я работу искала. Что случилось?

– Настя, мне звонили коллекторы! – зарыдала мать в трубку. – Они приходили ко мне домой! Они расписали мне всю дверь краской! Написали «Верни долг, мразь»!

Я закрыла глаза. Господи, за что?

– Мама, у меня нет денег. Ты это прекрасно знаешь.

– Ты должна была сходить к Оксане! – снова завелась мать, переходя на визг. – Ты сходила к ней?! Ты умоляла ее помочь?!

– Нет! Я не пойду к ней! Я тебе уже говорила! – я тоже повысила голос, не обращая внимания на то, что на нас оборачиваются посетители пекарни. – Она нас ненавидит! Она ничего нам не даст! Иди сама и унижайся, если хочешь!

– Я ходила! – вдруг прокричала мать, и в ее голосе зазвенело такое абсолютное, черное отчаяние, что мне стало страшно. – Я ходила к ней в клинику! Я стояла перед ней на коленях, Настя! Я ползала по полу, просила ради тебя, ради Даньки!

У меня перехватило дыхание. Мама. Гордая, высокомерная мама ползала перед Оксаной на коленях?

– И что? – прошептала я.

– Она выставила меня вон! – завыла мать в трубку. – Она приказала охране вышвырнуть меня! Она сказала, что мы для нее пустое место! Что мы можем сдохнуть под мостом, и она даже не посмотрит в нашу сторону!

Внутри меня что-то оборвалось.

Оксана. Та самая безотказная, жалостливая Оксана, которая отдавала нам последнюю рубашку. Которая не спала ночами, чтобы заработать нам на путевки в Турцию. Которая примчалась по первому зову, когда у Даньки были судороги, даже после того, как увидела меня в постели со своим мужем.

Эта Оксана умерла.

И мы сами ее убили. Своими собственными руками.

– Ты понимаешь, что мы натворили, Настя? – голос матери вдруг стал тихим, сиплым, лишенным всякой надежды. – Мы потеряли золотую жилу. Мы променяли надежного, любящего человека на кусок дерьма по имени Артем. А теперь мы пожинаем плоды.

– Мама, хватит... – я закрыла лицо свободной рукой.

– Нас выселяют, Настя. Из моей квартиры тоже. Я иду на улицу. Мне негде ночевать. Я пойду на вокзал.

– Мама! – закричала я, но в трубке уже раздавались короткие гудки.

Она бросила трубку.

Я медленно опустила телефон на стол.

Данька доел сосиску и смотрел на меня огромными, испуганными глазами.

– Мама, ты плачешь? – тихо спросил он.

Я не плакала. Я просто сидела, глядя в пустоту, и чувствовала, как на меня обрушивается вся тяжесть того, что я сделала.

Осознание ударило меня прямо в лоб. Сильно. Безжалостно. Смертельно.

Бумеранг.

Тот самый бумеранг, о котором так любят писать в глупых цитатниках в интернете. Я никогда в него не верила. Я думала, что побеждает тот, кто хитрее, кто наглее, кто готов идти по головам.

Я смеялась над Оксаной. Я считала ее жалкой неудачницей.

А теперь я сижу в дешевой забегаловке, без копейки денег, с ребенком, которого нечем кормить, с мужиком в тюрьме и с перспективой мыть полы в супермаркете за тысячу рублей.

А она лежит в элитной клинике. С ней рядом мужчина, который ради нее готов уничтожить весь мир. У нее есть деньги, статус, защита.

Я украла чужую жизнь, но так и не смогла ее построить. Потому что я была просто паразитом. И как только тело, на котором я паразитировала, сбросило меня – я оказалась ничем.

Я подхватила Даньку на руки. Он прижался ко мне, пахнущий дешевым соком и мокрой шерстью куртки.

Мы вышли на улицу.

Я посмотрела на серое, низкое небо, из которого валил мокрый снег.

– Мы всё заслужили, Данька, – тихо сказала я в пустоту, прижимая к себе сына. – Я всё заслужила. Каждую слезу Оксаны, которую она пролила из-за меня. Каждую копейку, которую я у нее украла.

Никакого оправдания больше не было. Не было злости на сестру. Не было надежды на чудо.

Было только полное, абсолютное дно. И мне придется барахтаться на этом дне до конца своих дней, расплачиваясь за свою жадность и предательство.

Я пошла по грязному тротуару в сторону нашей коммуналки. Мои дорогие, брендовые сапоги разъезжались в слякоти, покрываясь коркой льда.

Завтра в семь утра мне нужно быть на разгрузке овощей.

Сказка кончилась. Начался ад. И я сама купила в него билеты в тот самый день, когда впервые легла в постель с мужем своей родной сестры.

