Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Да, как договорились, добрая половина трофеев – ваша, товарищ майор, – сказал Ловец примирительно. – Присылайте своих людей, пусть принимают имущество.

Майор Васильев спорить не стал, а подозвав одного из своих, рослого старшину, приказал ему:

– Михеев, прими трофеи!

– Есть, – козырнул старшина и направился к складу, где десантники продолжали разбирать захваченное добро.

Васильев стоял рядом. Он закурил и наблюдал, как кавалеристы и десантники деловито перетаскивают ящики, пересчитывают цинки с патронами, делят припасы. Война быстро приучает к прагматизму. Разглядывая трупы немцев, которые никто не торопился убирать, он произнес:

– А ты молодец, капитан, что склад этот взял. Я бы под пулеметные вышки не рискнул лезть. Теперь вот помогут и тебе, и мне эти припасы до весны дотянуть. Я таких лихих командиров, как ты, давно не встречал. Прошлый год нас всех хорошо проредил. Остались из кадровых командиров на фронте такие, вроде меня, везунчики, которых пуля пока не взяла. Или, – он перевел взгляд на Ловца, – такие, как ты, подготовленные особым образом. Ты думаешь, я не понимаю, кто ты такой? Я два года в разведке при штабе служил, капитан. Я насмотрелся на людей с особой подготовкой. И знаешь, что? Все они долго не жили. Потому что думали, что их преимущество вечное. Так что не зазнавайся.

– Да я и не собирался зазнаваться, товарищ майор, – усмехнулся Ловец. – А удача боевая у каждого своя.

Глава 23

Майор Васильев не собирался уходить. Он стоял, привалившись плечом к косяку разбитой двери склада, и продолжал молча курить, наблюдая за суетой дележа трофеев. Ловец чувствовал его взгляд – тяжелый, оценивающий, какой бывает у людей, привыкших с первого взгляда определять, стоит иметь с человеком дело или лучше послать его подальше и забыть.

– Значит, говоришь, Епифанов, что задание особое выполняешь? – Васильев сплюнул табачную крошку в снег. – От самого начальника Особого отдела Западного фронта Угрюмова?

– Так точно, товарищ майор, – Ловец кивнул, повторив снова:

– Мне приказано собирать в немецком тылу наш заблудившийся десант и бить по вражеским коммуникациям.

В этот момент попаданец думал о том, что Угрюмов, конечно, дал ему не самую лучшую легенду. Будь у него в удостоверении и предписании написано всего два лишних слова «государственная безопасность», или даже просто нарисованы две лишних буквы «ГБ», и отношение со стороны майора было бы гораздо более уважительное. Ведь капитан ГБ приравнивался к армейскому подполковнику. Но, к сожалению, погибший Николай Епифанов, под личиной которого Угрюмов легализовал «гостя из будущего», имел лишь документы обыкновенного оперативника НКВД, прикомандированного к Особому отделу Западного фронта из Центрального аппарата для усиления. Возможно, это рассматривалось, как временная мера, потому в штат сотрудников ГБ его не зачислили. Или же просто не успели оформить все, как полагается. А уж то, что такого «аппаратчика», привыкшего, наверняка, больше работать с бумагами, а не в «поле», Угрюмов послал на верную смерть во вражеский тыл ради налаживания связи с партизанами и проведения диверсий, так это уже лежало на совести самого Угрюмова. Наверняка майор государственной безопасности чувствовал и свою вину за гибель настоящего Епифанова. Ведь что-то такое мелькнуло в его глазах, когда выдавал Ловцу документы погибшего капитана…

– Да, вижу, – бравый усатый кавалерист кивнул на груды немецких тел, которые его подчиненные стаскивали лошадьми в овраг за деревней. – Бьешь ты крепко. Только вот, капитан, ты, похоже, карты не всей масти видишь.

Он докурил, тщательно затоптал окурок в снегу и повернулся к Ловцу вполоборота.

– Я же тоже не просто так с неба свалился. Я от самого Белова, командира Первого гвардейского кавкорпуса. А это тебе не жук плюнул. Надеюсь, слыхал о нем?

