Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Он снова закрыл ящик, на который рукастый Гаврила Грязев уже успел навесить замок. Слушая гудение генератора, Угрюмов подумал о том, что устройство из будущего успешно заряжается электрической энергией из настоящего. Подобно тому, как и он сам пытался зарядить себя энергией чужих, страшных и, одновременно, удивительных тайн будущего. Он находился в центре паутины собственных интриг: долг перед Говоровым, которого следовало оберегать и, в то же время, использовать, шантаж Ловца через Денисова, риск с планируемой операцией и сокрытием уникальных устройств от системы, страх разоблачения и жажда величия. И он понимал, что стоит сделать одно неверное движение и в этой паутине можно запутаться навсегда.

Выключив генератор и забрав с собой смартфон, Угрюмов вышел и запер на ключ железную дверь. Опечатав ее своим оттиском на пластилиновой печати, он приказал внутреннему караулу охранять помещение круглосуточно. Потом, вернувшись в кабинет, он подошел к окну и отдернул плотную ткань. На улице уже стемнело. Где-то там в темноте шел обратно Ловец – его главная ставка и его уникальный инструмент в опасной игре.

* * *

Когда Ловец вернулся, Угрюмов слушал его, почти не перебивая, его лицо выглядело мрачным. Он уже прочитал про сухие цифры потерь, про ошибки планирования, про преступную халатность со снабжением – все это било по его чекистской натуре, привыкшей к порядку, пусть и жестокому. Его угнетала ситуация поражения и дальнейшего разгрома, складывающаяся возле Вязьмы. Наконец он оторвал взгляд от экрана смартфона, который успешно подзарядил от генератора, пока Ловец ходил в госпиталь к Чодо. Внимательно взглянув на составленный на бумаге план, майор произнес:

– Но, собирать отдельных десантников – это уже точечная работа. И на это нужно слишком много времени. К тому же, они измотаны, несут потери от обморожений и голода, а запасных продуктов, боеприпасов и медикаментов там нет. Следовательно, боеспособность они утратили. И на них уже не приходится рассчитывать, как на силу. Мне тоже кое-что известно об этом десанте. Как главному контрразведчику Западного фронта, мне много чего докладывают. Даже о том, что напрямую меня, вроде бы, не касается. Например, мне хорошо известно, что снабжение при высадке десанта рассчитывалось на три дня, а тяжелое вооружение у десанта отсутствовало, потому что предполагалось, что за три дня десантники способны отбить тяжелое вооружение у неприятеля и занять аэродромы для дальнейшего десантирования уже посадочным способом. Но вот беда: ни один из немецких аэродромов занять они не смогли, да и орудий у немцев захватили всего несколько. Получается, что целый корпус десантников бросили на убой без связи, без четких задач, без организации снабжения. И все потому, что Жуков считает: «Выбросили десант в мерзлый лес – и пусть воюют десантники, как хотят, лишь бы отвлекали силы врагов. Разве не для этого их готовили столько времени?» А что парашютисты там, в лесах, замерзают и гибнут без связи, без снабжения, и, получается, без всякого толку, так об этом Жуков не подумал!

Ловец кивнул и сказал:

– Да, после войны маршал Николай Николаевич Воронов, который сейчас генерал-полковник и главком артиллерии, напишет в своих мемуарах: «Мы, пионеры воздушного десанта, не имели разумных планов его использования». Это и есть сейчас диагноз происходящего. И потому наш план, Петр Николаевич, должен стать настоящей, а не бумажной помощью для десантников.

Глава 12

Они засиделись в кабинете уже слишком долго. Время давно перевалило за полночь, а окончательно все детали плана предстоящей операции никак не складывались в стройную систему. Все выглядело достаточно зыбко и слишком авантюрно. Наконец Угрюмов нахмурился и проговорил:

– И как сделать так, чтобы эти наши действия ради помощи десантникам не пресек противник? Судя по тому, что я прочитал в твоем смартфоне, парашютисты с трудом удержат оборону в местах высадки, у них не будет сил для активных действий.

