Текст книги "Сквозь предательство к тебе (СИ)"
Автор книги: Аврора Ланская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 7
Горячая вода била по плечам, но я все равно не могла согреться.
Я стояла под тугими струями тропического душа в роскошной ванной комнате Максима уже, наверное, минут сорок. Кожа покраснела, подушечки пальцев сморщились, но ледяной озноб, поселившийся где-то глубоко в костях, никуда не уходил.
Это был не холод от ночного дождя. Это был холод от осознания того, что моя жизнь разрушена до самого основания.
Я закрыла глаза, прислонившись лбом к гладкой, мокрой плитке.
Артем. Настя. Мама.
Каждый раз, когда в голове всплывали их лица, к горлу подкатывал тугой ком тошноты. Как они сейчас там? Спят? Пьют чай на моей кухне? Обсуждают, как ловко избавились от «бракованной» родственницы?
Господи, как же больно.
Я выключила воду. Тишина просторной ванной комнаты тут же оглушила меня. Я накинула на себя огромное махровое полотенце, пахнущее свежестью и дорогим кондиционером, и подошла к зеркалу.
Сквозь протертый от пара круг на стекле на меня смотрела чужая женщина.
Впалые щеки. Синяки под глазами, похожие на кровоподтеки. Тусклые, безжизненные волосы, прилипшие к черепу. И легкая, едва заметная желтизна белков глаз – первый признак того, что моя печень перестает справляться.
Я – ходячий труп.
Гепатоцеллюлярная карцинома. Третья степень.
Мой собственный организм оказался таким же предателем, как и моя семья. Он растил в себе эту дрянь, пока я сутками моталась по вызовам, спасая чужие жизни.
Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как внутри нарастает слабость. Ноги вдруг стали ватными.
Нужно выйти. Нужно одеться. Максим оставил для меня на пуфике свой огромный темно-серый халат.
Я сделала шаг. И тут мир взорвался.
Боль пришла не постепенно. Она ударила резко, без предупреждения, словно кто-то невидимый с размаху вогнал мне под правые ребра раскаленный добела нож. И провернул его там дважды.
Из горла вырвался хриплый, задушенный крик.
Я согнулась пополам, роняя полотенце на влажный пол.
Дышать стало нечем. Каждое движение грудной клетки отдавалось новой вспышкой агонии, которая простреливала в правую ключицу и лопатку.
Я попыталась ухватиться за край мраморной раковины, но пальцы соскользнули. Колени подогнулись, и я рухнула на холодный кафель, больно ударившись бедром.
– А-а-а… – простонала я, сворачиваясь в клубок и подтягивая колени к груди.
Перед глазами поплыли черные круги. Меня начало тошнить так сильно, что к горлу подступила желчь.
Это опухоль. Она давит на капсулу печени, растягивает ее, разрывает нервные окончания. Как же больно. Я видела пациентов с печеночной коликой и онкологией, я знала, как они кричат, но испытать это на себе…
– Оксана!
Дверь ванной комнаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
На пороге стоял Максим.
Я не могла даже поднять на него глаза. Я просто лежала на полу, голая, мокрая, жалкая, и скулила сквозь стиснутые зубы, сотрясаясь от каждого нового спазма.
Никакого смущения не было. Когда человек корчится от такой боли, ему плевать, как он выглядит.
Максим оказался рядом в ту же секунду. Он не стал задавать глупых вопросов вроде «что случилось» или «тебе плохо?». Он был врачом. И он сразу всё понял.
Его большие, теплые руки подхватили меня с ледяного пола. Он одним движением завернул меня в свой огромный халат, бережно, но крепко прижал к груди и вынес из ванной.
– Терпи, маленькая. Терпи, сейчас станет легче, – его низкий голос звучал у самого моего уха. В нем не было паники. Только абсолютная, ледяная сосредоточенность хирурга.
Он положил меня на широкую кровать в спальне.
– Правое подреберье? – коротко спросил он, ловя мой помутневший взгляд.
Я смогла только судорожно кивнуть, сжимая в кулаках ткань халата.
– Ничего не пей. Возможна рвота. Я сейчас.
