Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Ловец развернулся и вышел. Направившись снова в кабинет к Угрюмову, он оставил группу «Ночной глаз» в подвале, где теперь висело новое, еще более тяжелое ожидание. Они больше не были просто снайперской группой на передовой. Они стали диверсантами, связными, последней надеждой для тех десантников, которые отбились от своих во время высадки. И кого уже почти списали, бросив на морозе в заледеневших лесах без связи, без еды и без боеприпасов. Но и самой группе, идущей на помощь, тоже предстояло не просто выжить – им предстояло пройти через ад немецкого тыла самим, да еще и вытащить из него других. А на кону была теперь не просто безымянная высота, а судьба целой армии, окруженной в тылу у немцев, и призрачный шанс изменить ход всей Ржевско-Вяземской операции.

Как только дверь за Ловцом закрылась, в подвале на мгновение повисла тишина, которую затем нарушил тяжкий вздох Смирнова.

– Ну что ж, братцы, – хрипловатым, но спокойным голосом проговорил он, разминая пальцы. – Задание, ясное дело, не из простых. Но и командир у нас не из робкого десятка. Сбить самолет из винтовки – такое далеко не каждому снайперу под силу.

Ветров кивнул с задумчивым видом.

– Да уж, на передовой он на фрицев будто бы черт из табакерки выскакивал. Только теперь мы сами в эту табакерку лезем, – он бросил взгляд на Ковалева, который молча сидел, скручивая самокрутку из газетной бумаги и махры. – Лесник, говоришь? Ну, значит, послушаем тебя, что скажешь. Рассказывай про эти леса. Что там такое? Чаща? Просеки? Болота наверняка. Что еще? Какие особенности?

Ковалев, не спеша, прикурил, сделал затяжку и выдохнул струйку едкого дыма.

– Лес, как лес. Смешанный. Много ельника, сосны, березы. Местами чащоба – не продраться. Местами – вырубки старые, зарастают молодым леском. Болота… – Он многозначительно хмыкнул. – Болота есть. Особенно к югу от Вязьмы. Сейчас они, конечно, под снегом и льдом. Но топь под ними никуда не делась. Снег глубокий – лыжи могут проваливаться, а лед хрупкий. Тропы знаю, тропы звериные. И немцы их уже, поди, тоже знают. С помощью наших предателей все разведали небось. Ставят на них, наверное, какие-нибудь мины с сюрпризами.

– А люди? Деревни? – спросил Ветров, нервно почесывая ухо.

– Деревни… – Лицо Ковалева потемнело. – Полупустые стоят, наверняка. Война же там прокатилась. Кто ушел с нашими при отступлении, кто партизанить пошел. А те, кто остались, немцев боятся, в погребах, небось, сидят, потому что немцы дома все заняли для постоя. В самых крупных деревнях у немцев всегда стоят гарнизоны. В мелких они наездами бывают, за продовольствием наведываются. Но, наверняка остались места и вовсе брошенные. Надо будет поначалу обходить любое жилье сторонкой. До тех пор, пока все не разведаем, кто там и что.

Глава 10

Вечерний Можайск, полуразрушенный в ходе недавних боев, тонул в ранних морозных сумерках. Воздух был колючим, пахнущим печным дымом и свежим снегом. После хорошо протопленного кабинета начальника контрразведки на улице было особенно зябко, хоть на Ловце и красовались новенькие шапка-ушанка и теплая форменная шинель. Ловец, свернув с натоптанной в снегу пешеходной тропинки к зданию бывшей школы, где разместился госпиталь, шел проведать Чодо. Попаданец хотел сделать это не только, как командир, но и просто, как человек. Он хорошо понимал цену каждого бойца в своей маленькой команде, сложившейся за последние дни, которые он провел в страшной реальности начала 1942 года. Ведь, кроме этих нескольких человек, своего деда и Угрюмова, его самого пока что ничего не связывало с этим миром, где вокруг простирался сталинский Советский Союз и продолжалась тяжелая война с Германией. Возможно, в глубине души он искал и чего-то еще: краткой передышки после окопных будней, минутного избавления от давящего груза ответственности, от леденящих душу планов на ближайшие дни, которые обещали стать для него еще более опасными, чем предыдущие.