Ловец снова кивнул, проговорив:

– Я знаю, что Павел Алексеевич Белов – легенда, командир, чей корпус направлен на помощь армии генерал-лейтенанта Ефремова.

Попаданец помнил, что в той, прежней истории, Белов, в отличие от Ефремова, не погибнет. Он продержится в окружении до лета, но все-таки прорвется к своим с боями, сохранив костяк корпуса, хотя потери его кавалеристов будут очень серьезные. Павел Алексеевич был опытным военачальником. Начав воевать в 1916 году в гусарском полку, в январе 18-го он окончил школу прапорщиков, несколько месяцев числился в Белой армии, а потом перешел к красным. К концу Гражданской он уже командовал в РККА эскадроном.

В 1941 году сорокачетырехлетний Белов встретил начало войны в звании генерал-майора, командуя кавалерийским корпусом в районе Тирасполя. В битве под Москвой его кавалеристы достаточно успешно противостояли танковой армаде Гудериана. И они вовсе не скакали с шашками против танков, а умело использовали артиллерийские засады, достаточно быстро перемещая свои легкие орудия с помощью лошадей, а также грамотно отсекали от вражеских танков пехоту и громили немецкие тылы. За что и было пожаловано корпусу почетное наименование «Первый гвардейский». А самого Белова повысили в январе 1942-го до генерал-лейтенанта, отправив в рейд к Вязьме на помощь 33-й армии. Но, с наскока выбить немцев из Вязьмы не удалось. Противник грамотно оборонялся, а у атакующих не хватало противотанковых средств и не имелось тяжелого вооружения. Потому вместе с 33-й армией кавалеристы оказались в окружении.

Васильев снова спросил:

– А про генерала-лейтенанта Ефремова, командарма 33-й слышал? Знаешь, что немцы его войска окружили?

Это было сказано с досадой, с горькой мужской усталостью. Васильев вдруг перестал разговаривать тоном требовательного начальника, отбирающего чужие трофеи. Он говорил, как воин, который повидал многое на войне и нес этот груз в своем сердце.

– Слышал, – кивнул Ловец. – Они окружены под Вязьмой. Жуков приказал Ефремову стоять насмерть и ждать прорыва фронта.

– Ждать, – Васильев усмехнулся невесело. – У них патронов на три дня осталось. Снарядов – вообще нет. Провизии в обрез, лошадей есть начали. А Жуков все ждет, что Болдин пробьется с востока. А Болдин не пробьется, капитан. В том месте у немцев плотная оборона. И мы плохо 33-й помогаем, потому что сами – как зайцы по лесам скачем. Белов старается, как может, рвет коммуникации немцев под Вязьмой, да что толку? Ефремову от этого пока не легче.

Он замолчал, достал новую папиросу, размял ее огрубевшими пальцами.

– Я вот что думаю, капитан. Ты тут склад немецкий взял – это дело доброе. Немцам больно, нам приятно. Но Ефремову от твоих трофеев – ни тепло, ни холодно. К нему эти припасы не протащить. А ведь он там, в котле, каждую ночь радио слушает, где его уверяют: «Помощь идет, помощь идет». А настоящей помощи все нет! Выбросили этих вот десантников в лес, так и заблудилась из них половина, а у остальных ни пушек нет, ни снарядов. Против танков их не применишь. Вот и остается только по тылам на лыжах. Я понимаю…

Попаданец молчал. Внутри у него все сжалось. Он знал эту историю. Знал, как страшно и бессмысленно погибнет генерал Ефремов, отказавшийся от эвакуации самолетом ради своих бойцов, не желая их оставлять до последнего. Знал, что немцы похоронят его с почестями в знак уважения к мужеству. Знал, что Жуков, несмотря на все свои амбициозные планы, так и не сможет пробить коридор к 33-й армии вовремя, и немцы добьют ее. Для того, чтобы предотвратить такое развитие событий, Ловец сам и вызвался на эту операцию, убедив Угрюмова ему помогать. Ведь он надеялся помочь изменить сложившееся положение, чтобы спасти не только десантников, но и генерала Ефремова с его армией. Но знание о будущем – это еще не сила в такой обстановке. Это лишь потенциальная возможность что-то изменить. Но, получится ли у него?