Но, Ловец возразил и вновь перечислил все свои аргументы, выстроив их, на этот раз, в более стройное единое целое:

– Парашютисты после высадки просто не имеют достоверных разведданных, потому не знают, в каком направлении лучше действовать. И мы, разумеется, не собираемся прорывать немецкую оборону концентрированными силами десантников. Но мы можем просочиться изнутри сквозь патрули немцев малыми группами, чтобы с помощью диверсий лишить оккупантов снабжения и превратить этот застывший восточный оборонительный рубеж противника в зимний замороженный ад. Тогда и появится возможность взломать окончательно немецкую оборону уже со стороны фронта.

Главное, надо действовать быстро и решительно, не давая противнику опомниться. Ведь фрицы подтянут существенные силы, примерно 30000 солдат, для борьбы с нашим десантом только к моменту старта своей операции «Ганновер». А она начнется лишь в конце мая. К тому времени немцы уже, в основном, покончат с нашей 29-й армией, которую сейчас Вальтер Модель зажимает в кольцо, тратя на это немалые силы.

Да и командующий 4-й танковой армией вермахта Рихард Руофф сейчас в трудном положении. Его силы связаны 33-й армией к юго-западу от Вязьмы. Да и оборону против наших атак с внешней стороны Ржевско-Вяземского выступа этим немецким генералам тоже необходимо постоянно поддерживать. Так что, пока в этих внутренних районах на выступе находятся не более 7000 немецких солдат, распыленных на значительных территориях, – Ловец взял карандаш и провел на карте стрелку от расположения десантников не на восток в сторону Юхнова, напрямик к своим, а на северо-восток, в сторону долины реки Малая Воря и Васильковского узла вражеской обороны. – Вот сюда надо идти, выходить в район их Васильковского оборонительного узла с тыла. Ведь немцы ждут удара 50-й армии с востока и стянули туда основные силы. А их тылы в районе долины реки Малая Воря прикрыты слабее, – они считают эти места своим надежным тылом, надеясь на прочность линии обороны в той самой «Долине смерти».

И потому враги совсем не ждут прорыва наших десантников в ту сторону. А если десантники нанесут удар не навстречу Болдину, а сюда, они пройдут на этом участке лишь сквозь слабые тыловые части немцев, легко перерезая пути снабжения. Это дезорганизует всю немецкую оборону там. И немцы, как минимум, будут вынуждены срочно снимать силы с фронта, стоящие сейчас против 50-й и 43-й армий, чтобы парировать угрозу в тылу у Васильковского оборонительного узла. Это ослабит фронт, и тогда армии Болдина и Голубева смогут наконец пробиться на помощь 33-й армии.

А главное – это создаст коридор, по которому Ефремов сможет попытаться вырваться из котла или, как минимум, получить подкрепление и снабжение, если все-таки 50-я и 43-я армии пробиться к нему не смогут и на этот раз. Как только тыл немцев возле Васильковского узла будет перерезан, так и 5-я армия Говорова вступит в дело, ударив навстречу десантникам. И это, в свою очередь, заставит Вальтера Моделя перекинуть силы на угрожаемый участок, ослабив давление на 29-ю армию Калининского фронта. Ну, а там уже, как получится. В любом случае, возможность показать фрицам кузькину мать у нас есть.

Я же сам бывал уже за линией фронта и лично убедился, что не все у немцев там хорошо. Возле пулеметов далеко не везде у них есть штатные расчеты. Бывает, что имеется только один пулеметчик. Одно это уже говорит о том, что людей у них сейчас на позициях не хватает. Они тоже понесли потери и распылили силы по всему выступу, чтобы сдержать удары Красной Армии. И нужно воспользоваться этим моментам с умом, а не бросать раз за разом волны красноармейцев атаковать полевые укрепления в лоб. Оказавшись в тылу и создав свою группу не из пяти человек, а хотя бы до батальона десантников, я постараюсь не только провести операции по дезорганизации снабжения, но и попытаюсь ликвидировать немецких генералов, руководящих обороной немецких войск на выступе.