Госпиталь встретил Ловца волной теплого, протопленного печками, воздуха, пропахшего карболкой, йодом и человеческими выделениями. В переполненных палатах слышались тихие стоны, приглушенные разговоры, шаркающие шаги пожилых санитарок – здесь царила своя медленная и тяжкая жизнь на грани выживания. Усталая дежурная медсестра, увидев у входа статного командира с петлицами капитана НКВД, тут же набросила на него халат прямо поверх верхней одежды. Ловец сказал, к кому пришел, и его провели без лишних вопросов туда, где в одной из палат, в углу, на железной кровати лежал Чодо. Лицо таежника, обычно замкнутое и спокойное, сейчас выглядело осунувшимся и усталым, но в темных глазах сразу вспыхнула живая искра.

– Командир, – хрипло проговорил охотник, пытаясь сесть. – Я скоро вернусь, нога уже лучше…

– Лежи, лежи, – остановил его Ловец, присаживаясь на край койки. – Твоя задача – вылечить ногу как следует, а не рваться в бой раньше времени.

– Да, знаю. Без здоровой ноги в лесу я всем стану обузой, – грустно сказал Чодо.

Чтобы его подбодрить, Ловец дал ему в руки бумажный пакет, который принес. Там находилось дополнительное питание, которое выделил от своих щедрот майор ГБ для меткого снайпера. Они с Чодо поговорили тихо и недолго. Вокруг лежали другие раненые, которые смотрели во все глаза на капитана из НКВД и молчали, наверное, думая, что он пришел допросить их соседа по палате. Но, Чодо просто спрашивал о группе, о новичках, вспоминал что-то свое, и в его словах сквозила невысказанная тоска по мирному времени, по своему таежному краю, по охоте, которую он понимал лучше многих. Ловец, отвечая ему, ловил себя на мысли, что этот простой и искренний человек стал ему за короткое время ближе и понятнее, чем многие люди в его прошлой жизни.

Когда Чодо, приняв лекарства, начал дремать, Ловец тихо вышел из палаты в длинный, слабо освещенный керосиновыми лампами, коридор. И тут он увидел ее. Она стояла у столика сестры, разбирая бинты, ее спина была прямой, а русые волосы, выбившиеся из-под белоснежного платка, казались единственным светлым пятном в этом полумраке. Как только она повернулась, он сразу узнал девушку.

Перед ним была Полина, тот самый фронтовой санинструктор с умными, слишком взрослыми для ее возраста глазами. Он уже видел ее: в тот первый страшный день в «Долине смерти», когда она, не обращая внимания на свист пуль и близкие разрывы минометных мин, перевязывала раненого ефрейтора Павла Суркова, и потом – у блиндажа на высоте, где она выхаживала того же Чодо и накладывала повязку на голову контуженого Орлова. Каждый раз она мелькала перед ним, как видение – стройная и уверенная в своей суровой работе по оказанию помощи раненым.

Как только их взгляды встретились, в глазах девушки тоже мелькнуло узнавание. А потом она задала вопрос, смешанный с удивлением:

– Капитан, вы, наверное, к Чодо пришли?

– Да, Полина, – просто ответил Ловец, чувствуя неловкую скованность, забытую со времен юности. – Проведал уже.

– Он идет на поправку. Рана чистая, воспаления нет, – ее голос был тихим, но четким. – Крепкий он у вас. Но на ногу ему вставать рано. Нужен покой, чтобы рана не открылась.

Она помолчала, изучая лицо Ловца вблизи. Она до этого не видела его ни побритым, ни в новой форме, торчащей из-под белого медицинского халата, накинутого на плечи.

Она немного смутилась, но все-таки сказала:

– А вы… я слышала про вас… Говорят, вы немецкий самолет сбили?

В ее голосе не было недоверия. Лишь удивление. Видимо, она плохо представляла себе, как такое возможно.