Сумерки медленно, словно нехотя, опускались на заснеженный сосновый лес за огромным панорамным окном моей палаты.

Я стояла у стекла, прижавшись лбом к прохладной поверхности, и смотрела, как в сгущающейся синеве вечера зажигаются редкие желтые фонари на территории клиники.

Прошли почти сутки.

Сутки с того самого телефонного звонка Игоря, который разорвал тишину подземного бункера и сообщил, что сделка состоялась. Что Максим свободен.

Но физически его все еще не было рядом.

После того звонка он связался со мной лишь однажды. Голос у него был уставшим, хриплым, но в нем звучало такое абсолютное, хищное торжество, что у меня мурашки побежали по спине.

«Мне нужно закончить бумажную волокиту, маленькая, – сказал он тогда. – Бюрократическая машина работает медленно, особенно когда летят генеральские головы. Я приеду, как только улажу формальности. Жди меня».

И я ждала.

Господи, как же я ждала.

Я мерила шагами свою просторную, роскошную VIP-палату, не находя себе места. Мое тело, еще недавно изрезанное, слабое и балансирующее на грани жизни и смерти, сейчас наполнялось удивительной, пульсирующей энергией.

Моя новая печень работала.

Организм, очищенный от яда опухоли, жадно впитывал жизнь. Боль в шве превратилась в тупое, почти незаметное тянущее ощущение. Я могла ходить ровно, не сгибаясь пополам. Я могла глубоко дышать.

Но по-настоящему дышать я смогу только тогда, когда он переступит порог этой комнаты.

Сзади тихо скрипнула дверь.

Я резко обернулась, едва не запутавшись в полах своего длинного шелкового халата. Сердце сделало безумный кульбит и забилось где-то в горле.

На пороге стоял он.

Максим.

Он не изменился за эти сутки, но в то же время выглядел совершенно иначе. На нем был тот же темный, идеально сидящий костюм, расстегнутое черное пальто, небрежно перекинутое через руку. Но с его плеч словно спала невидимая, многотонная бетонная плита, которую он тащил на себе долгих пять лет.

Он больше не был загнанным волком. Он больше не был преступником в бегах.

Передо мной стоял абсолютно свободный человек.

Его серые глаза мгновенно нашли меня в полумраке палаты. В них вспыхнул такой горячий, сжигающий огонь, что воздух между нами мгновенно раскалился.

Он бросил пальто прямо на кресло, даже не глядя.

– Макс… – выдохнула я, чувствуя, как на глаза мгновенно наворачиваются слезы.

Я не пошла. Я побежала к нему.

Плевать на шов. Плевать на слабость. Я просто бросилась в его распахнутые объятия, врезаясь в его широкую, твердую грудь.

Он подхватил меня на лету.

Его сильные руки сомкнулись на моей талии, отрывая меня от пола. Он закружил меня, зарываясь лицом в мои волосы, судорожно вдыхая мой запах, словно я была кислородом, которого его лишили на долгие годы.

– Оксанка… Девочка моя… – хрипло шептал он, покрывая поцелуями мой висок, щеку, шею.

– Ты вернулся, – я плакала, сжимая в кулаках ткань его пиджака. – Господи, ты вернулся ко мне.

– Я же обещал, – он медленно поставил меня на ноги, но не выпустил из кольца своих рук. – Я всегда выполняю то, что обещаю тебе.

Я подняла голову и посмотрела в его лицо.

Он выглядел измотанным. Черные тени под глазами стали еще глубже, скулы заострились так, что о них можно было порезаться. Он не спал двое суток. Но на его губах играла та самая, хищная, сумасшедшая улыбка победителя.

– Всё кончено? – я задала главный вопрос, замирая от страха услышать слово «нет». – Совсем кончено, Макс?

Он взял мое лицо в свои большие, горячие ладони. Его большие пальцы бережно стерли влажные дорожки с моих щек.

– Всё кончено, маленькая, – его голос зазвенел от сдерживаемого торжества. – Мое имя официально вычеркнуто из баз федерального розыска. Все обвинения пятилетней давности признаны сфабрикованными. Я чист. Перед законом, перед государством, перед всем миром.

Я шумно выдохнула, прикрывая глаза.

– Я не могу в это поверить… Как тебе это удалось? Следователь… он не пытался тебя обмануть?

Максим усмехнулся, прижимаясь лбом к моему лбу.

– Следователь Волков оказался на редкость принципиальным мужиком. Я вывалил на его стол такую гору дерьма на его же начальство, что он сначала побледнел, а потом у него загорелись глаза. Он давно рыл под эту верхушку, но у него не было доказательств.

– А у тебя они были.