Угрюмов долго смотрел то на Ловца, то на карту. Риск был запредельным. Менялась сама суть Ржевско-Вяземской стратегической операции, утвержденной Ставкой. Вместо охвата Вязьмы с запада 29-й и с юга 33-й армиями вырисовывалась абсолютно иная картина. Совсем уже не охвата противника у основания Ржевско-Вяземского выступа, а спасения этих армий от разгрома… Самодеятельность такого уровня пахла не просто трибуналом, а неминуемым расстрелом, если затея провалится. Майор хорошо знал не только свое собственное начальство по линии особого отдела, но и характер Жукова, который был страшен в гневе, если кто-то начинал «вставлять палки в колеса» его амбициозным, но не всегда реально выполнимым планам.

– Это очень опасная затея, Коля, – наконец выдохнул он. – И не только для тебя, а и для меня риск очень велик. Боюсь, что Жуков взбеленится, если узнает о моей самодеятельности. Потому что это все официально будет исходить от меня. На бумаге мне придется оформить твой рейд, как операцию контрразведки фронта, предпринятую для координации с партизанским подпольем, которое следует немедленно пополнить отставшими от своих частей десантниками и, таким образом, этих десантников спасти и применить для организации диверсий.

Вот этой самой координацией по спасению и применению сил отставших десантников с пользой ты и будешь заниматься официально. Они все поступят в твое распоряжение. Так будет сказано в твоем предписании. И контакты с партизанами в тех местах я тебе предоставлю. Это снимет все вопросы к тебе и со стороны десантников, и со стороны партизан. Вот только, мне придется еще до выхода твоей группы согласовать нашу операцию с другим отделом. Еще месяц назад я мог позволить себе не согласовывать с другими начальниками в нашей конторе свою работу с партизанами и проведение зафронтовой разведки на участке Западного фронта.

А сейчас, после того, как из Особой группы второго отдела НКВД Берия создал Четвертое управление, мне придется согласовывать свои планы со старшим майором ГБ Павлом Анатольевичем Судоплатовым. Именно в его ведение передали в январе всю диверсионную деятельность в тылу врага. Иначе, с точки зрения нашей конторы, получится, что я проявил несогласованную инициативу с непредсказуемыми последствиями. И Жуков, конечно, узнает все быстро, как и мой начальник в Москве Абакумов. Так что, когда ты уйдешь в рейд, я вынужден буду лавировать здесь, как ныряльщик между акул… Но, я справлюсь. Главное, ты там будешь иметь железную бумагу и надежное прикрытие от нашей службы. Просто знай, что опасность есть и для меня…

– Любая война – сплошная опасность, – безжалостно перебил Ловец. – Но, – это шанс не просто спасти наших парашютистов, а изменить всю ситуацию на фронте к лучшему. Если мы победим в этой схватке, то создадутся условия, чтобы срезать этот проклятый выступ к чертовой матери. На кону стоят жизни множества людей: не только тысяч десантников, но и бойцов 33-й и 29-й армий. А ведь можно спасти и еще больше, предотвратив дальнейшие позиционные сражения за этот проклятый выступ с помощью его ликвидации в кратчайшее время. И я со своей стороны приложу к этому все возможные усилия там, в промерзлых лесах немецкого тыла. Потому надеюсь, что и вы, Петр Николаевич, не подведете.

– Не подведу, – сказал Угрюмов.

Он встал, открыл сейф в углу и, вынув оттуда удостоверение, протянул его Ловцу, потом объяснил:

– На оккупированной территории в конце января погиб, выполняя задание, капитан НКВД Епифанов. Ему не повезло. Вся его группа была уничтожена… О его провале и гибели я еще никому не докладывал. Ждал подтверждения. И окончательное получил за день до твоего появления… Уходя в немецкий тыл, Епифанов сдал мне свое удостоверение. Возьми. Он был прекрасным сотрудником. Теперь ты будешь вместо него.

– А как же фотография? – спросил Ловец, принимая документ.