– Повезло, – отмахнулся Ловец, но вдруг поймал себя на желании не отмахиваться, а поговорить с ней. Просто поговорить честно. – Сейчас важнее другое. У вас тут… тяжело. Столько раненых… Даже не знаю, как вы справляетесь.

Это была глупая фраза, констатация очевидного. Но Полина не стала уклоняться от разговора.

– Каждый день сейчас тяжелый. Но здесь мне гораздо лучше, чем на передовой. Там вы все сами видели. Одних раненых эвакуируешь, так сразу другие раненые поступают. Не успеваешь бинтовать раны…

Она вздохнула, отложила бинты и добавила:

– Иногда мне кажется, что эта река боли никогда не кончится. Я ненадолго здесь задержусь. С первой же колонной вернусь на фронт…

Они говорили еще несколько минут – о буднях войны, о морозе, о том, как не хватает самых простых вещей: дров, лекарств, одеял для раненых и даже еды. Разговор был осторожным, как зондирование почвы. И в этой осторожности, в умении слушать, в грустной мудрости ее взгляда чувствовалось что-то, что задело в Ловце давно зажившую, как ему казалось, душевную рану.

Он предложил проводить девушку до барака, где жил медперсонал – путь был недолгим, но уже совсем темным, поскольку ничего в темноте раннего февральского вечера не светилось из-за светомаскировки. Она, после секундного колебания согласилась, кивнула.

Они вдвоем вышли на холод и пошли по заснеженной улице под хрустальными звездами морозного неба, далекими и безразличными. Тишину нарушал лишь скрип их шагов по насту. И в этой тишине, под этот мерный скрип, в памяти Ловца ожили воспоминания, которые он старательно глушил смертельным риском и адреналином.

Лена. Имя, которое он не произносил вслух уже, казалось, несколько жизней. Лена с ее точеной фигурой, с длинными ногами, со смехом, похожим на звон хрусталя, и с голубыми глазами, в которых он когда-то видел целый мир. Они долго встречались в его «прошлом будущем», когда он был еще старшим лейтенантом спецназа, полным амбиций и веры в любовь. Она вскружила ему голову. И он, дурак, тогда действительно поверил, что это чувство между ними навсегда.

А потом был тот пьяный вечер, та подворотня, пьяные рожи с ножами, пристающие к ней. Он полез драться, не думая о последствиях – сработал рефлекс защитника, воина. Только в его случае рефлекс был отточен до смертоносности. Трое из четверых остались на асфальте навсегда. Но, единственный выживший, самый молодой, которого он пожалел, не решился добивать, стал свидетелем обвинения. Да еще у парня оказался папаша со связями… Потом был приговор, лишение звания и тюрьма.

Но, самым страшным ударом тогда стало даже не это. А глаза Лены в зале суда. Холодные. Отчужденные. И ее свидетельские показания… А потом – письмо. Короткое, сухое. «Коля, я не могу ждать. Не могу связывать жизнь с осужденным. У меня другая судьба». Через несколько месяцев он узнал от бывшего сослуживца, который хлопотал за него, – она вышла замуж за какого-то «успешного предпринимателя», разбогатевшего на сомнительных поставках угля, курируемых родней с «административным ресурсом».

Именно тогда в нем что-то сломалось окончательно. Вера не только в любовь, но и в какую-либо справедливость исчезла. Система, которой он служил, отреклась, а женщина, которую он любил и защищал – предала. Внутри осталась только холодная пустота и ярость, которую некуда было деть. Друзья, оставшиеся верными, нашли способ, сказали ему: «Поедешь к „музыкантам“. Там свои правила. Там твои навыки пригодятся. Там ты найдешь тот самый риск, который ищешь».

А он тогда искал смерти. Не суицида, нет. Он искал оправданного, достойного завершения жизни в бою. Риск и адреналин стали его наркотиками, единственным способом чувствовать себя живым. Каждая операция в Донбассе, каждый выход на передовую под Соледаром и под Бахмутом – это была игра с костлявой старухой, вооруженной острейшей косой. Он стал бесстрашным «музыкантом», потому что ему было нечего терять. Потому что в глубине души он надеялся, что однажды пуля или осколок поставят точку в этой его бессмысленной истории жизни.