Он исчез, но ровно через пятнадцать секунд вернулся. В руках у него был профессиональный медицинский укладчик – не те оранжевые пластиковые чемоданы, с которыми ездим мы на скорой, а дорогой, алюминиевый кейс реаниматолога.
Он с щелчком откинул крышку.
Мой мозг, несмотря на дикую боль, на автомате начал фиксировать его действия. Профессиональная деформация, от которой никуда не деться.
Максим достал жгут, антисептические салфетки и розовый катетер-бабочку 20G.
– Давай руку. Расслабь, – скомандовал он.
Я протянула ему дрожащую руку. Он ловко перетянул предплечье синим жгутом. Его пальцы, сильные и горячие, привычно прощупали вену на локтевом сгибе.
– Кулак сожми.
Я повиновалась.
Холодок спиртовой салфетки. И тут же легкий укол.
Максим ввел иглу с первого раза, безупречно. По канюле катетера побежала моя темная, венозная кровь. Он снял жгут, зафиксировал катетер пластырем и быстро присоединил систему для внутривенных вливаний.
– Что… что ты капаешь? – прохрипела я, глядя, как прозрачные капли быстро падают в колбе капельницы.
– Физраствор. Спазмолитик, чтобы снять спазм желчевыводящих путей, и сильный анальгетик. Кеторолак с дротаверином сейчас не возьмут, боль слишком острая. Я пустил трамадол.
Трамадол.
Серьезный препарат. Опиоидный анальгетик. На скорой мы за такие ампулы отчитывались кровью. А у него он был просто так, в чемоданчике. Впрочем, чему я удивляюсь? Человек собирается делать подпольную трансплантацию печени, уж обезболивающее у него точно найдется.
– Дыши глубже. Препарат пошел. Через три минуты отпустит, – Максим повесил флакон на импровизированный штатив, прикрепленный к изголовью кровати, и сел на край матраса, рядом со мной.
Я закрыла глаза, стараясь концентрироваться на вдохах и выдохах.
Раз. Два. Три.
Лекарство начало действовать. По вене от локтя вверх потекло спасительное тепло. Оно растекалось по телу, обволакивая измученные нервные окончания мягкой, тяжелой ватой.
Раскаленный нож в правом боку начал медленно таять, превращаясь из острой, невыносимой боли в тупую, ноющую тяжесть. Дыхание стало выравниваться.
Я обессиленно откинула голову на подушку и открыла глаза.
Максим сидел рядом. Он не сводил с меня глаз. В тусклом свете прикроватной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Жесткие скулы, темные глаза, плотно сжатые губы.
Пять лет.
Пять лет я думала, что эти руки превратились в пепел. Что эти глаза больше никогда на меня не посмотрят.
– Отпускает? – тихо спросил он, заметив, что мое дыхание выровнялось.
– Да, – мой голос был слабым, как шелест сухих листьев. – Спасибо.
Он не ответил. Просто протянул руку и аккуратно убрал с моего лба прилипшую влажную прядь волос. Его пальцы задержались на моей щеке.
От этого простого, почти невесомого прикосновения меня словно ударило током.
Искра. Вспышка.
Воздух в комнате вдруг стал густым и тяжелым.
Старое напряжение, та самая безумная химия, которая когда-то сводила нас с ума, никуда не исчезла. Она просто спала под слоем пепла. И теперь одно его касание раздувало этот пепел, грозя превратиться в пожар.
Я инстинктивно подалась к его руке, закрывая глаза. Мне так не хватало этого тепла. Так не хватало ощущения, что кто-то большой и сильный стоит между мной и всем остальным миром.
Артем никогда так не умел. Когда я болела, Артем просто уходил в другую комнату, чтобы «не мешать мне отдыхать», а на деле – чтобы не видеть моих мучений и не заморачиваться с заботой.
А Максим… Максим всегда был другим. Если он считал что-то своим, он защищал это до последней капли крови.
Я резко открыла глаза и отстранилась, напуганная собственной слабостью.
– Не надо, – прошептала я, комкая край одеяла.
– Чего не надо, Оксан? – Максим убрал руку, но не отодвинулся. Он продолжал нависать надо мной, подавляя своей энергетикой.
– Не надо смотреть на меня так, будто... будто ничего не изменилось. Будто не было этих пяти лет. Я не та наивная девочка, которая смотрела тебе в рот. Я больная, брошенная, сломанная женщина. Ты спас меня сегодня от дождя, ты снял мне приступ, но это не значит...