– Взгляни внимательно. Ты похож на него. У вас один тип лица. Глаза, подбородок и даже нос похожи. Если ты отпустишь усы, как у него, и будешь так же стричься, то никто и не отличит. К тому же, фотография не слишком четкая и наполовину забита печатью. Как только я увидел тебя, так сразу смекнул, что ты похож на него один в один. Потому и форму тебе выдал соответствующую.

– Хм, значит, я с этого момента Николай Семенович Епифанов, – протянул попаданец, разглядывая удостоверение.

– Да, тебе повезло. Покойник был твоим тезкой. А к отчеству и фамилии быстро привыкнешь. Они самые обычные.

– А как же его семья? И что с легендой? Надеюсь, она тоже готова? – спросил Ловец.

Угрюмов кивнул и рассказал:

– Семья – родители и младшая сестра умерли в блокадном Ленинграде этой зимой. Жены не было. Легенда простая: капитан Епифанов – выходец из семьи ленинградских служащих, мать преподавала литературу и русский язык в средней школе, отец работал бухгалтером в строительном управлении. Родился в январе 1915 года. В 1933 году призван в пограничные войска. Как комсомольский активист и отличник боевой и политической подготовки направлен в Ново-Петергофское военно-политическое училище войск НКВД имени Ворошилова. После окончания училища служил в центральном аппарате НКВД, с началом войны переведен в контрразведку. За боевые заслуги в начале января этого года повышен в звании до капитана, а затем направлен в тыл врага для организации диверсий. Вот и вся биография. Детали – в бумажке, которую я подготовил. Это та самая легенда, которую тебе нужно хорошо запомнить. Выучи и уничтожь.

Протянув исписанный бумажный лист, майор пристально посмотрел на Ловца и продолжил:

– Главное, помни: ты не погиб и не провалил задание. Ты продолжаешь его выполнять. И теперь у тебя просто новая задача, которую поставил тебе я: объединить разрозненные группы десантников и партизан под своим командованием и использовать их, как диверсионные отряды. Все по уставу, все официально. Даже если что-то пойдет не так, у тебя будет железное обоснование твоих действий.

Ловец ощущал холодный картон корочки удостоверения в руке. Николай Семенович Епифанов. Еще одна маска. Сначала он был «парашютистом из ОСНАЗа», а теперь сделался капитаном НКВД, заняв место покойника и воспользовавшись его судьбой. Это было логично, цинично и по-угрюмовски блестяще. Мертвецы не спорят и не предают. Их биографии с момента смерти – чистый лист, на котором можно написать что угодно.

– Привыкну, – коротко сказал он, пряча удостоверение в карман гимнастерки. – Как только отпущу усы. Главное, чтобы побыстрее выросли и приобрели такую же форму, как на фотографии.

– Ну, ты мог, конечно, побриться. Хотя у нас сбривают усы очень редко. В основном, если проспорили. Скажешь, если кто спросит, что проспорил мне, а суть спора назови секретной. Тут важнее все остальное запомнить из легенды, – сказал Угрюмов, выглядевший уже очень усталым. – Сейчас иди поспи. Тебе необходимо выспаться. Завтра весь день – подготовка, потом – выход группы. А я тут еще поработаю, согласую все формальности с нужными людьми. И помни… – голос майора стал тише, – Епифанов погиб геройски. Не подведи его память и свою новую фамилию. Чтобы ты меньше путался, твой позывной пусть остается прежний. Я просто впишу в таблицу позывных новое слово «Ловец», а старое, «Лесник», зачеркну.

* * *

В подвале было тихо и темно, если не считать тусклого красноватого отсвета от раскаленной дверцы печки-буржуйки. Бойцы группы Ловца спали, устроившись на нарах. Смирнов храпел, ровно и громко. Ветров ворочался, что-то бормоча во сне. Новенькие, Ковалев и Панасюк, дрыхли молча, как убитые. Николай Денисов лежал на спине, укрывшись шинелью, его лицо в полумраке казалось совсем юным.