– У меня приказ еще и наладить координацию действий со всеми нашими силами, оказавшимися под Вязьмой, – сказал Ловец медленно, словно пробуя слова на вкус. – А не только с десантниками. С вами тоже. И с 33-й армией, разумеется. И с партизанами. А моя задача – не только диверсии в тылу немцев, но и организация коридора, приемлемого для выхода армии Ефремова из окружения.

– Приказ, – Васильев снова сплюнул на снег. – У всех приказ. А Ефремов и его бойцы там подыхают. И твой приказ, капитан, ни черта не стоит, если мы тут каждый в свою дуду дудим, а немцы нас по одному щелкают. Какая, к черту, координация, какой коридор? О чем ты, если даже разведданные о том, где у противника слабые места, толком не поступают. Вот, как сейчас, нарвались случайно на этот склад, важный для немцев. А у меня нигде на картах такого не обозначено.

Он посмотрел на Ловца в упор, и в этом взгляде вдруг проступило что-то новое – не требовательность, не желание подмять под себя, а отчаянная, почти звериная надежда. Кавалерист пустил дым изо рта, потом продолжил.

– Я людей своих берегу, – сказал Васильев тихо. – Пятьдесят семь конников у меня осталось от эскадрона. А было сто двадцать. И каждый день – бой, каждый день – потери. И за что? Чтобы штабные картографы чертили красивые стрелочки: «Корпус Белова активными действиями сковывает до двух дивизий противника»? Да плевать я хотел на эти их стрелочки, капитан. Я хочу, чтобы Ефремов спасся от разгрома вместе со своей армией. Я хочу, чтобы мы, мать его, наконец ударили вместе, а не порознь.

Он замолчал, отвернулся. В темноте Ловец не видел его лица, но почувствовал: этот человек сейчас сделал шаг навстречу. Не как начальник к подчиненному, а как равный к равному. И он продолжал молчать, давая майору высказаться.

– У тебя люди есть, – продолжил Васильев, не оборачиваясь. – На лыжах ходят, немцев режут – залюбуешься. У меня – конница. Маневр, скорость. А у Ефремова – пехота, окопавшаяся в лесах, и сам он упорный генерал, который не хочет сдаваться. Если мы соединимся…

Он не договорил, когда Ловец все-таки не сдержался.

– Да! Именно! Надо нанести удар с тыла не в сторону Юхнова, где немецкие генералы этого ждут, а по Васильковскому узлу, – сказал он уверенно.

– Откуда знаешь про такое? – спросил майор коротко.

Ловец ответил:

– Немцы держат там оборону, но они уже на грани. Наши вклинились, прорвав их первую линию обороны, заняв высоту 87,4. Я сам ходил оттуда в тыл к немцам на том участке до заброски сюда. И я видел, что людей у них не хватает. Даже за пулеметами вместо полноценных расчетов часто всего по одному солдату. Если ударить им в спину, когда наши будут напирать с фронта в «Долине смерти», где течет речка Малая Воря, то прорыв там возможен! И, у нашего Особого отдела есть уже договоренность на этот счет…

Он чуть не проболтался про то, что Угрюмов согласовал подготовку прорыва с Говоровым, но вовремя осекся, не желая «палить контору» раньше времени. Васильев резко обернулся. В глазах его мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на уважение.

А Ловец достал из планшета трофейную немецкую карту, развернул ее на ящиках, подсвечивая электрическим фонариком.

– Вот, – он ткнул пальцем в точку северо-восточнее Вязьмы. – Васильковский узел. Здесь я сам все разведал. Там укрепленные высоты, а сразу за ними у немцев склад боеприпасов, батарея, узел связи и штаб полка. Кроме этого ничего нет. Оперативная пустота! Все силы оттуда стянуты южнее, к Вязьме и к Юхнову. Если перерезать дороги здесь и здесь, немцы останутся на Васильковском узле без снабжения и без управления. И тогда можно будет пробить коридор…

– И Ефремов сможет выйти, – закончил Васильев почти шепотом.