И вот он здесь, в 1942-м. И снова – риск, война, смерть кругом. Тот же механизм, то же бегство от обычной жизни в опасность. Конечно, сразу нашлись и доводы: спасти деда, изменить историю… Но в основе все равно лежала эта прежняя глубокая трещина в душе: неверие в то, что для него самого может быть какое-то будущее, какое-то личное счастье.

Он молчал, погруженный в свои мысли, пока они шли. И Полина, казалось, чувствовала эту тяжелую тишину вокруг него.

– О чем вы думаете? – тихо спросила она, глядя на него.

– О прошлом, – хрипло ответил Ловец. – Которое лучше не тревожить.

– У всех здесь есть такое прошлое, – сказала она просто. – У меня брат под Смоленском погиб. Родители в оккупации в Минске, не знаю, живы ли. Иногда думаю, что прошлое – это роскошь. У нас есть только сейчас. И, если повезет, – будет завтра. А на послезавтра и не загадываем.

Они дошли до невзрачного бревенчатого барака. Полина остановилась у крыльца, повернулась к нему. Луна уже поднялась из-за горизонта, и лунный свет падал на ее лицо, выхватывая из полумрака чистый лоб, серьезные крупные глаза, упрямо сжатые красивые губы без всяких филеров. Красота ее была естественной. Не из того лощеного, предательского мира, который он оставил позади. Но… он боялся привязаться к кому-либо. Потому начал разворачиваться, чтобы уйти.

– Вы снова уходите? – спросила она, и в ее голосе прозвучала грусть.

– Да, труба зовет в новый поход, – ответил он шутливо, глядя прямо на нее.

Она кивнула, принимая это как данность. Потом неожиданно протянула руку и поправила его воротник – быстрый, почти материнский жест.

– Тогда будьте осторожны. Вы нужны… своим бойцам. И не только.

Этот простой жест, эти слова, сказанные без пафоса, с искренней, суровой заботой, пронзили его ледяной панцирь. Он вдруг с невероятной ясностью осознал, что эта девушка, которая каждый день видит смерть и борется за жизнь, ценит эту жизнь больше, чем он, искавший в бою забвения и быстрой смерти. В ее глазах не было страха за него – была решимость преодолевать трудности и какая-то тихая надежда. Та самая надежда, которую он в себе давно похоронил.

В нем что-то перевернулось. Глубокая, ноющая душевная рана, которая долго тлела, вдруг встретила не огонь, а чистый, холодный свет. Он не почувствовал страсти или головокружительной влюбленности. Он почувствовал лишь облегчение. И странную, новую ответственность.

– Полина, – сказал он, и его голос прозвучал тише, но тверже, чем когда-либо. – Я обещаю тебе. Я буду осторожен. Я вернусь.

Она смотрела на него, и в ее глазах что-то дрогнуло – удивление, может быть, доверие. Она не ответила словами. Просто еще раз кивнула, коротко и решительно, как бы принимая это обещание и давая свое молчаливое согласие. Но, он не стал пытаться ее обнять или поцеловать. Это было бы не здесь и не сейчас. Он просто слегка сжал ее руку, все еще лежавшую на его воротнике, и отступил на шаг.

– Спокойной ночи, Полина. Тоже береги себя, – проговорил он на прощание девушке.

А она тихо сказала:

– Возвращайтесь, капитан. Я буду ждать вас.

Он развернулся и пошел в морозную ночь к своим бойцам. Группе предстояла интенсивная подготовка за одни сутки, а потом намечался страшный рейд в тыл к немцам. Но внутри у Ловца что-то изменилось. Ему впервые за последние много месяцев своей жизни захотелось вернуться обратно, чтобы еще раз увидеть эту девушку с умными глазами и тихим голосом.