Ловец, стараясь не шуметь, снял сапоги и устроился на свободном месте, положив шапку-ушанку под голову вместо подушки и укрывшись шинелью. На досках лежать было жестко, и сразу заснуть не получалось. В голове у попаданца прокручивались события этого бесконечного дня: эвакуация с фронта, баня, бумаги, карты, стрелки, цифры при планировании операции, холодные глаза Угрюмова, раненый Чодо, теплый взгляд Полины, ее искренние слова, дающие надежду… И теперь вот это – новая личина, новые документы, дающие право прижиться в этой реальности уже по-настоящему. Вот только, эти документы принадлежали покойнику…

«Интересно, каким был этот Коля при жизни?», – мысленно произнес попаданец, думая о своем тезке, чьи документы ему так внезапно достались, – весельчаком или молчуном? Добряком или жадиной? Бабником или аскетом? Интриганом или честным служакой? Как он погиб? Его группа была уничтожена… Что это значит? Попали в засаду? Предали? Или просто не повезло? И теперь он, Ловец, займет его место… Если, конечно, его собственная жизнь не оборвется в морозных лесах под Вязьмой.

Но, он не чувствовал себя осквернителем памяти другого человека. Война стирала личности, превращая людей в статистику. Епифанов стал бы строчкой в донесении, его вписали бы в табель потерь, сдав личное дело в архив. И на этом все. А так биография будет продолжена. И, возможно, вполне успешно. Во всяком случае, для десантников он станет уже не каким-то там «неизвестным из ОСНАЗа», а конкретным капитаном НКВД, присланным для координации действий в тылу врага. И это могло сработать.

Внезапно он подумал о своей прошлой жизни, о том мире, который остался за временным барьером в 2023 году. Там его считают погибшим. И, по сути, так оно и есть. Там он искал смерти от безысходности и предательства, – и действительно погиб для того мира. Но теперь здесь, в этом страшном военном сорок втором, рождалась новая личность на месте погибшего сотрудника НКВД.

Постепенно напряжение стало отпускать, уступая место усталости. Глаза сами собой закрылись. Последняя мысль, мелькнувшая в сознании попаданца перед тем, как он провалился в тяжелый сон, была простой: «Ладно, Епифанов, будешь теперь помогать мне из твоего царства мертвых, а я постараюсь не посрамить твою фамилию и даже усы отпущу, как были у тебя».

Глава 13

Его разбудил тусклый свет, который начал пробиваться в маленькое подвальное окошко под потолком напротив того места, где он лежал. А еще произошли изменения в окружающих звуках. Храп Смирнова прекратился. Послышалось осторожное шуршание, скрип нар. Открыв глаза, Ловец увидел, что все уже просыпаются. Ловец медленно поднялся, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки после сна на голых досках. Все взгляды мгновенно устремились на него. В полутьме зимнего рассвета его фигура возвышалась посередине подвального помещения.

– Подъем! – приказал он. – Пришло время нам познакомиться. По-настоящему.

Все замерли, затем поднялись со своих спальных мест, выстроившись перед ним. Даже Ветров, обычно ироничный, смотрел теперь с подчеркнутым вниманием. Ловец прошелся взглядом по их лицам. Эти люди должны были пойти за ним в ледяной ад. И они имели право знать, с кем идут. Хотя бы в той мере, в какой это было возможно.

– До сих пор вы знали меня, как капитана из ОСНАЗа. Так вот, я – капитан НКВД Николай Семенович Епифанов. Десантирован в январе в немецкий тыл для организации диверсионной сети. Моя группа погибла в бою за линией фронта. Но сам я уцелел и вышел к окрестностям деревни Иваники. Теперь пришло время продолжать выполнять незаконченное задание. Вы – мое новое подразделение, отряд Ловца, «музыканты» в моем «оркестре».

Он видел, как в глазах бойцов мелькает понимание. Для них сказанное не было шоком, а лишь подтверждением серьезности предстоящего.

– Нам поставлена задача, – продолжал Ловец, – не просто выжить, провести диверсии в тылу врага и вернуться с победой. Нам нужно найти в лесах между Вязьмой и Юхновом наших десантников, которые по разным причинам заблудились и не вышли к своим частям. Необходимо объединить их в боеспособное подразделение. И сделать так, чтобы десант не пропал даром. Мы соберем заблудившихся парашютистов в грозный кулак, которым ударим по немцам с той стороны, с которой они не ожидают.