– У меня был железобетонный компромат, – жестко кивнул Максим. – Записи разговоров. Выписки со швейцарских счетов. Видеозаписи из той самой клиники, где пять лет назад резали людей на органы. Я собирал это по крупицам.

Он отстранился, взял меня за руку и повел к дивану.

Мы сели рядом. Он притянул меня к себе, усаживая на свои колени, и я свернулась клубочком на его груди, вслушиваясь в ровный, мощный стук его сердца.

– Вчера вечером спецназ брал их адреса, – продолжил Максим, поглаживая меня по спине. – Трое генералов МВД, которые крышевали этот бизнес, прямо сейчас сидят в Лефортово. Владельцы той клиники, настоящие организаторы, взяты при попытке покинуть страну. В аэропорту их положили мордой в пол.

Я слушала это, и перед моими глазами проносились картины возмездия.

Те самые люди, которые разрушили нашу жизнь. Которые заставили Максима инсценировать свою смерть. Которые заставили меня рыдать над пустым гробом, поверив, что я осталась в этом мире одна.

Они получили по заслугам.

– Значит, мы больше не должны прятаться? – тихо спросила я, поднимая на него взгляд.

– Никогда, – твердо ответил он. Его глаза блеснули сталью. – Больше никаких бункеров, Оксан. Никаких левых паспортов. Никакого страха, что в дверь постучат. Мы свободны.

– А та подпольная клиника? В которой ты меня оперировал?

Максим усмехнулся и поцеловал меня в макушку.

– Она перестала существовать через час после того, как мы оттуда уехали. Мои люди демонтировали оборудование и сожгли всё, что могло оставить след. А та резервная операционная… она тоже будет уничтожена на днях. Мне больше не нужна нелегальная медицина.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Я возвращаюсь в легальный бизнес, Оксана. У меня есть эта клиника, – он обвел глазами роскошную палату. – Она оформлена на подставных лиц, но завтра мои юристы переведут все активы на мое настоящее имя. Я снова хирург. Я снова человек. И я хочу, чтобы ты стала полноправной хозяйкой всего, что у меня есть.

От его слов у меня закружилась голова.

Всё это казалось сном. Невероятной, красивой сказкой, написанной после того, как мы прошли через все круги ада.

Я, обычный фельдшер скорой помощи. Женщина, которую предали муж и родная сестра. Женщина, которой сказали, что она сгниет от рака.

Сейчас я сидела на коленях у самого влиятельного, самого сильного и самого любящего мужчины на свете. И он бросал к моим ногам весь мир.

– Макс… – я провела дрожащими пальцами по его щеке, чувствуя жесткую щетину. – Ты понимаешь, что ты сделал? Ты не просто вернул себе имя. Ты вернул мне жизнь. Если бы не ты… я бы умерла там. На бордюре. В луже грязи.

Лицо Максима мгновенно потемнело.

Воспоминание о том дне до сих пор отзывалось в нем дикой, неконтролируемой яростью. Его руки на моей талии сжались так сильно, что мне стало больно.

– Не смей даже думать об этом, – глухо прорычал он. – Никто больше никогда не посмеет вытереть об тебя ноги. Я выжгу каленым железом любую мразь, которая хотя бы посмотрит в твою сторону без уважения.

– Артем… – имя сорвалось с моих губ само собой.

Оно больше не вызывало боли. Оно вызывало только глухое раздражение, словно я вспоминала о мерзком, скользком насекомом.

Максим хищно оскалился.

– О, не беспокойся о моем дорогом братце, – его голос стал ледяным, пропитанным абсолютным презрением. – Он сейчас на дне. И он будет стучать в это дно снизу еще очень долго.

– Что с ним?

– Я же говорил тебе, – Максим пожал плечами, словно речь шла о вывозе мусора. – Он в СИЗО. Его инвестор, Вадим, сдал его с потрохами, чтобы спасти свою шкуру. На Артема повесили все махинации с налогами, отмывание денег и мошенничество. А та квартира, из-за которой он пытался оставить тебя на улице…

– Ее забрали?

– Вчера был суд. Банк наложил взыскание на всё его имущество. Квартира уходит с молотка в счет погашения долгов. Твоя мать вылетела оттуда, как пробка из бутылки.

Я слушала это, и внутри меня разливалось чувство глубочайшего, тотального удовлетворения.

Справедливость.

Она действительно существует. Просто иногда ей нужно помочь. И у моей справедливости были серые, стальные глаза и сильные руки хирурга.

– Я видела ее сегодня, – тихо сказала я.

Максим напрягся. Его взгляд стал острым, как скальпель.

– Кого?

– Мать, – я вздохнула, откидываясь на его плечо. – Она пришла сюда. Устроила скандал на проходной. Охрана ее пропустила по моему приказу.