* * *

Пламя в печке уже угасало, превратившись в багровые угли, когда Ловец наконец отложил в сторону карандаш. Перед ним и Угрюмовым на столе лежали карты и исписанные листы. Они вместе набросали костяк плана, выросший из сухой, страшной хроники, которую попаданец только что изложил майору ГБ, подкрепив сведениями из своего смартфона: картами, статьями, архивными сводками. Они уже много часов говорили о десанте, обреченном на медленную гибель, если срочно не организовать помощь.

Угрюмов, хоть и прочитал уже многое, неотрывно глядя на маленький экран, прекрасно понимал, что такой огромный объем материала за одну ночь не охватить. И чтобы уверенно овладеть хотя бы информацией из будущего по этой войне, понадобится не меньше месяца непрерывного чтения. Потому говорил он не слишком много, больше полагаясь на мнение Ловца, которому доверял все больше. И для того имелись основания. Те копии документов и тексты, которые майор уже успел сам прочитать в смартфоне, не оставляли сомнений в правдивости сказанного этим «музыкантом» из «Оркестра».

– Итак, резюмирую, Петр Николаевич, – голос попаданца был хриплым от усталости и напряжения. – Жуков планирует все-таки попытаться взять Вязьму, используя для этого 33-ю армию генерал-лейтенанта Ефремова и 1-й гвардейский кавалерийский корпус генерал-майора Белова, посланный для усиления и прорвавшийся к Вязьме с юго-востока. Жуков знает, что штурм Вязьмы 6 февраля не удался, что Белову пришлось отступить в леса, а Ефремов, который зашел со своей армией слишком далеко на запад, надеясь соединиться с 29-й армией, попал в окружение. Но, главком Западного фронта все еще надеется, что ситуацию под Вязьмой удастся переломить. Именно по этой причине Жуков не дает приказ о срочном прорыве 33-й армии из окружения, а наоборот, добился от Ставки усиления ее еще и десантниками. Вот только, реальная ситуация к двадцатым числам февраля такова: 29-я армия, как и 33-я, окружена немцами, Белов и Ефремов не наладили взаимодействие, а 4-й воздушно-десантный корпус – это на местах высадки не единая сила, а три разрозненные и обескровленные потерями группы в немецком тылу, если считать лишь самые значительные места концентрации выживших парашютистов. Следует учитывать, что многие из них не вышли на связь, а замерзают в лесах малыми группами или просто погибли при высадке, неудачно приземлившись и травмировавшись, а то и сразу попав под огонь противника.

Он ткнул пальцем в карту, где были обведены три района, продолжая говорить:

– Первая большая группа – это 8-я бригада подполковника Онуфриева. Она выброшена в конце января под Озеречню. Потеряла при десантировании почти половину личного состава. Собрала под своим началом чуть больше восьмисот штыков. Сейчас она примерно здесь, – он показал район юго-западнее Вязьмы, – действует совместно с кавалеристами из корпуса Белова. Это наиболее организованная группа, но она привязана к конникам и выполняет их задачи. Вырвать ее оттуда будет сложно, да и нецелесообразно – у Белова своих сил осталось не так уж много.

Вторая значительная группа – это основные силы 4-го корпуса ВДВ: 9-я и 214-я бригады. Их выбрасывают прямо сейчас, начиная с 16 февраля, восточнее 8-й бригады, к западу от Юхнова, с задачей прорваться навстречу к 50-й армии генерал-лейтенанта Болдина. Но Болдин к ним так и не сумеет пробиться. В результате, десантники выходят на рубеж встречи, завязывают бои. Но, развитие ситуации неутешительное. Они несут тяжелые потери и с 1 марта перейдут к обороне в этом районе, – Ловец обвел другой участок карты. – Командует 9-й бригадой полковник Курышев, а 214-й – подполковник Колобовников. Связи со штабом фронта у них нет. По сути, они предоставлены сами себе, но они активно действуют, не сидят на месте, а уничтожают мелкие гарнизоны противника и ждут помощи. Именно сюда, в этот район, нам и надо идти в первую очередь. Это самая крупная и пока еще вполне боеспособная группа. И она располагается в немецком тылу ближе всего к нам.