Он сделал паузу, давая словам укрепиться в сознании бойцов, потом сказал еще:

– В походе будет тяжело. Холодно. Голодно. Каждый шаг – риск. Каждый звук – возможная смерть. Но, если мы сделаем это, то сможем спасти тысячи жизней и переломить ход боев на всем проклятом выступе от Вязьмы до Ржева.

Он посмотрел на Смирнова и на Ветрова, на суровые лица Ковалева и Панасюка, и проговорил:

– Я не обещаю, что все вернемся. Я обещаю только одно: мы сделаем все, что в человеческих силах, чтобы выполнить задачу. И будем пробиваться в немецкий тыл не просто для выполнение приказа, а ради тех, кто ждет нашей помощи в промерзлых лесах. И уже вместе с ними мы будем сражаться за тех, кто ждет нашего возвращения.

Последние слова он сказал тише, и они повисли в воздухе, наполненные невысказанным смыслом. Для каждого в этой подвальной комнате «те, кто ждет» были своими родными и близкими, оставшимися кто в тылу, а кто и на оккупированной территории.

– Вопросы есть? – спросил Ловец, глядя на своих начинающих «музыкантов».

Повисло молчание. Потом старшина Панасюк, глухим после сна голосом, сказал:

– Нету вопросов, товарищ капитан. Задание понятно. Готовы выполнить.

Ловец кивнул. Знакомство состоялось. Теперь они были не просто случайно собранной группой «Ночной глаз». Они сделались отрядом капитана Епифанова. И ему предстояло вести их за собой так, чтобы все это не закончилось очередной короткой строчкой в списке безвозвратных потерь, а стало началом нового победного эпизода в истории этой страшной войны.

Все это время Николай Денисов, стоящий с краю, пожирал глазами Ловца, думая о том, что капитан чертовски похож на него самого. И смутная догадка, что, возможно, Епифанов какой-то его дальний родственник, с которым он просто не общался до сих пор, но который нашел его сам, мелькнула в его мозгу. А это объясняло многое. И даже назначение на новую службу при штабе майора Угрюмова. Смекнув это про себя, парень смотрел на капитана с благодарностью, но все-таки не решался спросить про родство прямо, решив, что сам капитан, если захочет, то скажет.

* * *

Едва приехав с передовой и выбравшись из машины, лейтенант государственной безопасности Андрей Горшков замер перед крыльцом здания штаба своей службы, ощущая, как ледяной февральский ветер бьет в лицо, но, не замечая его. В эту минуту все внимание Горшкова сузилось до одного человека, который стоял у борта грузовика «Газ-ААА», отдавая тихие распоряжения бойцам, загружавшим в кузов походное имущество.

«Черт, побери! Да это же капитан Коля Епифанов!» – воскликнул Горшков про себя.

И сомневаться не приходилось. Перед ним метрах в семи стоял тот самый Епифанов, чье имя было вписано в секретный список безвозвратных потерь с литерой «Д», – диверсии, – еще несколько дней назад! Горшков сам видел эту строчку, сам принимал доклад о гибели группы в немецком тылу, сам докладывал Угрюмову, что Епифанов погиб… А теперь этот человек стоял здесь, живой и, похоже, без единой царапины, только… какой-то другой. Причем, на самого лейтенанта Горшкова он не обращал ни малейшего внимания. И лейтенант не знал, что и думать, спрашивая себя: «может, произошла ошибка, и Епифанов все-таки выжил?»