– Это значит именно то, что значит, – жестко перебил он. – Я вернулся за тобой.
– Зачем?! – я сорвалась на крик, хотя сил на эмоции почти не осталось. – Чтобы искупить вину? Чтобы поиграть в спасителя?! Ты оставил меня! Ты позволил мне умереть вместе с тобой на той чертовой трассе! А теперь возвращаешься и предлагаешь... что? Разрезать меня на каком-то подпольном столе?!
Максим наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах его парфюма.
– Я предлагаю тебе жизнь, Оксана, – чеканя каждое слово, произнес он. – Ту жизнь, которую у тебя украли. Я знаю, что ты мне не веришь. Я знаю, что ты меня ненавидишь. И имеешь на это полное право. Но прямо сейчас твоя ненависть тебя не спасет.
Он взял мою свободную от капельницы руку и крепко сжал ее в своих ладонях.
– Твоя семья от тебя отказалась, – безжалостно, как скальпелем по живому, продолжил Максим. – Артем прямо сейчас планирует, как оставить тебя без квартиры и машины, переписав все на свою мамочку. Настя радуется, что избавилась от конкурентки. А онкология в твоей печени сожрет тебя за три месяца, если мы ничего не сделаем.
Из моих глаз покатились горячие, горькие слезы. Он бил по самым больным местам, не давая наркоза.
– У тебя никого нет, Оксана. Кроме меня.
Эта фраза прозвучала как приговор. Страшный, но абсолютно правдивый.
Я смотрела в его серые, стальные глаза и понимала: он прав. Мой мир рухнул. Все, кого я любила, вытерли об меня ноги. Мои коллеги на скорой просто пожмут плечами, если я завтра не выйду на смену. Моя мать даже не позвонила, чтобы узнать, не замерзла ли я насмерть под дождем.
А человек, которого я считала мертвым, человек, который когда-то разбил мне сердце своим исчезновением, сейчас сидит рядом, держит меня за руку и вливает в мои вены лекарство, чтобы мне не было больно.
Он – единственный, кто на моей стороне. Единственный, кто готов бороться за мою жизнь.
– Кто этот донор, Максим? – тихо, сдавленно спросила я. – Скажи мне правду. Я не лягу на операционный стол, если ради этого кому-то проломят голову в подворотне. Я врач. Я не убийца.
Максим слегка усмехнулся. В этой усмешке скользнула невероятная нежность.
– Я знаю, какая ты, Оксанка. Ты святая. Именно поэтому тебя так легко было сломать этим мразям, – он погладил меня по костяшкам пальцев. – Донора зовут Руслан. Три года назад он попал в аварию за границей. Врачи от него отказались, сказали, не жилец. Я оперировал его двенадцать часов подряд. Собирал по кускам. Вытащил с того света.
Максим посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них абсолютную искренность.
– Он мой должник, Оксана. И он абсолютно здоров. Мы провели все тесты на совместимость, как только я получил доступ к твоей медицинской карте и результатам биопсии. Ваши ткани идеально совпадают. Он готов отдать правую долю своей печени. Добровольно.
Я слушала его, и в моей груди, прямо под слоем пепла и отчаяния, начало зарождаться крошечное, теплое зернышко надежды.
Шанс.
У меня появился реальный шанс выжить.
Не гнить заживо в обшарпанной палате государственного хосписа. Не ждать, когда метастазы сожрут мои легкие и мозг. А выжить.
А если я выживу...
Перед глазами снова всплыло лицо смеющегося Артема и надменный взгляд Насти, держащей на руках чужого ребенка, оплаченного моими бессонными ночами.
Если я выживу, я им этого не прощу. Никому из них.
Я стиснула зубы. Слезы высохли, уступив место холодной, как жидкий азот, ярости.
– Когда? – твердо спросила я, глядя на бутылку с физраствором.
– Что когда? – Максим слегка приподнял бровь.
– Когда мы будем делать операцию?
В его глазах вспыхнул триумф. Тот самый Максим. Победитель. Человек, который всегда добивается своего.