Третья – это десантники, разбросанные мелкими группками по лесам между Вязьмой и Юхновом. Те самые, кто не смог добраться к своим. Они прячутся, пытаются выжить, некоторые прибиваются к партизанам. Их тоже можно и нужно найти…

Глава 11

Пока Ловец ходил в госпиталь к Чодо, Угрюмов распорядился перетащить ящик с приборами Ловца из будущего к себе в кабинет. Потом он вызвал специалиста, мастера на все руки, сержанта Гаврилу Грязева, электрика по образованию. Майор приказал немедленно наладить электроснабжение с трофейного немецкого генератора, установленного в отдельное подвальное помещение. После этого он поставил на зарядку смартфон, присоединив провода, как его научил Ловец. Пока прибор заряжался, он сам сидел возле тарахтящего генератора при электрическом свете. Ведь нельзя никак было допустить, чтобы тот же Грязев углядел, что именно там заряжает начальник. Еще только не хватало, чтобы этот Грязев узнал про смартфон!

Оставшись в одиночестве возле генератора, от которого пахло выхлопом, хоть наружу и была выведена из подвала труба, Угрюмов думал о том, какой же это все-таки риск, посылать бесценного сотрудника, каким он для себя уже определил Ловца, на смертельно опасное задание. Впрочем, майор госбезопасности решил, если Ловец погибнет, то свидетеля в его лице не будет, а смартфон с ценнейшими данными останется у него. И, если так Богу угодно, то пусть так и будет.

В конце концов, у самого Угрюмова имелась страшная тайна, о которой знал его старый друг генерал Леонид Говоров. Ведь сам он происходил из бывших, да, к тому же, служил при царе в секретной специальной службе, был законспирированным агентом с легендой революционера из фабричных рабочих Тулы по фамилии Угрюмов. А, на самом деле, он был таким же рабочим, как и сам Дзержинский. Ведь происходил он из самой настоящей аристократии, правда, весьма обедневшей.

К тому же, он приходился Дзержинскому дальним родственником. Потому Феликс взял тогда его к себе в ЧК именно, как отличного молодого специалиста для работы по профилю. Впрочем, идейным борцом за революцию или против нее Станислав Круковский, как на самом деле звали Петра Угрюмова, никогда не был. Но, он характеризовался весьма исполнительным и умным служакой, который в точности выполнял любые приказы. Для создания новой советской специальной службы Дзержинскому подобные люди как раз и требовались. Да еще и родство, хоть и дальнее, сыграло роль в том, что бывший агент царской охранки сделался чекистом.

Но, Феликс Эдмундович унес с собой эту тайну в могилу, а все документы на эту скользкую тему Угрюмов, который совсем не был Угрюмовым по рождению, конечно, давно позаботился уничтожить. Во всяком случае те, до которых смог дотянуться. Вот только, эту страницу в своей биографии он вынужден был скрывать все эти годы. Лишь Говорову он тогда доверился во время Гражданской, да и то в горячке и бреду после тяжелого ранения, когда думал, что умирает… Но, Говоров не выдал, повел себя, как настоящий друг… А он не выдал Говорова… И теперь, когда неожиданно все вот так закрутилось вокруг этих сведений из будущего, принесенных Ловцом, майор ГБ не только восторгался открывшимися перспективами, но и опасался собственной смелости.

Смартфон, поставленный на зарядку от гудящего в подвале трофейного генератора, лежал на столе перед майором. Тусклый свет настольной лампы, которую тоже питал генератор, выхватывал из полумрака гладкую черную поверхность устройства со стеклянным экраном. А маленький индикатор, обозначающий поступление энергии заряда, светился красной точкой на черном фоне, словно маленький красный глаз на мистическом артефакте. Майор откинулся на спинку стула. Он не сводил глаз с необычного компактного аппарата, но, разглядывая его, Угрюмов думал о своем. Целый водоворот мыслей и опасений кружился в его мозгу.