Но, странность состояла не только в этом. Дело было даже не в игнорировании сослуживца и не в отсутствии усов, которые Епифанов всегда носил. Горшков помнил его не только по фотографии в личном деле. Ведь они вместе служили и потому пересекались довольно часто! Дело было во многих других деталях, которые наметанный глаз лейтенанта госбезопасности замечал сразу: что-то иное в осанке, в повороте головы, в том, как он смотрел на бойцов – не начальственным, оценивающим взглядом кабинетного работника, каким был Епифанов раньше, а взглядом хищника, привыкшего командовать своей стаей. И эти обращения бойцов к нему, – «товарищ Ловец», – Горшков уловил дважды, когда капитану задавали какие-то вопросы Смирнов и Ветров, раньше подчинявшиеся самому Горшкову. «Товарищ Ловец, вот тут с батареями к рации вопрос…» – донес ветер до ушей Горшкова очередной обрывок фразы Ветрова. Впрочем, Смирнов и Ветров, занятые своим делом, тоже не обращали внимания на Горшкова, наверное, подражая своему новому командиру.

Ледяная струя липкого пота, вызванная паранойей, знакомая и мерзкая, побежала по спине Горшкова, когда он пытался что-то объяснить для себя: «Возможно, Епифанова контузило на задании, потому и не узнает меня?» И ведь получалось, что капитан Епифанов, стоящий у грузовика, был тем самым «Ловцом», тем самым загадочным снайпером с иностранными приборами, объявившимся возле деревушки Иваники, на которого он, Горшков, завел дело и отправил опергруппу для наблюдения. Послал туда тех самых Смирнова и Ветрова, которыми, правда, Угрюмов назначил руководить не его, а своего «протеже» Орлова. Горшков хорошо помнил все обстоятельства, что в докладе Угрюмову назвал этого Ловца вероятным «агентом союзников». И вот теперь оказалось, что Ловец – это просто контуженный Епифанов, который каким-то чудом вернулся назад после того, как его уже все считали погибшим. И даже от партизан из-за линии фронта поступило подтверждение его гибели. Что же это, очередная ошибка, каких, впрочем, на войне предостаточно? Или что-то иное?

Горшков не сводил глаз с Ловца, а тот, словно они никогда не были знакомы, равнодушно продолжил давать указания своим людям, даже не глядя в сторону лейтенанта. Причем, указания эти были слишком четкими для контуженного. И внезапно в голове у Горшкова заметались тревожные мысли: «А если это подмена? Если все-таки этот 'Ловец» – агент иностранной разведки? Вдруг он ликвидировал или захватил настоящего Епифанова? Или же он воспользовался гибелью капитана, взял его имя и просочился обратно? Немцы из Абвера вполне могли такое провернуть: подобрать человека из своих диверсантов, имеющего сходство с погибшим капитаном Епифановым, и взять его личность. И теперь, под прикрытием легенды чекиста, избежавшего гибели каким-то чудом, враги внедрили шпиона в окружение майора Угрюмова, который, судя по всему, был введен в заблуждение…

Рядом с Горшковым стоял полковник Полосухин, которого он по приказу Угрюмова доставил с передовой для проверки. Комдив 32-й стрелковой смотрел на суету погрузки с привычной фронтовой усталостью, не замечая внутренней бури в молодом чекисте, находившемся рядом в качестве его конвойного.

– Капитан Епифанов? Николай? – не выдержал Горшков, сделав шаг вперед. Голос прозвучал резче, чем он планировал.

Человек у грузовика обернулся. Его глаза, серые и холодные, встретились с взглядом Горшкова. В них не было ни тени узнавания, ни смущения, лишь спокойное, слегка вопросительное внимание.

– Да, лейтенант? – голос был ровным, без акцента, даже немного похожим на тембр прежнего Николая Епифанова, но в нем сквозила та самая металлическая нотка уверенности, о которой Горшков прочитал еще в самых первых описаниях Ловца, поступивших от младшего политрука Синявского.

– Вы… я слышал, ваша группа… – Горшков запнулся, понимая, что о секретной операции не может прямо тут, при всех, говорить, потому выпалил:

– Я думал, вы мертвы!

– Группа понесла потери. Но я отделался небольшой контузией, – четко ответил Епифанов без всяких эмоций. – Поэтому сейчас формирую новую.

Он кивнул в сторону здания штаба, давая понять, что все указания получены от командования. И в этот момент из двери на крыльцо вышел сам Угрюмов. Его появление было настолько своевременным, что у Горшкова шевельнулось подозрение – не наблюдал ли майор из окна.

