Текст книги "Сквозь предательство к тебе (СИ)"

Автор книги: Аврора Ланская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Черная спортивная сумка с глухим стуком опустилась на металлический стол.

Я сидела на краю своей больничной койки, обхватив себя руками, и смотрела, как Максим собирается. Мое сердце билось так часто и гулко, что этот звук отдавался в ушах монотонным, пугающим набатом.

Сегодня был тот самый день.

День, когда он должен был выйти из нашего безопасного, скрытого от всего мира подземелья, и шагнуть прямо в пасть к зверю.

Максим стоял спиной ко мне. На нем больше не было хирургического костюма или тех домашних, уютных вещей, к которым я привыкла за последнюю неделю. Сейчас он был одет в строгий, идеально сидящий темно-синий костюм, белую рубашку без галстука и легкое черное пальто.

Он выглядел не как человек, который скрывается от федерального розыска. Он выглядел как хозяин жизни. Как хищник, который выходит на охоту.

– Макс… – мой голос предательски дрогнул.

Он мгновенно обернулся. Его лицо, до этого жесткое и сосредоточенное, тут же смягчилось. Он оставил сумку, в которую только что аккуратно укладывал какие-то пластиковые папки, и в два широких шага оказался возле моей кровати.

Максим опустился передо мной на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

– Ну что ты, маленькая? – он взял мои ледяные, дрожащие ладони в свои горячие руки и поднес их к губам. – Опять паникуешь?

– Я схожу с ума, – честно призналась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Максим, это же безумие. Ты идешь прямо в лапы к следователю! К тому самому Волкову, который роет землю носом, чтобы тебя посадить!

Я вцепилась пальцами в лацканы его дорогого пиджака.

– Пожалуйста… Давай просто уедем! У тебя же есть канал отхода! Ты сам говорил! Мы можем пересечь границу, спрятаться, затеряться! У нас есть деньги! Зачем этот риск?!

Максим тяжело вздохнул. Его большие пальцы бережно стирали слезы с моих щек.

– Оксанка, послушай меня, – его голос был низким, бархатным, успокаивающим, но в нем звучала стальная, непоколебимая уверенность. – Мы не можем всю жизнь бегать. Я не хочу, чтобы ты оглядывалась от каждого шороха. Я не хочу, чтобы наши будущие дети росли по поддельным паспортам где-нибудь в чужой стране.

От слов «наши будущие дети» у меня перехватило дыхание.

– Я хочу вернуть себе свое имя, – твердо продолжил он, глядя мне прямо в глаза. – И я хочу, чтобы ты носила мою настоящую фамилию. Гордо. Не прячась.

– Но если они тебя арестуют… – я всхлипнула, утыкаясь лбом в его плечо. – Если они не станут смотреть твои документы? Артем же дал показания! Он выставил тебя чудовищем!

Максим глухо зарычал при упоминании брата, и его руки на моей талии сжались чуть крепче.

– Артем – отработанный материал, – процедил Макс сквозь зубы. – Его показания теперь гроша ломаного не стоят. Он сам под следствием за мошенничество. А то, что лежит в моей сумке… это не просто бумажки, Оксан.

Он отстранился и посмотрел на черный кожаный баул на столе.

– Пять лет. Пять чертовых лет я собирал этот компромат. Я знаю каждую офшорную компанию тех мразей, которые меня подставили. У меня есть выписки со счетов генералов, которые их крышевали. У меня есть аудиозаписи, видео, показания свидетелей, которых они считали мертвыми.

Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки.

– Я иду к Волкову не сдаваться. Я иду заключать сделку. Эта папка – бомба, которая разорвет верхушку черного рынка органов в клочья. Следователь получит повышение, генеральские погоны и славу на всю страну. А взамен – с меня снимут все обвинения.

– А если он заодно с ними? – не унималась я, трясясь от липкого, животного страха за него.

– Волков не с ними. Мои люди его проверили от и до, – Максим снова перевел взгляд на меня и тепло, ободряюще улыбнулся. – Он принципиальный мужик. И он очень любит свою работу.

Он поднялся на ноги, потянув меня за собой.