Он смотрел на карту так, словно видел ее впервые. Потом поднял глаза на Ловца, коротко спросив:

– Ты уверен?

– Уверен, – кивнул попаданец.

Васильев взглянул удивленно и проговорил:

– Этого в моих разведсводках нет. Даже Белов не знает про то, что тот участок у немцев изнутри оголен. Но, почему я должен вот так сразу поверить тебе?

Ловец встретил его взгляд и сказал:

– Это уже ваше дело. Вам придется в это поверить. Или не поверить. Но, времени на споры нет.

Васильев смотрел долго то на карту, то на Ловца. В ночной тишине десантники и спешившиеся кавалеристы продолжали грузить на сани ящики, отпуская грубые армейские шутки и рассказывая друг другу разные байки.

– Ладно, – сказал майор наконец. – Поверю.

* * *

Вскоре отряд Ловца, груженый трофеями, двинулся обратно к временной базе в Поречной. Рядом, по лесной дороге, которую разведал передовой дозор Ковалева, ехали шагом конники Васильева. Пятьдесят семь всадников на низкорослых, мохнатых лошадках, отправленных на фронт откуда-то с востока.

Поход продолжался всю ночь, а в Поречной десантники и партизаны их встретили настороженно. Все-таки прибыли лишние едоки, да и лошадей надо тоже кормить… Пришлось Ловцу объяснять, что это свои из гвардейского кавкорпуса Белова, и что отныне они будут действовать вместе. И постепенно все лица смягчились. Особенно, когда увидели, сколько привезено трофеев на санях.

Но, старший политрук Пантелеев, услышав новости, скривился так, словно разжевал лимон вместе с кожурой.

– Товарищ капитан, – зашипел он, отведя Ловца в сторону, – вы отдаете себе отчет? Кавалерийский корпус Белова подчиняется командованию Западного фронта, а наш десантный отряд – командованию ВДВ и теперь, через вас, Особому отделу. У нас разные цепи командования. Есть строгий приказ Ставки о том, что нельзя нарушать подчиненность частей. Потому я и к вам поначалу отнесся с подозрением, уж простите. А уж если начнется самодеятельность еще и с кавалеристами…

– Если не начнем объединяться в тылу врага, товарищ старший политрук, – перебил Ловец устало, – мы все тут сдохнем поодиночке, а немцы будут мочиться на наши трупы и слать победные реляции в Берлин. Вам это надо?

Пантелеев замолчал. Но в его глазах мелькнуло сомнение.

– Я напишу рапорт, – сказал он наконец. – О том, что действовал под вашим командованием и не имел возможности опротестовать ваше решение ввиду боевой обстановки.

– Пишите, – разрешил Ловец. – Только не сейчас. Сейчас идите и займитесь личным составом. Люди устали в трудном походе. Их необходимо подбодрить, накормить и разместить на отдых.

Пантелеев отвернулся и собрался было уходить. Но тут кавалерист, вошедший в штабную избу и слышавший, похоже, весь разговор, усмехнулся в усы. Он подошел, представился политруку, протянув руку:

– Васильев, Михаил Семенович, командир эскадрона.

– Пантелеев, Григорий Максимович из Политотдела 9-й воздушно-десантной бригады, – отрекомендовался политрук.

Потом он пожал протянутую руку и вышел, направившись все-таки исполнять поручение.

– Ловко ты его, – сказал кавалерист без насмешки. – Только имей в виду, что политрук всегда бумагу и карандаш любит. Дай ему бумажную работу – он и успокоится.

– У нас тут без бумаг до этого как-то обходились, – буркнул Ловец. – В тылу врага все-таки находимся, а не в канцелярии.

– Верю, что обходились, – согласился Васильев. – Только знаешь, капитан, за той бумагой политрука – Политуправление выглядывает. А там видят далеко. И если решат, что ты враг, то уже не оправдаешься никакими трофеями. Опасно, знаешь ли, политруков злить.