Риск! Это слово стучало в висках. Он посылал Ловца, человека из будущего, носителя невероятных знаний, в самое пекло. Почти на верную гибель! И расчет здесь был двойным, циничным и глубоко личным. Первая плоскость расчета казалась очевидной: если Ловец погибнет, его уникальная тайна умрет вместе с ним. Останется только этот прибор и еще несколько других, тоже интересных, но не настолько значительных, – безмолвные свидетели, ключи к знаниям и перспективным технологиям, которые будут принадлежать только ему, ложному Петру Угрюмову, который когда-то родился в семье шляхтича, где рос под именем Станислава Круковского… Тогда он сможет изучать и распоряжаться всеми сведениями из смартфона вдумчиво, без оглядки на этого непредсказуемого «музыканта», чья позиция, несмотря на всю ясность их договора, оставалась зыбкой.

Если Ловец не вернется, то исчезнет главный свидетель его, Угрюмова, собственного рискованного предприятия, его игры против системы ради некоего будущего успеха. Возможно, после этого играть в такую игру станет проще? Но тут же, из глубин памяти, поднималась вторая плоскость – куда более старая и куда более страшная. Она заставляла пальцы майора нервно постукивать по рукоятке наградного пистолета «ТТ» в кобуре. Ведь он сам был величайшей мистификацией!

Фамилия «Угрюмов» была выдумана в 1916 году в кабинетах охранки. Настоящее его имя и происхождение были навсегда погребены в уничтоженных архивных папках и в памяти нескольких мертвецов. Он не был сыном рабочего-литейщика из Тулы, погибшего на баррикадах 1905 года. Эта была легенда, блестяще составленная и не подводившая, когда он, совсем молодой аристократ из древнего, но обедневшего польского рода, арестованный по глупости за распространение запрещенной литературы в старшем классе гимназии, согласился сотрудничать под прикрытием, чтобы избежать последствий. Так он сделался провокатором. Его задачей было внедрение в революционную среду. Он играл свою роль так вдохновенно, так искренне ненавидел на публику «прогнивший царизм», выступая на собраниях, что быстро стал своим для эсеров, а затем и для большевиков. А потом… грянул 1917-й. И его кураторы из старого режима канули в Лету, погибнув в огне революции.

Перед ним встал выбор: бежать самому или… продолжить эту игру при новой власти. Любопытство, азарт и, быть может, странное чувство долга перед той Россией, которая была раньше, но которую он же и помогал, якобы, разрушать по своей легенде, внедрившись в рабочее движение, заставили его остаться. Его «революционные заслуги» и железные нервы заметил Дзержинский, вспомнив о нем, видимо, как о своем дальнем родственнике, когда нужно было срочно формировать кадровый состав ЧК. И тут случилось немыслимое: в первый же день знакомства, оставшись с глазу на глаз в кабинете, Дзержинский, пронзив его своим знаменитым взглядом, сказал тихо по-польски: «Ваша легенда, пан Круковский, безупречна. Но я знаю людей. И знаю бумаги, которые успели уйти из Департамента. Молчите. Ваши навыки нужны новой России больше, чем ваша голова на плахе».

Оказалось, что Феликс Эдмундович Дзержинский приходился ему дальней родней по материнской линии, о которой сам Станислав Круковский, ставший Угрюмовым, даже не подозревал. И это обстоятельство неожиданно стало той нитью, которая прочно связала его с главным чекистом. Дзержинский взял Угрюмова под свое крыло, сделав ценнейшим, абсолютно секретным собственным агентом внутри создаваемой им же системы. Он был «чистильщиком», специалистом по сложным, непубличным делам, там, где нужны были не идеология, а холодный ум, беспринципность и знание психологии врага, причем, любого врага.