Я встала, придерживая перевязанный живот. Боль в шве еще давала о себе знать, но сейчас я ее почти не замечала. Моя душа болела в тысячу раз сильнее от мысли, что за этой дверью он может исчезнуть навсегда.

Максим обнял меня. Крепко, жадно, вдыхая запах моих волос.

– Я вернусь, Оксанка, – прошептал он мне в макушку. – Я клянусь тебе своей жизнью, что сегодня вечером я переступлю порог этой палаты свободным человеком.

– Я буду ждать тебя, – прохрипела я, вжимаясь в него всем телом. – Каждую секунду.

– Ты должна отдыхать, – он отстранился и поцеловал меня. Глубоко, собственнически, оставляя на моих губах вкус своей уверенности. – Игорь и Вера здесь. Если шов заболит – сразу зови их. Не геройствуй.

Он подхватил со стола черную сумку.

– Встреча в час дня, – бросил он, глядя на свои дорогие швейцарские часы. – К трем часам я позвоню Игорю на спутниковый.

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавило спазмом.

Дверь палаты открылась. На пороге стоял Игорь.

– Максим Андреевич, машина готова, – негромко сказал анестезиолог. В его глазах тоже читалась тревога, но он старался держаться профессионально. – Ребята ждут в туннеле.

Максим кивнул. Он в последний раз посмотрел на меня.

– Я люблю тебя, – одними губами произнес он.

– Я люблю тебя, – ответила я, чувствуя, как горячая слеза скатывается по щеке.

Он резко развернулся и вышел. Дверь захлопнулась.

В ту же секунду на меня обрушилась оглушительная, давящая тишина подземного бункера.

Я осталась одна.

Ноги моментально стали ватными. Я медленно опустилась обратно на кровать, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

Часы на стене показывали одиннадцать утра.

До трех часов дня, когда он обещал позвонить, оставалась целая вечность. Четыре часа, которые мне предстояло прожить в абсолютном, парализующем неведении.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же замелькали страшные картины.

Вот Максим заходит в кабинет следователя. Вот его валят на пол люди в масках. Вот на его запястьях защелкиваются наручники. А вот, что еще хуже, продажные полицейские просто стреляют в него, чтобы забрать компромат и скрыть свои преступления навсегда.

– Господи, помоги ему, – вслух прошептала я, комкая больничную простыню. – Пожалуйста, спаси его. Он ведь ни в чем не виноват. Он просто спасал меня.

Дверь тихонько скрипнула, и в палату заглянула Вера Николаевна.

Она несла в руках небольшой поднос с чашкой травяного чая и таблетницами. Медсестра посмотрела на мое перекошенное от слез лицо и тяжело вздохнула.

– Оксана Николаевна, ну нельзя же так убиваться, – мягко пожурила она меня, ставя поднос на тумбочку. – Вы же только на поправку пошли. Печень стрессов не любит. Вам нужно давление держать в норме.

– Вера… – я подняла на нее полные отчаяния глаза. – Вы же знаете, куда он поехал. Вы же понимаете, чем это грозит!

– Понимаю, – кивнула медсестра, присаживаясь на край моей кровати. Она поправила мне одеяло. – Но я также знаю Максима Андреевича. Я работаю с ним уже пять лет. С того самого дня, как он организовал эту клинику в подполье.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Вы были с ним все эти пять лет?

– Да, – Вера грустно улыбнулась. – Он спас моего сына. Откупил его от тюрьмы, когда тот по глупости влез в дурную компанию. Взамен я пошла работать сюда. И знаете, что я вам скажу? Ваш муж – самый умный, расчетливый и опасный человек из всех, кого я встречала. Он никогда не действует наобум.

Она протянула мне чашку с чаем. Тепло фарфора немного согрело мои ледяные пальцы.

– Если он решил пойти в полицию, значит, у него на руках все козыри. Он просчитал партию на десять ходов вперед. Он не из тех, кто жертвует собой ради красивого жеста. Он идет побеждать.

Я сделала глоток. Мятный отвар немного успокоил скрученный в тугой узел желудок.

– А если они не захотят играть по его правилам? – тихо спросила я.

– У них нет выбора, – отрезала Вера Николаевна. – Там такой компромат, что если с Максимом Андреевичем что-то случится, серверы автоматически разошлют эти документы во все федеральные СМИ и в ФСБ. Он подстраховался.