Сеанс связи с Угрюмовым был назначен на утро. Ветров передал зашифрованное донесение. А потом принял радиограмму и начал расшифровывать ее по своим таблицам. Когда закончил и повернулся к Ловцу, лицо у него было странное – растерянное и в то же время торжественное.

– Товарищ капитан… – голос Ветрова дрогнул. – Очень важная радиограмма!

– Что там? – спросил Ловец.

– Из Четвертого управления. От Судоплатова. – Ветров протянул расшифровку. – Читайте.

Ловец взял бумагу, впившись глазами в строчки.

«Капитану Епифанову. Ваше задание утверждено Центром. Действия вашей группы считаем приоритетными. Координация с частями РККА допускается в пределах оперативной необходимости. О результатах докладывать регулярно. Судоплатов».

Ловец перечитал дважды. Коротко, сухо, по-деловому. Никаких лишних слов. Смысл был предельно ясен: Угрюмов пробил этот вопрос на самом верху! И теперь у него, Ловца, есть не просто прикрытие майора ГБ, а личная санкция человека, которого даже в руководстве НКВД побаивались.

Васильев, зашедший в штаб, увидел радостное лицо Ловца и понял все без слов.

– Добрые вести? – спросил он, присаживаясь на лавку.

– Добрые, – Ловец протянул ему расшифровку.

Васильев прочитал внимательно, шевеля губами. Потом присвистнул тихо, по-кавалерийски.

– Ну, капитан, – сказал он с уважением. – Ты, я смотрю, не шутишь. Сам Судоплатов… С такими бумагами можно уже и к самому Белову посылать делегатов связи для координации. И к Ефремову – тоже.

Глава 24

Ловец еще раз перечитал радиограмму. Судоплатов, конечно, легендарная фигура. Талантливый разведчик и организатор диверсий в тылу врага. Он не зря возглавил Особую группу, а теперь, с января, – Четвертое управление. И этот человек, пусть формально, через голову множества промежуточных инстанций, санкционировал действия группы Ловца в тылу врага! От этого попаданец чувствовал, как тяжелая гиря неопределенности спадает с его души.

Система сказала «да». Значит, у Ловца появилась возможность легально продолжать свою деятельность, не оглядываясь на каждого командира среднего звена или политработника. Теперь его люди, как и собранные ими по лесам десантники, не рисковали оказаться врагами народа только за то, что применяют трофеи по своему усмотрению, связываются с помощью трофейных раций, не ведут журналов боевых действий и подчиняются какому-то мутному капитану, использующему прицел ночного видения с английскими надписями.

– Значит, все не зря, – пробормотал Ловец, складывая бумагу и убирая ее в свой командирский кожаный планшет.

– Да уж, – Васильев уселся на лавку и покрутил в пальцах папиросу. – С такими козырями можно и с генералами на равных говорить. Только ты, капитан, не обольщайся. Судоплатов – мужик умный. Он не за твои красивые глаза такой приказ подписал. Он прикинул: если получится у тебя все – ему плюс, а если нет – ты крайний.

– Знаю, – кивнул Ловец. – Иного и не ждал.

Он снова посмотрел на карту, разложенную на столе. Васильковский узел. Дороги, высоты, немецкие позиции, которые сам разведал, базируясь на безымянной высоте, когда ходил оттуда через линию фронта со своим прицелом, дарящим ночное зрение.

– Михаил Семенович, – сказал он, – у меня к вам предложение. Не как к командиру эскадрона, подчиненному Белову, а как к человеку, который хочет спасти Ефремова и его 33-ю армию. Не знаю почему, но мне кажется, что вы искренне в этом заинтересованы.

– У меня в штабе Ефремова служит сын. А я сам женат на родственнице генерала, – сообщил Васильев.

– Тогда все понятно, – кивнул Ловец. – Вы говорили, у вас нет точных разведданных по слабым местам немецкой обороны. У меня есть. Но я не могу их использовать в полную силу, пока моя группа – сама по себе, ваши конники – сами по себе, а десантники, которых мы по лесам собираем, вообще считаются потерянными для своих частей. Судоплатов дал добро на координацию. Значит, давайте координироваться. По-настоящему.