Смерть Дзержинского в 1926 году стала для него и освобождением, и вечным проклятием. Он остался один на один со своей тайной. Все документы, все ниточки он сжег сам, руками, которые не дрожали. С того момента он просто служил, как все, отмалчиваясь, исполняя приказы начальства и делая постепенно карьеру. Так он и стал майором госбезопасности. Но призрак прежнего имени и воспоминания о прежней жизни жили в нем, как застарелая болезнь. Он боялся не расстрела – его ничего не держало в этой жизни после того, как вся семья погибла в начале войны во время эвакуации, когда жена и двое его детей угодили под немецкие бомбы.

Он боялся своего разоблачения, как человека, который десятилетиями лгал той системе, которой служил. Это было бы крахом всего, во что он заставил себя поверить, выстроив свой собственный «кодекс чести». Он не был фанатиком монархии, но и большевиком стал лишь по необходимости, поскольку членство в партии помогало делать карьеру. В построение коммунизма он не верил, а верил лишь в то, что в результате всех потуг и всех жертв народа когда-нибудь на этой крови будет построено более справедливое общество, возможно, по-настоящему социалистическое. Но, ему всегда казалось, что для коммунизма, как такового, люди не приспособлены вовсе, потому что каждый тянет общественное одеяло в свою сторону, если только у него появляется такая возможность.

Коммунизм же, декларируемый пропагандой, виделся ему не более, чем утопией. Некой «морковкой», приманкой, которую советские пропагандисты сознательно вешают перед народом, чтобы народ к этой самой приманке стремился. И потому новость от Ловца о том, что СССР развалился и пришел к реставрации капитализма, не повергла майора в шок. Гораздо большее впечатление произвело знание о том, что после смерти Сталина Жуков арестует Берию, а властью завладеет Хрущев. У майора же выработалось собственное понимание справедливости и величия страны, как Красной Империи. И с этими своими принципами, которые, впрочем, не расходились с тем, куда, в сущности, вел страну Сталин, он служил системе яростно и беспощадно. Впрочем, слишком суровых сталинских чисток с серьезными «перегибами» он не одобрял. По его мнению, чистить следовало точечно, а не массово. Но, кто же его спрашивал? Хорошо еще, что сам пока не попал под этот каток…

И теперь ему неожиданно достался смартфон – удивительное, но опасное окошко в будущее, где, как он был почти уверен, его тайна давно раскрыта и описана в каких-нибудь исторических справках. Прямоугольник устройства казался ему теперь и сокровищем, и бомбой замедленного действия. Что, если Ловец, листая эту свою обширную библиотеку, помещенную внутри маленького устройства, уже нашел упоминание о нем настоящем, о его истинном имени? Это была параноидальная мысль, но паранойя составляла его профессиональную деформацию.

Он встал, подошел к ящику, в котором лежали остальные «приблуды» попаданца, которые тоже следовало зарядить от немецкого генератора. Он открыл крышку. «Что ты знаешь обо мне, Ловец?» – прошептал он, глядя в очередной раз на приборы из будущего и поражаясь совершенству их форм. Он думал в этот момент о рассекреченных архивах, которые существуют в том 2023 году. Он сам уже видел в смартфоне копии документов по чекистам, даже по его непосредственному начальнику Абакумову… Нашел ли там Ловец фамилию «Угрюмов» с пометкой «до ЧК служил агентом охранки, внедренным в рабочее движение»?

Этот страх странным образом переплетался с другим, новым чувством – головокружительной возможностью. С этими знаниями он мог не просто выживать и строить карьеру, он мог взлететь! Мог предупредить о провалах, указать на предателей, спланировать блестящие операции. Стать незаменимым для самых высших руководителей. И тогда уже никакое прошлое не сможет его достать. Он будет не тем, кого нужно проверять, а тем, кого нужно беречь, как национальное достояние.

Но, для этого нужен был результат. Нужна была победа, к которой он приложит руку с помощью этих знаний. И Ловец был ключом к первой, самой рискованной части этого плана, к первой серьезной победе. «Нет, жаль, конечно, если он погибнет, – подумал Угрюмов с ледяной отстраненностью. – Такой ценнейший сотрудник, виртуозный „музыкант“, уникальный инструмент… Но, инструменты тоже ломаются. Главное – чтобы перед этим они выполнили свою работу».