– Зачем ты это сделала? – в голосе Максима зазвучало неприкрытое недовольство. – Она не должна была трепать тебе нервы. Я убью начальника охраны.

– Не надо никого убивать, – я слабо улыбнулась и погладила его по груди, успокаивая. – Мне нужно было это сделать, Макс. Мне нужно было поставить точку.

– И что она хотела? – он презрительно скривил губы. – Денег?

– Бинго, – я коротко рассмеялась. Горько и холодно. – Она ползала передо мной на коленях. Та самая женщина, которая называла меня бракованной. Она просила, чтобы я уговорила тебя оплатить долги Артема и спасти их квартиру. Плакала. Давила на жалость. Говорила про Настю, про Даньку.

Максим замер, внимательно глядя на меня.

– И что ты сделала?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Мой взгляд был абсолютно спокойным, лишенным малейших колебаний.

– Я сказала охране вышвырнуть ее вон. И приказала больше никогда не пускать ни ее, ни Настю на порог. Ни в клинику, ни в мою жизнь.

В глазах Максима вспыхнуло такое восхищение, что я почувствовала себя настоящей королевой.

Он наклонился и страстно, жадно поцеловал меня в губы. В этом поцелуе было признание. Он понял, что я больше не жертва. Что я сломала свои старые цепи.

– Моя девочка, – прошептал он, отрываясь от моих губ. – Моя королева. Ты сделала всё правильно. Они для нас умерли. Их больше не существует.

Я кивнула, прижимаясь к нему.

Да. Их больше нет.

Моя семья, которая пила мою кровь десять лет, осталась на обочине жизни. Настя, которая думала, что поймала удачу за хвост, теперь, видимо, собирает бутылки или работает уборщицей. Артем, строивший из себя успешного бизнесмена, сидит на тюремных нарах и трясется от страха перед кредиторами.

Бумеранг ударил их так сильно, что от них осталось только мокрое место.

А я…

Я жива.

Я сижу на коленях у мужчины, который ради меня перевернул этот мир вверх дном.

– Что мы будем делать дальше? – тихо спросила я, зарываясь пальцами в его темные, густые волосы на затылке.

Максим улыбнулся. Его улыбка была теплой, искренней, лишенной всякой жесткости. Той самой улыбкой, в которую я влюбилась много лет назад.

– Дальше? – он поцеловал мою ладонь. – Дальше мы будем жить, Оксанка. Нагло, счастливо, ни на кого не оглядываясь. Как только Игорь даст добро на перелет, мы уедем.

– Куда?

– Я купил дом, – просто ответил он, словно говорил о покупке пакета молока. – На берегу океана. В месте, где круглый год лето, белый песок и нет никого, кроме нас. Мы поедем туда. Ты будешь восстанавливаться. Будешь дышать морским воздухом. А я…

Он замолчал, его взгляд стал невероятно глубоким, почти обжигающим.

– А я буду каждый день доказывать тебе, что ты сделала правильный выбор, оставшись со мной. И мы попробуем еще раз.

Мое сердце пропустило удар.

– Попробуем… что? – прошептала я, заранее зная ответ, но боясь поверить.

– Попробуем стать настоящей семьей, – Максим прижал руку к моему животу, чуть выше того места, где заживал страшный шрам от операции. Его прикосновение было невероятно бережным. – Я знаю, что тебе говорили врачи. Я знаю про диагноз бесплодия. Но я хирург, Оксана. И я верю в медицину. У меня есть лучшие репродуктологи Европы. Если понадобится – мы поднимем на уши весь мир. У нас будут дети. Мои дети. От единственной женщины, которую я люблю.

Слезы, на этот раз абсолютно светлые, очищающие, хлынули из моих глаз.

Я больше не сдерживала их. Я плакала от переполнявшего меня счастья. От осознания того, что вся эта боль, все эти испытания были даны мне не просто так.

Они были нужны для того, чтобы очистить мою жизнь от скверны. Чтобы я поняла, кто действительно стоит того, чтобы ради него дышать.

– Я люблю тебя, – я обхватила его за шею, притягивая к себе. – Я так сильно тебя люблю, Макс.

Он ответил на мой поцелуй, и в этом прикосновении губ было всё. Вся наша выстраданная боль, вся наша нежность, вся наша клятва на будущее.

Мы сидели в палате, залитой золотым светом уходящего солнца.

Где-то там, за стенами клиники, бушевал жестокий, холодный мир. Но сюда, в нашу крепость, этому миру хода больше не было.

Мой муж вернулся из мертвых. Он убил моих драконов. Он вылечил мои раны.

И теперь, впервые за долгие годы, я точно знала: впереди нас ждет только счастье. Настоящее. Безоговорочное. И абсолютно заслуженное.