– Конкретнее, – Васильев прищурился.

– Мне нужна связь с генералом Беловым. Не через неделю, не через три дня, а сейчас. Я заметил, что у вас есть рация, ее антенна торчит из переметной сумки на одной из лошадей. А у меня есть информация, которая позволит вашему корпусу нанести удар там, где немцы его не ждут, и продержаться до подхода основных сил. И, – Ловец помедлил, – у меня есть люди, которые этот удар помогут подготовить в самые ближайшие дни.

Васильев долго молчал, глядя на карту. Потом произнес:

– С Беловым я свяжусь. Но учти, капитан: генерал – человек осторожный. Он не кинется в авантюру только потому, что какой-то капитан из НКВД, пусть даже с санкцией Судоплатова, наобещает ему с три короба. Ему нужны доказательства.

– Будут доказательства, – пообещал Ловец. – Через сутки. Максимум, через двое, мои люди притащат сюда штабного вражеского офицера вместе с картами и прочими документами.

Васильев смотрел на Ловца. Взгляд его изменился. Исчезла та настороженность, с которой он разговаривал час назад. Исчезло желание переподчинить, проверить, поставить на место. Осталось только то, что Ловец видел в глазах своих десантников после первого удачного боя: доверие.

Майор докурил, сунул окурок в пустую консервную банку, надел папаху, поправил ремень.

– Ну что, капитан, – сказал Васильев, поднимаясь. – Теперь мы с тобой в одной связке. Белову я доложу сегодня же. У меня, действительно, своя рация есть, не хуже твоей. Думаю, генерал заинтересуется.

– А Ефремов? – спросил Ловец.

– А Ефремову Белов сообщит, – твердо сказал Васильев. – Передадим, что помощь уже здесь. Не бумажная, а настоящая. Ты со своими лыжниками, я с конниками, а там, глядишь, и еще десантники с партизанами подтянутся. Сколько у тебя людей?

– Двести тридцать семь, – ответил Ловец. – Плюс раненых тридцать шесть, они пока в госпитале.

– Хм, так это уже почти батальон, – Васильев хмыкнул с удовлетворением. – У меня – пятьдесят семь всадников, но каждый за троих воюет. Давай к вечеру составим план. Куда бить, чем бить, когда отходить. А я за это время устрою тебе связь со своим корпусом и с Ефремовым.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

– И еще, капитан. Ты это… прости, что не поверил тебе сразу. Там, при трофеях… Война, нервы. Думал, еще один самозванец объявился. А ты, оказывается, всерьез воюешь.

– Бывает, – пробормотал Ловец.

Васильев хотел что-то еще сказать, но передумал. Кивнул и вышел из штабной избы, осторожно притворив за собой дверь, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

* * *

Старший политрук Пантелеев не пошел сразу выполнять поручение капитана Епифанова. Вместо этого он остановился на крыльце соседней избы, присел на заснеженную ступеньку и, достав из планшета карандаш, начал быстро писать что-то в маленьком блокноте.

Рука его не дрожала. Он вообще давно отучил себя от лишних эмоций. Они выдают признаки слабости, а слабость в его положении была непозволительной роскошью. Еще с девятнадцатого года, когда ему только исполнилось семь лет, его отца, сельского кулака, забрали красные в пять утра, как саботажника продразверстки, и расстреляли во дворе, а мать вытащили за волосы из дома и потом закололи штыком в сарае, после того, как надругались над ней. С того момента он определил для себя главное правило выживания при новой власти: никакой тени в биографии быть не должно.

Он рос в детском доме. Вел себя тихо. Но, однажды ночью он поджег этот детский дом, чтобы скрыть все следы своего происхождения. Ведь вместе с деревянной постройкой сгорели и папки с личными делами воспитанников. И он не горевал, что на пожаре погибли почти все воспитанники и преподаватели. Никто тогда не понял, что поджог совершил именно он. Подумали на врагов революции.