Эти слова немного привели меня в чувство. Мой мозг, наконец, начал работать рационально, оттесняя женскую панику.

Максим действительно не был идиотом. Он выживал в нечеловеческих условиях. Он построил империю. Он не мог просто пойти и сдаться.

– Пейте чай, Оксана Николаевна. И ложитесь. Вам нужно поспать, – Вера похлопала меня по руке и вышла из палаты.

Но спать я не могла.

Время тянулось медленнее, чем густая смола.

Двенадцать часов.

Я встала и начала мерить шагами небольшую палату. От окна к двери. От двери к окну.

Мое тело еще было слабым. Мышцы живота ныли, шов саднил, но я заставляла себя ходить. Движение было единственным способом не сойти с ума.

Я думала о нашей прошлой жизни. О тех временах, когда мы с Максимом только поженились.

Мы были молодыми, амбициозными врачами. Он – гениальный хирург, я – фельдшер скорой помощи, мечтающая о поступлении в ординатуру. Мы жили бедно, но так счастливо.

А потом клиника. Деньги. Его постоянные исчезновения на работе. Моя замершая беременность, после которой мне сказали, что детей у нас, скорее всего, не будет.

Мы начали отдаляться.

А потом он «погиб».

Вся моя жизнь после его смерти превратилась в суррогат. Я цеплялась за Артема, потому что он был похож на брата. Я тянула на себе семью, чтобы заглушить чувство вины и пустоту.

Я позволила вытирать об себя ноги. Я стала жертвой.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Нет. Больше никогда.

Та Оксана, которая плакала на бордюре, умерла на операционном столе. Теперь я – жена хищника. И я должна соответствовать ему.

Половина первого.

В коридоре послышался скрип колес и тихий разговор.

Дверь моей палаты приоткрылась, и внутрь, опираясь на стойку капельницы, зашел Руслан.

Мой донор. Мой спаситель.

Парень был бледен, его больничная пижама висела на нем мешком, но в карих глазах светилась упрямая жизнь. Он шаркал тапочками, передвигаясь с явным трудом.

– Не помешаю, Оксана Николаевна? – хрипло спросил он, останавливаясь у порога.

– Руслан! – я тут же бросилась к нему, забыв про собственную боль, и помогла ему дойти до кресла, в котором еще утром сидел Максим. – Что же вы ходите один? Вам еще рано!

– Нормально, – парень тяжело опустился в кресло и вытер испарину со лба. – Игорь разрешил. Сказал, надо спайки разгонять. А в палате одному тошно.

Я села на край своей кровати напротив него.

Между нами была невидимая, но невероятно прочная связь. Кусочек его органа сейчас бился внутри меня, очищая мою кровь, давая мне жизнь.

– Как вы себя чувствуете? – с трепетом спросила я, разглядывая его изможденное лицо.

– Жить буду, – усмехнулся Руслан. – Печень регенерирует. Макс... Максим Андреевич сказал, через месяц вообще забуду, что под ножом был.

При упоминании Максима лицо парня стало серьезным. Он внимательно посмотрел на меня.

– Я знаю, что он уехал.

Я кивнула, отводя взгляд. Ком в горле снова дал о себе знать.

– Боитесь за него? – тихо спросил парень.

– До смерти, – прошептала я. – Я не знаю, как переживу, если с ним что-то случится.

Руслан откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул.

– Не бойтесь, Оксана Николаевна. Таких, как он, не берут голыми руками. Знаете, когда он меня там, в Европе, с того света вытаскивал, в клинику приперлись местные бандюки. Мои бывшие работодатели. Они хотели меня добить, чтобы я показания не дал про условия на их стройке.

Я расширила глаза, подавшись вперед.

– И что?

– А то, – Руслан усмехнулся своим воспоминаниям. – Макс вышел к ним в коридор прямо в окровавленном фартуке. Один. Против троих амбалов с пушками. Я лежал в отключке, но медсестры потом рассказывали. Он так на них посмотрел и такое им сказал, что они просто развернулись и ушли. Он дьявол, Оксана. В хорошем смысле. Он свое не отдаст.

Рассказ Руслана парадоксальным образом подействовал на меня лучше, чем любые успокоительные.

Мой мужчина – не мальчик для битья. Он сам выбирает правила игры.

Час дня.

Встреча началась.

Где-то там, в сером, казенном кабинете следственного комитета, прямо сейчас решалась наша судьба.

Я подошла к окну. Точнее, к тому, что его имитировало – матовому стеклу с подсветкой, которое создавало иллюзию дневного света в нашем подземелье.

Я закрыла глаза и начала молиться. Я просила не за себя. Я просила только за него. Пусть заберут все деньги, пусть оставят нас нищими, но только пусть вернут мне его живым и свободным.

Два часа дня.

Руслан уже ушел к себе, устав сидеть. Игорь периодически заглядывал ко мне, мерял давление, но молчал. Мы все были напряжены как струны. Воздух в бункере можно было резать ножом.

Я снова начала мерить палату шагами.

Мои мысли невольно вернулись к Артему и Насте.

Они, наверное, сейчас мечутся как крысы в клетке. Квартиры нет. Машины нет. Бизнеса нет. Артем под следствием.

Странно, но я не чувствовала к ним ни капли сочувствия. Раньше я бы обязательно попыталась их спасти. Позвонила бы, предложила помощь, забрала бы свое заявление из суда, пожалела бы ребенка Насти.

Но сейчас?

Сейчас я понимала, что они получили именно то, что заслужили. Они строили свое счастье на моих костях. И когда фундамент рухнул, их завалило обломками. Это карма. Это справедливость.

Без десяти три.

Я застыла посреди палаты, глядя на настенные часы.

Секундная стрелка двигалась с издевательской медлительностью.

Тик. Так. Тик. Так.

Где же он? Почему не звонит? Встреча должна была уже закончиться. Если компромат сработал, если они договорились, он должен был выйти на связь!

Мое дыхание участилось. Паника, которую я так старательно давила в себе последние часы, начала прорываться наружу, затапливая сознание.

Без пяти три.

– Игорь! – я не выдержала и выскочила в коридор.

Анестезиолог стоял возле сестринского поста, сжимая в руке черный, массивный спутниковый телефон. Его костяшки побелели от напряжения.

– Оксана Николаевна, вам нельзя бегать, – он попытался сделать строгое лицо, но его голос дрожал.

– Звонил?! – я подлетела к нему, хватая за рукав.

– Еще нет. Время есть, – Игорь нервно сглотнул, глядя на экран телефона.

Три часа ровно.

Аппарат в руке Игоря молчал.

Мы стояли в коридоре, гипнотизируя черный кусок пластика. Я слышала только собственное тяжелое дыхание и гул вентиляции.

Три часа пять минут.

Ничего.

– Звони ему сам, – прохрипела я, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. – Игорь, звони!

– Нельзя, – он покачал головой. – Он сказал не звонить, чтобы не засветить сигнал, если телефон у следователя. Мы должны ждать.

– Я не могу больше ждать! – я закрыла лицо руками.

Три часа десять минут.

Меня начало трясти. Крупная, неконтролируемая дрожь била все тело. Шов на животе вспыхнул тупой болью, но я не обращала на это внимания.

Его взяли.

Эта мысль ударила меня под дых. Они не приняли его компромат. Волков оказался продажным. Или генералы успели добраться до него раньше. Мой Максим сейчас лежит на холодном полу кабинета, закованный в наручники, а может... может, его уже нет в живых.

– Господи, нет... – я медленно осела на пол, прижимаясь спиной к холодной бетонной стене коридора. – Нет, нет, нет...

Вера Николаевна выбежала из процедурной.

– Оксана Николаевна! Игорь, помоги ее поднять, у нее истерика начнется! Ей нельзя!

Они бросились ко мне, пытаясь поднять меня на ноги, но я отбивалась, захлебываясь беззвучными рыданиями.

Все было зря. Моя операция, мое спасение – все это не имеет никакого смысла, если его больше нет рядом. Я не хочу жить без него. Просто не хочу.

И вдруг.

Резкий, пронзительный, неестественно громкий трезвон разорвал тишину подземелья.

Спутниковый телефон в руке Игоря ожил.

Мы все замерли. Я перестала дышать, сидя на полу и глядя на мигающий экран.

Игорь судорожно нажал кнопку ответа и поднес аппарат к уху.

– Да! – крикнул он в трубку.

Тишина в коридоре стала абсолютной.

Я смотрела на лицо Игоря, пытаясь прочитать на нем приговор. Его брови взлетели вверх. Губы приоткрылись.

– Понял, – голос анестезиолога дрогнул, а затем его лицо расплылось в такой широкой, сумасшедшей улыбке, что я чуть не потеряла сознание от облегчения. – Понял, Максим Андреевич! Ждем!

Игорь опустил телефон и посмотрел на меня. Его глаза блестели от слез.

– Все нормально, Оксана Николаевна, – громко, с торжеством произнес он, опускаясь передо мной на корточки. – Сделка состоялась. Компромат принят. Ордер на его арест аннулирован.

Воздух с хрипом вырвался из моих легких.

– Он свободен? – прошептала я, не веря своим ушам.

– Он абсолютно свободен, – Игорь радостно рассмеялся, помогая мне подняться на ноги. – Генералы уже в наручниках. Волков получил свои звезды. А наш шеф едет домой.

Я закрыла лицо руками и зарыдала.

Но это были слезы не боли и не отчаяния. Это были слезы самого чистого, самого пронзительного счастья, которое я когда-либо испытывала.

Мы победили.

Против всего мира, против смерти, против предательства собственной семьи – мы выстояли.

Я стояла в коридоре, прижимая руки к перевязанному животу, и смеялась сквозь слезы.

Скоро он будет здесь. Мой муж. Мой герой. Моя жизнь.

А где-то там, на поверхности, Артем и Настя пожинали плоды своего предательства, тоня в том самом болоте, которое они вырыли для меня.

И мне было их совершенно не жаль.

Свет. Настоящий, яркий, живой солнечный свет заливал мою новую палату.

Никакого больше подземелья. Никаких гудящих ламп и давящих бетонных стен. После того как Максим вышел из кабинета следователя абсолютно свободным человеком, с которого сняли все обвинения, наш мир перевернулся еще раз. Но теперь уже в правильную сторону.

В ту же ночь он организовал мой переезд.

Теперь я находилась в одной из лучших частных клиник города. Легально. Под своей собственной фамилией. В огромной VIP-палате с панорамными окнами, выходящими на заснеженный сосновый парк.

Мое восстановление шло семимильными шагами. Вчера Игорь – а он тоже перешел работать сюда, вместе с Верой Николаевной – снял мне последние швы. Ужасный рубец на животе превратился в аккуратную, заживающую линию. Моя новая печень работала идеально.

Я подошла к окну, опираясь на подоконник.

Ноги еще немного дрожали после долгой ходьбы, но я чувствовала в них силу. Жизнь бурлила в моих венах.

Максима сейчас не было рядом. Он уехал пару часов назад.

«Нужно закончить дела с Артемом, – сказал он утром, целуя меня в висок перед уходом. Его глаза при этом опасно блеснули. – Мой братец должен получить свой финальный счет. Я скоро вернусь, маленькая. Отдыхай».

Я знала, что он поехал добивать тех, кто нас предал. И меня это ничуть не пугало.

Я налила себе травяного чая из красивого заварочного чайника и с наслаждением сделала глоток, глядя на пушистые ели за окном.

Внезапно идиллию нарушил шум в коридоре.

Я нахмурилась. Моя палата находилась в закрытом крыле. Сюда пускали только по специальным пропускам, а у дверей дежурил охранник Максима.

– Пустите меня! Я ее мать! Вы не имеете права! – раздался за дверью истеричный, до боли знакомый женский визг.

У меня внутри всё заледенело.

Мама.

– Женщина, покиньте отделение, иначе я применю силу, – спокойно, но угрожающе басил охранник.

– Оксаночка! Доченька! – надрывалась мать, видимо, пытаясь прорваться сквозь охрану. – Я знаю, что ты там! Умоляю тебя, скажи им, чтобы пустили!

Моя рука с чашкой слегка дрогнула. Чай плеснул на блюдце.

Еще пару недель назад, услышав этот голос, я бы испытала чувство вины. Я бы бросилась к дверям, умоляя охрану пропустить «мамочку». Я бы заглядывала ей в глаза, пытаясь понять, чем я снова ее расстроила и как мне заслужить ее прощение.

Но та Оксана, удобная и безотказная девочка для битья, умерла на операционном столе в холодном бункере.

Вместо нее осталась женщина, которая знала цену жизни. И цену предательству.

Я медленно поставила чашку на столик. Расправила плечи.

– Пропустите ее, Слава, – громко и четко сказала я, глядя на закрытую дверь.

Шум борьбы мгновенно прекратился.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла моя мать. И от того, как она выглядела, у меня на секунду перехватило дыхание.

Где та холеная, высокомерная дама в дорогом кашемировом пальто, которая брезгливо называла меня «пустоцветом» в пентхаусе Артема?

Передо мной стояла постаревшая, растрепанная женщина. На ней была какая-то старая, выцветшая куртка, которую я не видела лет пять. Волосы, обычно уложенные в салоне, висели грязными прядями. Под глазами залегли глубокие, черные тени, а лицо осунулось и покрылось морщинами, словно за эти несколько недель она постарела на десять лет.

Она тяжело дышала, затравленно озираясь по сторонам, оценивая роскошь моей палаты.

Охранник Слава стоял за ее спиной, готовый в любую секунду вышвырнуть ее вон по моему приказу.

– Оставь нас, Слава, – спокойно кивнула я. – Всё в порядке.

Охранник вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Мать смотрела на меня. Я смотрела на нее. В палате повисла такая густая, тяжелая тишина, что было слышно, как гудит батарея под окном.

– Оксаночка… – ее голос задрожал.

Она сделала неуверенный шаг ко мне. Ее губы тряслись. В глазах стояли слезы. Настоящие, неподдельные слезы отчаяния.

– Здравствуй, мама, – мой голос прозвучал ровно. В нем не было ни злости, ни ненависти. В нем вообще ничего не было. Только ледяная пустота.

Эта пустота испугала ее больше, чем если бы я начала на нее кричать.

Она вдруг всхлипнула, подбежала ко мне и… рухнула на колени прямо на идеально чистый пол палаты.

– Прости меня! – завыла она в голос, пытаясь схватить меня за край моего шелкового халата. – Доченька моя, кровиночка! Прости свою непутевую мать!

Я инстинктивно сделала шаг назад, брезгливо выдергивая ткань из ее цепких пальцев.

– Встань, – холодно приказала я. – Не устраивай цирк.

Но она не встала. Она продолжала ползать передо мной на коленях, размазывая по лицу слезы и остатки дешевой туши.

– Бес попутал, Оксаночка! – причитала она, раскачиваясь из стороны в сторону. – Это всё Артем! Это он нас обманул! Он запудрил Настеньке мозги! Он говорил, что у него миллионы! Он говорил, что ты сама его не любишь, что у вас брак по расчету! Мы же не знали, что он такой подлец!

Я слушала этот жалкий бред, и внутри меня не дрогнул ни один мускул.

– Встань и сядь на стул, – жестко, с металлом в голосе повторила я. – Иначе я сейчас же вызову охрану.

Мой тон подействовал. Мать судорожно сглотнула, кряхтя, поднялась с колен и тяжело опустилась на дизайнерское кресло для посетителей.

Она смотрела на меня снизу вверх, жалко шмыгая носом.

– Как ты меня нашла? – спросила я, скрестив руки на груди.

– Я… я всех на уши подняла, – заикаясь, ответила она. – На твою скорую звонила. По больницам бегала. А потом… потом по телевизору показали новости. Про Максима. Про то, что он жив и помог раскрыть ту банду… И показали, что он владелец этой клиники. Я сразу поняла, что ты с ним! Что он тебя спас!

Она попыталась выдавить из себя умильную улыбку, но вышло только кривое подобие оскала.

– Я так за тебя рада, доченька! Максим – такой замечательный мужчина! Я всегда знала, что он тебя любит! Как хорошо, что вы снова вместе!

От этого лицемерия меня начало слегка подташнивать.

– Ближе к делу, мама, – я отрезала ее поток елея. – Ты пришла сюда не для того, чтобы порадоваться за мое семейное счастье. Что тебе нужно?

Ее улыбка мгновенно сползла. Лицо снова исказилось от паники.

Она заломила руки, глядя на меня умоляющими глазами.

– Оксаночка… у нас беда. Страшная беда.

– У вас беда? – я насмешливо приподняла бровь. – Какая жалость.

– Квартира! – выпалила мать, и из ее глаз снова брызнули слезы. – Ту самую хрущевку, в которой вы с Артемом жили… Ее забирают!

Я молчала, ожидая продолжения.

– Ты же подала на раздел имущества! – затараторила она, глотая слова. – Наложила арест! А Артем… этот урод оказался банкротом! У него долги на миллионы! И кредиторы подали в суд! Они требуют продать квартиру в счет погашения его кредитов, потому что она была куплена в браке! А мою долю… ту, что он переписал на меня… они признали недействительной!

Она закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

– Они выгоняют нас на улицу, Оксана! Меня и Настеньку с Данькой! Насте некуда идти! Она ушла от этого алкаша, мы живем у меня, в моей старой однушке, но и на нее наложили взыскание, потому что я выступала поручителем по одному из его старых кредитов!

Я слушала ее и понимала, что Максим сдержал свое слово.

Он обещал, что от жизни Артема не останется камня на камне. И он уничтожил его так грамотно, что под обломками погребло всех, кто был с ним связан.

– Поучительная история, – сухо констатировала я. – Но я не понимаю, зачем ты рассказываешь это мне.

Мать отняла руки от лица. В ее глазах блеснула дикая, отчаянная надежда.

– Доченька… – она подалась вперед, едва не падая с кресла. – Ты можешь нас спасти! У Максима же есть деньги! Огромные деньги! Все об этом говорят!

Я замерла.

– Что? – тихо переспросила я.

– Деньги, Оксана! – мать перешла на лихорадочный шепот. – Всего-то нужно закрыть долги Артема перед банком, чтобы они сняли арест с квартиры! Это для Максима копейки! Пара миллионов! Пусть он даст нам эти деньги! Ради Даньки! Ради твоего племянника!

Я смотрела на эту женщину, которая меня родила, и не могла поверить своим ушам.

Степень ее наглости, степень ее цинизма пробила даже то дно, на котором она находилась в моем представлении.

Она выгнала меня умирать. Она знала, что я больна. Она втаптывала меня в грязь, защищая любовницу моего мужа. А теперь она пришла сюда, в элитную клинику, чтобы просить деньги у человека, которого она сама поливала грязью пять лет назад.

Чтобы спасти квартиру, купленную на мою кровь и пот.

– Дай угадаю, – я медленно, чеканя каждое слово, подошла к ней вплотную. – Настя не захотела идти со мной разговаривать, да?

Мать отвела взгляд.

– Настеньке тяжело… Она в депрессии. Она так ошиблась…

– Она не ошиблась, мама. Она целенаправленно спала с моим мужем четыре года, – мой голос стал ледяным, как жидкий азот. – А ты стояла на стреме и прикрывала их. Вы жрали мою зарплату. Вы тянули из меня жилы.

Я нависла над креслом.

– А помнишь тот вечер, мама? Тот вечер, когда шел дождь?

Мать вжалась в спинку кресла. Ее губы задрожали.

– Оксаночка, ну не надо…

– Нет, мы вспомним, – жестко оборвала я. – Я стояла перед тобой в грязной форме скорой помощи. А ты была в дорогом пальто. Которое купила на мои деньги. И ты сказала мне в лицо, что я – пустоцвет. Что я бракованная, как выжженная земля. Что Артему нужен нормальный наследник. Помнишь?

– Я не со зла! – заскулила мать. – Я просто хотела защитить Настю!

– И ты защитила, – я выпрямилась. – Ты выбрала свою дочь. А я для тебя перестала существовать.

Я отошла от нее на два шага. Воздух в палате казался наэлектризованным. Моя спина была прямой, а голос звучал абсолютно ровно.

– Так вот, мама. У пустоцветов не просят денег. У бракованных женщин не просят помощи.

Мать побледнела.

– Оксана… ты не можешь так поступить. Мы же твоя семья! Там маленький ребенок! Мой внук!

– Ваша семья – это Артем. Идите и просите у него.

– Он в тюрьме! – истерично закричала мать, вскакивая с кресла. – Его вчера закрыли в СИЗО! За мошенничество! Нам не к кому больше идти! Если ты не дашь нам денег, мы окажемся под мостом!

– Значит, будете жить под мостом, – абсолютно спокойно, без единой эмоции на лице, ответила я.

Мать задохнулась.

Она смотрела на меня так, словно видела впервые в жизни. В ее глазах шок смешивался с осознанием того, что ее любимый манипулятивный прием – давить на жалость – больше не работает.

Кнопка сломалась. Я перерезала провода.

– Ты… ты чудовище, – прошипела она, и ее лицо исказила уродливая, злобная гримаса. Маска раскаяния слетела мгновенно. Передо мной снова стояла та самая стервозная баба, которая ненавидела меня всю жизнь. – Ты злопамятная, жестокая дрянь! Ты всегда завидовала Настеньке! И теперь ты мстишь!

– Я не мщу, – я пожала плечами. – Мне просто абсолютно, тотально на вас наплевать. Я не дам вам ни копейки денег моего мужа. Я не заберу заявление из суда. Квартиру продадут, долги Артема погасят, а вы останетесь с тем, с чем пришли. С нулем.

Я подошла к прикроватной тумбочке и нажала кнопку вызова охраны.

– Слава, зайдите.

Дверь тут же открылась. Охранник возник на пороге, словно скала.

– Выведите эту женщину, – не глядя на мать, приказала я. – И передайте на пост внизу: чтобы духу ее и ее младшей дочери в этой клинике больше не было.

– Слушаюсь, Оксана Николаевна.

Слава шагнул к моей матери и твердо взял ее за локоть.

– На выход, гражданочка.

– Пусти! – завизжала мать, пытаясь вырваться, но хватка охранника была железной.

Она обернулась ко мне. Ее лицо было красным, слюна летела изо рта.

– Будь ты проклята! – кричала она на всю палату. – Слышишь меня, Оксана?! Будь ты проклята со своими деньгами и со своим бандитом! Бог всё видит! Ты еще пожалеешь, что бросила родную мать на произвол судьбы!

– Прощай, – только и сказала я.

Слава вытащил ее в коридор.

Ее проклятия и истеричные вопли еще несколько минут раздавались по отделению, пока охрана не вывела ее на улицу. А потом наступила тишина.

Я стояла посреди своей шикарной, залитой солнцем палаты.

Я ждала, что у меня внутри что-то дрогнет. Что появится укол совести. Что мне станет жалко Данечку, который ни в чем не виноват. Что я почувствую тяжесть от того, что только что вышвырнула свою родную мать на улицу, отказав ей в помощи, которая ничего мне не стоила.

Но внутри было пусто.

И эта пустота была прекрасной. Это была пустота абсолютной, звенящей чистоты.

Гнойник лопнул. Болезнь под названием «моя токсичная семья» окончательно покинула мой организм, так же, как и раковая опухоль. Я очистилась.

Я подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу.

Я улыбалась.

Впервые за много лет я чувствовала себя абсолютно, безоговорочно свободной. Больше никто не будет тянуть из меня жилы. Никто не будет заставлять меня чувствовать себя виноватой за то, что я не могу родить, не могу дать больше денег, не могу угодить.

Я никому ничего не должна.

Сзади скрипнула дверь.

– Я слышал, тут был небольшой скандал?

Этот низкий, бархатный голос с легкой хрипотцой моментально согрел меня изнутри.

Я резко обернулась.

На пороге стоял Максим. Он расстегнул пальто, ослабил ворот рубашки. Выглядел уставшим, но его глаза сияли.

Я бросилась к нему так быстро, как только позволял заживающий шов.

Максим подхватил меня на руки, прижимая к себе, и я зарылась носом в его шею, вдыхая запах мороза и его парфюма.

– Ты прогнала ее? – тихо спросил он, гладя меня по спине.

– Прогнала, – я кивнула, не отрываясь от него. – Вышвырнула. Навсегда.

– Я горжусь тобой, Оксанка. Ты у меня самая сильная, – он крепко поцеловал меня в макушку.

– А ты? – я подняла на него глаза. – Как твои дела с Артемом?