– Через неделю, – ответил он. – Нужно время, чтобы подготовить клинику и вывести тебя из состояния истощения. Я прокапаю тебя, мы восстановим показатели крови. На операционный стол ты должна лечь сильной.
– Артем... – я запнулась, произнося это имя. Оно вдруг стало казаться чужим и грязным. – Артем угрожал подать на развод и вышвырнуть меня без копейки. Он попытается меня найти. Чтобы подсунуть бумаги.
Максим наклонился вперед. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую черточку, каждую морщинку в уголках его глаз.
– Забудь о нем, – прошептал он с такой угрозой, что у меня перехватило дыхание. – Твой муж мертв. А тот трус, который занял мое место... он даже не представляет, в какую игру ввязался. Я уничтожу его, Оксана. Я заберу у него все: бизнес, свободу, репутацию. Он будет ползать на коленях, умоляя о пощаде.
Я смотрела на Максима и понимала, что это не пустые слова. Он действительно сотрет Артема в порошок.
И самое страшное заключалось в том, что я... я этого хотела.
Я хотела, чтобы они заплатили.
– Сначала я, – я сжала его руку в ответ. Катетер в локте чуть кольнул, но я не обратила внимания. – Сначала ты спасешь меня, Максим. А потом мы уничтожим их вместе.
Он медленно улыбнулся. Это была улыбка хищника, который наконец-то дождался своей добычи.
– Договорились, Оксанка.
Он поднес мою руку к своим губам и обжигающе горячо поцеловал костяшки пальцев.
От этого поцелуя по моему телу, одурманенному трамадолом и адреналином, прошла мощная, горячая волна. Старое напряжение, искрившее между нами, перестало быть просто напряжением. Оно стало обещанием. Обещанием того, что эта история только начинается.
Я закрыла глаза, позволяя лекарству и его присутствию окончательно убаюкать меня.
Впервые за последние сутки я чувствовала себя в абсолютной безопасности. Моя жизнь висела на волоске, мое тело пожирала опухоль, моя семья предала меня, но человек, сидящий рядом, держал этот мир на своих плечах.
Он вернулся. И он никому не отдаст то, что считает своим.
Глава 8
Телефон на приборной панели взорвался пронзительной, мерзкой трелью.
Я вздрогнул, едва не выпустив из рук кожаный руль своего кроссовера, и бросил быстрый взгляд на экран.
Неизвестный номер. Снова.
Я стиснул зубы так, что желваки на скулах заболели. Это был уже пятый звонок за последний час. И я прекрасно знал, кто именно обрывает мне провод.
– Да пошли вы к черту, – процедил я сквозь зубы и сбросил вызов, нажав красную кнопку на руле.
В салоне дорогой машины снова повисла тишина, нарушаемая только тихим шуршанием шин по мокрому асфальту. Но спокойствие длилось недолго. Ровно через десять секунд телефон зазвонил снова. Тот же номер. Они не отстанут. Они никогда не отстают.
Я тяжело выдохнул, понимая, что прятаться бессмысленно, и нажал на громкую связь.
– Слушаю, – рявкнул я, стараясь придать голосу максимум уверенности и жесткости.
– Артем Николаевич Смирнов? – раздался из динамиков вкрадчивый, нарочито вежливый мужской голос, от которого по спине пробежал неприятный холодок.
– Да. С кем имею честь?
– Меня зовут Виктор. Служба взыскания банка «Кредит-Оптима». Артем Николаевич, у вас зафиксирована просрочка по платежу за потребительский кредит. Сумма задолженности вместе с пеней на сегодняшний день составляет двести сорок тысяч рублей. Скажите, по какой причине нарушен график выплат?
Двести сорок косарей. Твою мать.
Я нервно дернул воротник рубашки, который вдруг стал казаться слишком тесным.
– Произошла небольшая техническая накладка, Виктор, – я попытался выдавить из себя снисходительный смешок, как это делают успешные бизнесмены, когда речь заходит о копейках. – Мой бухгалтер перепутала реквизиты. Я решу этот вопрос буквально завтра.
– Артем Николаевич, вы говорите это уже вторую неделю, – голос коллектора мгновенно потерял всю свою вежливость, став холодным и жестким, как кусок льда. – «Техническая накладка» не является оправданием для нарушения условий договора.
– Я же сказал, завтра все закрою! У меня солидная фирма, у меня контракты горят, а вы мне тут из-за копеек мозг выносите! – я повысил голос, переходя в нападение. Лучшая защита, как известно.
– Для вас это, может, и копейки, Артем Николаевич. А для банка – это нарушение. Завтра до восемнадцати ноль-ноль деньги должны быть на счету. Иначе мы будем вынуждены передать дело в суд, а также наложить арест на ваши счета и имущество. В том числе на автомобиль, из которого вы сейчас, судя по акустике, со мной разговариваете.
– Да вы не имеете права! – рявкнул я, ударив ладонью по рулю.
– Имеем, Артем Николаевич. Почитайте договор. И еще. В качестве контактного лица у вас указана ваша супруга, Смирнова Оксана Николаевна. До нее мы тоже не можем дозвониться. Надеюсь, вы понимаете, что мы найдем способ связаться с вашими родственниками по месту их работы?
Меня бросило в холодный пот.
– Не смейте ей звонить! – выкрикнул я. – Это мои проблемы, ясно?!
– Всего доброго, Артем Николаевич. Ждем поступлений.
В динамиках раздались короткие гудки.
Я с диким ревом ударил кулаком по рулю. Раз. Другой. Третий.
– Твари! Ублюдки!
Кроссовер вильнул на дороге, и мне пришлось вцепиться в баранку обеими руками, чтобы выровнять машину. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло.
Вот же дерьмо.
Всё из-за этой истерички. Из-за Оксаны!
Я бросил злой взгляд на пассажирское сиденье. Там, в дорогой кожаной папке, лежали бумаги. Соглашение о разделе имущества, которое мой юрист набросал еще сегодня утром, и бракоразводные документы. Там черным по белому было написано, что она отказывается от любых претензий на машину и на ту хрущевку, в которой мы жили.
Еще вчера я был уверен, что у меня все под контролем.
Она должна была поплакать, собрать свои манатки и смириться. Как делала всегда. Она же мягкотелая, бесхребетная амеба! Я был уверен, что она просто пойдет на попятную, стоит мне чуть-чуть надавить.
Но утром, когда я попытался перевести деньги с ее карты, чтобы закрыть этот чертов кредит... банкомат выдал ошибку.
Она заблокировала карту.
Мою карту! Потому что на нее приходила ее зарплата фельдшера и все ее бесконечные премии за ночные дежурства!
Я просто не мог поверить в такую наглость. Эта тихая, покорная мышь, которая в рот мне заглядывала, взяла и отрезала меня от кислорода! От денег, на которых держалась вся моя идеальная, красивая жизнь. Мой бизнес, который сейчас переживал, мягко говоря, не лучшие времена. Аренда пентхауса для Насти. Частный садик для Даньки.
Все это оплачивалось Оксаной.
А теперь она решила поиграть в обиженную гордость.
– Ну ничего, сука, – прошипел я, выворачивая руль и поворачивая в унылый спальный район, где находилась ее подстанция скорой помощи. – Ты у меня сейчас попляшешь.
Я припарковал свой сверкающий чистотой кроссовер прямо у обшарпанного, грязного крыльца подстанции. Контраст был разительным. Моя машина стоила больше, чем это здание вместе со всем оборудованием внутри.
Я вышел под моросящий, мерзкий осенний дождь, брезгливо перешагнув через лужу. Настроение было паршивым.
Ничего. Сейчас я зайду туда, вытащу ее за шкирку из какой-нибудь ординаторской, суну под нос бумаги и заставлю подписать.
Я пригрожу ей скандалом. Я скажу, что напишу на нее жалобу в Минздрав за то, что она вчера колола моему сыну препараты без моего согласия. Я найду на нее управу. Она так трясется над своей работой, что подпишет все, лишь бы я не устраивал проблем. А потом я заставлю ее разблокировать карту. Хотя бы на один день. Чтобы закрыть этот чертов долг.
Я решительно толкнул обшарпанную дверь и вошел внутрь.
В нос тут же ударил резкий, тошнотворный запах хлорки, дешевого растворимого кофе и старых медикаментов. Коридор был тускло освещен. По стенам тянулись какие-то допотопные плакаты про профилактику гриппа.