А ему это происшествие сошло с рук. Наоборот, ему стало легче, потому что перевели в другой детский дом, в другой город. Туда отправили его одного. И там лучше кормили. Да еще и дали на новом месте фамилию Пантелеев, которой он назвался, взяв ее от другого ребенка, сгоревшего на пожаре так, что было уже и не опознать. Сообщив в канцелярии, что он сын рабочих, погибших в Гражданскую, он сразу изменил к лучшему свое положение. Дети перестали дразнить его сыном кулака, наоборот, на новом месте все жалели, как сиротинушку и погорельца. И никто никогда эти его слова не проверял, никто не заподозрил, что он вовсе не Пантелеев. Да и кто же не поверит испуганному ребенку, пережившему пожар, устроенный саботажниками?

В старших классах он прилежно учился, стал сначала пионером, потом – комсомольцем. Когда призвали в армию, сделался активистом и политинформатором. Когда вступил в партию, ему было двадцать два. Молодой, горячий, только что назначенный комсоргом полка, он был отправлен командованием на курсы при Военно-политической академии имени Ленина…

Политруком он выпустился с курсов еще перед Зимней войной. С тех пор он всегда старался быть для командования «правильным». Постоянно держался за буквы инструкций. Исполняя все пункты неукоснительно, он искренне считал, что искупает этим и свое происхождение из семьи кулаков, и то преступление с пожаром… Он никогда не позволял себе на людях усомниться в идеалах, провозглашаемых партией. Потому что ему казалось, стоило усомниться однажды – и все, что он построил за эти годы, вся его карьера, которая и была для него жизнью, рухнула бы, как карточный домик.

И вот теперь появился этот капитан Епифанов. С его странным ночным прицелом иностранного производства, с его лыжниками в балаклавах и на иностранных лыжах, с его безалаберным отношением к записям в документах, к журналам и инструкциям. Пантелеев не был дураком. Он видел, что капитан воюет умело, что люди за ним идут, что потери минимальны, а трофеи – огромны.

Но для Пантелеева эти обстоятельства значили мало. Потому что Епифанов воевал, нарушая инструкции. Потому что его методы нигде не были прописаны и официально одобрены. К тому же, капитан вел себя с ним слишком нагло. Совсем не так, как позволяли себе другие командиры вести себя по отношению к политработникам…

А еще в позах и взглядах этого Епифанова проскакивало нечто столь угрожающее, что Пантелеев его побаивался. Этот человек не вписывался в инструкции, не помещался в привычные рамки. И потому Пантелеев не знал, чего от него следует ожидать. Он терялся в догадках. А вдруг это провокация? Вдруг наверху кто-то поднял дело того сгоревшего детского дома и решил докопаться до истины, развивая расследование на предмет того, не затаился ли сын врага-кулака и малолетний поджигатель в десантных войсках, и не ожидает ли он подходящего момента, чтобы переметнуться к немцам? Вдруг его, Пантелеева, проверяют через этого капитана, присланного из НКВД?

С другой стороны, старший политрук понимал, что имейся подобные основания у командования, и с ним обошлись бы сразу очень сурово. А раз действуют опосредованно, пытаясь, возможно, через этого капитана выяснить какие-то детали, то неопровержимых доказательств против него у системы нет. И все равно, лучше бы от этого Епифанова избавиться.

Пантелеев вздохнул, думая об этой вероятности. Он писал рапорт. Подробный, честный, без утайки. Хотел упредить, описав все: и как капитан Епифанов с отрядом лыжников присоединил к себе десантников, и как они разгромили немецкие гарнизоны, и как взяли склад с трофеями, и как теперь к ним присоединились кавалеристы Белова. Он решил, что напишет, что лично наблюдал за действиями капитана и не обнаружил признаков предательства или шпионажа. Напишет, что капитан пользуется авторитетом у бойцов, воюет храбро и умело, добивается результатов. Может, тогда этот капитан из НКВД прекратит смотреть на него с таким подозрением? Или его побыстрее отправят куда-то на повышение?