– Рад встрече, Виктор Иванович, – бросил Угрюмов, здороваясь с полковником за руку. – Вот, пригласил вас к себе, чтобы кое-что проверить.

Повернувшись к лейтенанту, он произнес:

– У нас Андрей, радостное событие. Капитан Коля Епифанов вернулся живым! Вот только, он сбрил усы, потому что проиграл мне в споре. Он утверждал, что, скорее всего, погибнет. Я же уверял его, что он вернется. Вот и вернулся! Я был прав! Теперь он без усов, но живой, только чуть-чуть контуженный.

Майор подошел к Епифанову и хлопнул его по плечу с фамильярностью, которая показалась Горшкову неестественной, как и улыбка этого самого Епифанова, которая была теперь явно другой, чем раньше, какой-то недоброй… Объяснительная речь Угрюмова, такая удивительно своевременная, прозвучала настолько натянуто, что у лейтенанта тревожные мысли завертелись еще быстрее: «Угрюмов врет! Он покрывает этого ложного Епифанова. Но зачем? Что связывает майора госбезопасности с иностранным агентом, выдающим себя за погибшего капитана? Неужели начальник контрразведки фронта продался врагам?» Но, сказать вслух о своих опасениях лейтенант, конечно, не мог.

– Я… вижу, – с трудом выдавил Горшков. – Просто был удивлен, что он меня не узнал. Рад, что капитан жив.

– Жив-здоров и снова в строю, – бодро отозвался Угрюмов. – И задание у него важное. Так что не отвлекай его по пустякам, лейтенант. Пройдем в мой кабинет. У нас с полковником Полосухиным срочные дела есть.

Это был четкий сигнал отвязаться. Горшков почувствовал, как его лицо заливает краска от бессильной ярости и страха, что в контору внедрился немецкий шпион. Он кивнул, не в силах перечить начальнику, потом обернулся и заметил, как этот «Епифанов» или «Ловец» – ловко вскакивает в кузов грузовика. Тот встретился с ним глазами, его взгляд скользнул по Горшкову, и в нем мелькнуло что-то – не то насмешка, не то предупреждение.

Грузовик, пыхтя, тронулся, увозя в серую мглу февральского утра команду неизвестного, выдающего себя за мертвого человека.

– Ну что, приступим, – голос Угрюмова вернул Горшкова к реальности уже в кабинете. – Товарищ Полосухин, мне нужно с вами обсудить кое-какие вопросы снабжения вашей дивизии. Надо разобраться. Похоже, мы выявили саботаж…

Войдя вслед за начальником и комдивом в кабинет, Горшков чувствовал повышенную тревожность. Объяснения Угрюмова не успокоили его. Подмену он видел ясно. Но, лейтенант по-прежнему не мог понять, кто же этот Ловец на самом деле? Агент союзников или все-таки шпион немцев? Или же все это была какая-то многоходовая игра на уровне выше его допуска, смысл которой ему был не доступен? И, похоже, в центре этой игры стоял его собственный начальник.

Пока Угрюмов говорил с Полосухиным, Горшков, стоя в выжидательной позе у стены, лихорадочно соображал: «Тут вариантов может быть несколько. Первый: Угрюмов использует Ловца для каких-то своих целей, сознательно подменив капитана Епифанова. Маловероятно, но возможно… Второй: Не только Ловец, но и сам Угрюмов, завербован разведкой союзников. Третий: „Ловец“ – это какой-то сверхсекретный агент наших же высших органов, возможно, из той самой загадочной „Особой группы“, о которой ходили слухи. Это, возможно, объясняет и наличие необычной иностранной аппаратуры у Ловца. А Угрюмов, допустим, получил указание свыше его прикрывать. Но, тогда зачем такая сложная легенда с покойником? И почему Угрюмов не поставил в известность его, Горшкова, как непосредственного подчиненного, который выявил этого Ловца первоначально, оперативно доложив о нем наверх. Да и состав опергруппы он подбирал. Но, получается, теперь Смирнов и Ветров были переданы в подчинение самому объекту наблюдения. Просто чудеса какие-то!»