Как она могла здесь работать? Это же просто клоака.
Я направился прямо к стеклянному окошку диспетчерской, которое светилось в конце коридора.
За стеклом сидела тучная женщина с начесом на голове и ярко-красной помадой. Она что-то агрессивно печатала на клавиатуре, параллельно крича в телефонную трубку:
– Да нет у меня свободных бригад! Ждите! Женщина, я вам не господь Бог, у меня две машины на ремонте! Температуру сбивайте!
Она бросила трубку и подняла на меня злой взгляд.
– Мужчина, вам кого? Посторонним вход на подстанцию воспрещен!
Я облокотился на подоконник, стараясь выглядеть внушительно.
– Добрый день. Мне нужна Смирнова Оксана Николаевна. Позовите ее.
Женщина прищурилась, оценивающе пробежавшись взглядом по моей дорогой куртке и часам.
– А вы, собственно, кем ей приходитесь?
– Я ее муж, – жестко отрезал я, постучав пальцами по стеклу. – И у меня к ней срочное дело. Давайте, зовите. У меня нет времени тут с вами прохлаждаться.
Диспетчерша вдруг перестала печатать. Ее лицо вытянулось, а потом на нем появилось такое странное, пренебрежительное выражение, что мне захотелось стереть с нее эту красную помаду.
– Муж, значит? – протянула она, отодвигаясь от компьютера. – Тот самый, ради которого наша Оксанка тут жилы рвала на полторы ставки?
– Слушайте, женщина, давайте без лирики, – я начал терять терпение. Меня бесили эти нищеброды. – Позовите Оксану. Мне нужно, чтобы она расписалась в документах.
– А нету вашей Оксаны, – диспетчерша скрестила руки на необъятной груди.
– В смысле нету? Она на вызове? Я подожду.
– Да хоть до второго пришествия ждите, – усмехнулась женщина, но в ее глазах не было смеха. Только злая, тяжелая усталость. – Смирнова не выходила на работу.
Я нахмурился.
– Как это не выходила? Она же вчера была на сутках!
– Была, – кивнула диспетчерша. – А потом, после вызова в «Изумрудную долину», она просто вышла из машины скорой помощи и ушла пешком. В дождь. Оставила свой чемодан с наркотой в салоне, хлопнула дверью и пропала.
У меня внутри что-то оборвалось.
Пропала? Как пропала?
В этот момент дверь позади меня скрипнула, и в коридор вышел пожилой, грузный мужчина в синей форме водителя. Я сразу узнал его. Это был тот самый водитель, который вчера привез Оксану к нам в пентхаус.
Он остановился, увидев меня, и его лицо мгновенно побагровело от гнева.
– О, какие люди, – прохрипел он, делая шаг в мою сторону. – Явился, не запылился. Муженек года.
Я инстинктивно отступил на полшага назад. Взгляд у этого мужика был такой, словно он готов был размазать меня по стенке.
– Где моя жена? – стараясь не выдать дрожи в голосе, спросил я.
– А это ты у себя должен спросить, гнида, – водитель сжал кулаки. – Что ты с ней там сделал, в той богадельне, а? Девка вышла оттуда белая как мел! Ни слова не сказала! Просто пошла по трассе, как зомби!
– Она просто психанула, – я попытался отмахнуться, но голос предательски дрогнул. – Женские истерики. Мне нужно знать, где она сейчас. Дома ее нет, телефон отключен. Вы же ее коллеги, вы должны знать!
– Да никто не знает! – рявкнула из-за стекла диспетчерша. – Звонили мы ей! Со вчерашней ночи абонент недоступен. Заведующий уже рвет и мечет. У нас людей не хватает, эпидемия, а тут такой форс-мажор! Если она до завтра не появится, ее уволят по статье за прогул! И за оставление медицинского чемодана без присмотра!
Уволят.
Это слово ударило меня по ушам сильнее, чем звонок коллектора.
Оксану уволят?!
– Вы не имеете права ее увольнять! – заорал я, теряя над собой контроль. – Она у вас лучший сотрудник! Она пахала на вас годами!
– Правила для всех одни! – отрезала женщина.
Я отшатнулся от окна.
Мозг лихорадочно работал, пытаясь переварить информацию.
Оксана пропала. Телефон отключен. На работе ее нет.
Она не просто психанула. Она бросила свою работу. Свою святыню. То единственное место, где она чувствовала себя нужной. Она бросила всё.
Но если ее уволят... если она лишится зарплаты... кто будет платить по моим счетам?! Кто закроет этот долг в двести сорок тысяч?! Кто будет оплачивать аренду пентхауса для Насти?!
У меня нет денег! У меня вообще ни хрена нет!
Вся моя империя, все мое «успешное бизнесменство» держалось на тоненьких, измученных плечах женщины, которую я вчера вышвырнул на улицу, уверенный, что она никуда не денется.
А она делась. Испарилась.
– Слышь, ты, бизнесмен хренов, – водитель подошел ко мне вплотную, нависая своей тушей. От него несло дешевым табаком. – Если с Оксанкой что-то случилось... если она под машину бросилась из-за тебя... я тебя своими руками придушу. Понял меня?
Я ничего не ответил. Я просто развернулся и бросился вон из этого провонявшего нищетой здания.
Вылетел на улицу, жадно глотая холодный, влажный воздух.
Дождь усилился, заливая лицо, но я даже не замечал этого. Я подбежал к машине, распахнул дверь и рухнул на водительское сиденье.
Трясущимися руками я достал телефон.
Набрал номер Оксаны.
«Абонент временно недоступен...»
Я сбросил. Набрал номер матери.
– Мама! – рявкнул я в трубку, как только она ответила. – Она не появлялась?!
– Кто, Темочка? Оксанка? Нет, конечно. Я же говорю, она дурная. Настя вот только что звонила, плачет, Даньке хуже, а эта дрянь даже трубку не берет...
– Да плевать мне на Даньку! – сорвался я. Нервы просто не выдержали. – Мама, она исчезла! Бросила работу! Коллекторы звонят, грозятся машину забрать!
– Господи... Сынок, да как же так? – запричитала мать на том конце. – А как же деньги?
– Нет денег! Нет! – я заорал так громко, что у самого заложило уши. – Она заблокировала карту! Мы банкроты, мама! Если я ее не найду, если не заставлю подписать бумаги и дать денег, я потеряю все!
– Успокойся, Артем. Выпей водички, – мать пыталась меня успокоить, но ее голос тоже дрожал. – Мы что-нибудь придумаем. Может, она к подругам поехала? К этой, как ее... к Светке?
Светка. Да, у нее была какая-то подруга с медицинского колледжа.
– Я найду ее, – прошипел я, сжимая руль до побеления костяшек. Глаза застилала красная пелена ярости. – Я из-под земли ее достану. Она мне все вернет. Каждую копейку. Я ее по судам затаскаю. Я сделаю так, что она пожалеет, что вообще на свет родилась.
Я швырнул телефон на соседнее кресло, прямо на папку с документами о разводе.
Она думает, что может просто так исчезнуть? Думает, что может разрушить мою жизнь и остаться безнаказанной?
Ну уж нет. Я не позволю какой-то неудачнице, какой-то бесплодной истеричке диктовать мне условия. Я – Артем Смирнов. Я всегда выхожу победителем.
Я завел мотор с таким ревом, словно хотел разорвать двигатель.
Она пожалеет. Клянусь, когда я ее найду, она будет на коленях умолять меня о прощении. И я выжму из нее все соки, до последней капли. А потом вышвырну на помойку, где ей и место.
Кроссовер с визгом покрышек сорвался с места, разбрызгивая грязь. Я ехал искать свою жену. И я еще не понимал, что иду прямиком в ловушку, из которой мне уже не выбраться.
Я открыла глаза и уставилась в незнакомый потолок.
Спальня была погружена в полумрак, только из-под неплотно задернутых плотных штор пробивалась узкая полоска серого утреннего света.
Первое, что я почувствовала – это отсутствие боли. Тот раскаленный кинжал под ребрами, который вчера скрутил меня на полу в ванной, исчез, оставив после себя лишь глухую, тупую тяжесть. Трамадол и капельница сделали свое дело. Я снова могла дышать полной грудью.
Я медленно села на кровати, спустив ноги на пушистый ковер.
В доме стояла абсолютная тишина. Я прислушалась, но не услышала ни шагов Максима, ни звуков работающего телевизора. На прикроватной тумбочке лежал мой телефон – выключенный, мертвый кусок пластика, – а рядом с ним белел небольшой листок бумаги.
Я протянула руку и взяла записку. Твердый, размашистый почерк Максима. Тот самый, которым он когда-то подписывал мне открытки на праздники.
«Уехал в клинику. Решаю вопросы по оборудованию и твоему донору. Буду к обеду. Из дома ни ногой. Еда в холодильнике. Если станет хуже – звони на этот номер (аппарат на кухне). Не геройствуй. М.»
Я провела большим пальцем по чернильным буквам.
Он поехал готовить мою операцию. Операцию, которая должна спасти мне жизнь.
Мой бывший муж, восставший из мертвых, сейчас рискует своей свободой, чтобы вытащить меня с того света. А что делаю я? Сижу здесь, прячусь, как напуганная мышь.
Я встала и подошла к окну, отодвинув штору. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь мелкую, противную морось и серые лужи на асфальте.
Мне нужно было собрать вещи.
Да, Максим дал мне свой халат, да, он обеспечит меня всем необходимым, но я не могла лечь на операционный стол без документов. Мой паспорт, мой полис, моя полная медицинская карта с историей всех прививок и анализов за последние годы – все это осталось там, в нашей старой хрущевке на окраине. В той самой квартире, которую Артем сейчас наверняка пытается у меня отобрать.
Там же остались мои элементарные вещи: сменное белье, удобная одежда, зубная щетка. Я не хотела быть полностью зависимой. Не хотела просить Максима покупать мне трусы. Это было унизительно.
Я должна поехать туда. Сама.
Пока Артем на работе, пока он бегает по своим «бизнес-встречам» или вытирает сопли Настиному сыну, я быстро заскочу в квартиру, заберу папку с документами, кину в сумку пару вещей и вернусь.
Я быстро оделась. Вчерашняя форма скорой помощи высохла на сушилке в ванной, но надевать ее не хотелось. Она пропахла болью и предательством. Я нашла в гардеробной Максима простую черную футболку, которая была мне велика размера на три, и натянула ее поверх своих джинсов, сверху накинув его же объемную спортивную кофту.
Я выглядела как подросток-беспризорник, но мне было плевать.
Вызвать такси оказалось проще простого – я нашла наличные в кармане своей куртки.
Через сорок минут желтый автомобиль с шашечками высадил меня у знакомого, обшарпанного подъезда.
Мой старый двор. Двор, в котором мы с Артемом прожили столько лет. Вон та скамейка, на которой мы сидели вечерами, когда только поженились. Вон то окно на третьем этаже, за которым я плакала после очередного неудачного теста на беременность.
Сердце предательски сжалось, но я тут же заставила себя глубоко вдохнуть холодный осенний воздух.
Хватит. Никакой ностальгии. Этих людей для меня больше нет.
Я достала ключи и открыла подъездную дверь. Знакомый запах хлорки, кошек и старой пыли ударил в нос. Я поднялась на третий этаж, стараясь не шуметь. Вставила ключ в замок нашей... нет, теперь уже чужой квартиры.
Щелчок. Дверь поддалась.
Внутри было тихо. И невероятно пусто.
Я перешагнула порог и включила свет в прихожей. Квартира выглядела нежилой. Видимо, после того как Артем перебрался в роскошный пентхаус к Насте, он появлялся здесь только для того, чтобы переодеться перед очередной «командировкой».
На вешалке сиротливо висела моя демисезонная куртка. В углу стояли мои старые сапоги.
Я прошла в спальню. Шкаф был полупустым. Артем вывез почти все свои дорогие костюмы и рубашки. Оставил только старье.
Сжав челюсти, я достала из-под кровати небольшую дорожную сумку.
Никаких эмоций. Я действовала четко, как робот на вызове.
Джинсы. Пара футболок. Свитер. Свежее белье.
Я выдвинула ящик комода, где мы хранили документы. Вот она – заветная синяя папка. Мой паспорт, СНИЛС, медицинский полис, трудовая книжка. И пухлая медицинская амбулаторная карта, которая сейчас была для меня важнее золота.