Закончив писать, Пантелеев поставил подпись и заверил личным шифром. Теперь рапорт был готов, чтобы отправить его по инстанциям. Вот только, через кого же передать наверх бумагу в этой лесной глуши? Это был вопрос совсем не праздный. Но, с появлением кавалеристов, решение этой бюрократической задачи уже не казалось Пантелееву столь безнадежным, как раньше. У майора Васильева явно имелась прямая связь с командованием.

Он поднялся со ступеньки крыльца и направился к бойцам. Как только Пантелеев написал рапорт, ему самому стало легче. Теперь не нужно больше думать, как все сформулировать. К тому же, бумажная работа всегда успокаивала его, приглушая старую детскую травму психики. И он уговаривал себя, что ему нужно просто делать свою работу. А капитан все-таки в чем-то прав: людей надо подбодрить. Они устали в рейде, проголодались и замерзли.

Когда Пантелеев подошел к десантникам, объявив построение, он увидел в глазах у них не только усталость, но и тот самый искренний огонь веры в лучшее, который делает красноармейца верным продолжателем дела Ленина. И это Пантелееву нравилось, поскольку укладывалось в идеологическую схему управления массой.

– Товарищи десантники! – его голос, привычный к митингам, звучал громко, уверенно. – Товарищи бойцы! Поздравляю вас с успешным выполнением боевой задачи! Вы разгромили вражеский гарнизон, захватили богатые трофеи и не понесли потерь. Это – результат высокой организованности, дисциплины и боевого мастерства! Вы проявили себя, как верные ленинцы и строители коммунизма. Вы сегодня сражались с немцами не только ради изгнания их с родной земли, а и ради лучшего будущего для всего народа. И сегодня вы положили в фундамент победы над врагами еще один весомый камень. Командование вами гордится!

Пантелеев говорил еще несколько минут, подбирая нужные слова, наблюдая, как постепенно лица десантников становятся спокойнее, как уходит напряжение после похода и боя. Потом он распорядился насчет горячей пищи и размещения на отдых. Потом пошел пересчитывать и переписывать в формуляр по номерам трофейное оружие. Дела, дела, дела: в них он видел спасение от мрачных мыслей о своем прошлом, которые преследовали его всегда. Паранойя у Пантелеева не проходила со временем. Она лишь усиливалась.

Только вечером, когда все дела были закончены, а усталые десантники улеглись спать, и он остался один в маленькой, натопленной местными партизанами командирской баньке на краю деревни, Пантелеев позволил себе сесть на лавку, закрыть глаза и снова вспомнить лица отца и матери, младшую сестренку и младшего брата. Родители погибли, но его брат и сестра, вполне вероятно, выжили. Но, он не знал, где их теперь искать. Ведь прошло столько лет… К тому же, искать их он боялся, лишь вспоминая о них и горько вздыхая.

– Григорий Максимович, – раздался голос от двери.

Пантелеев вздрогнул, открыл глаза. На пороге стояли капитан Епифанов и майор Васильев. Оба без шапок, без шинелей и гимнастерок, вообще без одежды, а только в простынях, используемых вместо полотенец. В руках у Епифанова был немецкий термос, а Васильев держал три металлические кружки.

– Чай, – сказал кавалерист, поставив кружки на лавку и разливая горячий напиток. – Настоящий, трофейный, офицерский. С сахаром. Вы, наверное, не ужинали еще.

Пантелеев хотел отказаться, но не смог. Он взял кружку, вдыхая аромат крепкой качественной заварки. Епифанов и Васильев уселись напротив, медленно отхлебывая свой чай.

– Знаете, – сказал Васильев негромко, – я воевал в разных местах. Даже на Халхин-Голе. И понял одну вещь. На войне люди делятся не на храбрых и трусливых, не на умных и глупых, а на живых и мертвых. А еще – на тех, кто ищет виноватых, и тех, кто ищет решения.

Пантелеев молчал, глядя в кружку. Он не мог понять, к чему это клонит кавалерист. А майор перешел прямо к делу: