Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Так точно, – тихо ответил Николай. В его голосе не было ничего, кроме решимости. Но в глазах, когда он в последний раз посмотрел на Ловца, мелькнула тень того самого юношеского беспокойства за командира, которое он так старательно скрывал.

На этот раз «музыкант» не хотел рисковать своим «оркестром», прекрасно понимая, что необходимых диверсионных навыков ни у кого из «учеников» пока нет. Действовать предстояло очень четко, а даже Смирнов, подготовка которого была лучшей, чем у других, мог совершить неосторожное движение в самый неподходящий момент и провалить все дело. Потому в этом боевом выходе Ловец надеялся только на самого себя.

Вскоре готовый к бою снайпер вышел из блиндажа. Облаченный в свой лохматый маскхалат, со «Светкой» в маскировочном чехле, Ловец не пополз прямо на высоты, занятые врагами. Это было бы самоубийством. Вместо этого он выбрал путь по дну промерзшего, занесенного снегом распадка, русла промерзшего ручья, который петлял в обход почти под самым носом у немцев. Немцы считали его непроходимым из-за колючей проволоки и мин. Но Ловец знал другое – еще во время своего прошлого выхода в немецкий тыл он разметил в памяти безопасный маршрут, обходя минные постановки по приметам: сломанным веткам, неестественным бугоркам снега над трупами и по вездесущим воронкам от разрывов.

Он двигался, как тень, бесшумно, используя каждый сугроб и каждую кочку, занесенную снегом, чтобы затаиться. Хмурое серое небо и мелкий снег, который снова пошел, вместе со снежными вихрями поземки под ветром делали видимость неважной. Потому заметить одинокого и осторожного пластуна на промерзлом пространстве, усеянном трупами, было не так-то просто. Он в прошлый раз присмотрел это место еще и по той причине, что овражек проходил между двумя ДЗОТами первой линии, которые имели прямо перед собой мертвые слепые зоны, не простреливаемые и плохо просматриваемые из пулеметных амбразур. Его маскхалат не шуршал, а обувь, обмотанная тряпками, не оставляла четких следов. Для его обнаружения и поимки надлежало устроить между этих ДЗОТов специальную засаду, лучше с собаками. Но, засады там не обнаружилось и на этот раз. Ведь немцам казалось, что вряд ли кто-либо в здравом уме полезет прямиком на два ДЗОТа по распадку, усеянному минами и перегороженному колючей проволокой.

Благополучно миновав первую линию, через сорок минут Ловец уже карабкался на склон господствующей высоты, откуда корректировался артиллерийский огонь. Немецкий наблюдательный пункт располагался не на вершине, а чуть ниже на склоне, в развалинах блиндажа, который, видимо, немцы специально не восстанавливали, чтобы он выглядел заброшенным и не привлекал внимания. Вот только, подходы к нему простреливались перекрестным огнем еще с двух пулеметных точек, расположенных над передовыми ДЗОТами первой линии.

Когда Ловец отложил винтовку и подобрался к первой пулеметной точке справа с подветренной стороны, противник его не услышал. Двое немцев сидели в ямке, обложенной мешками с песком, вмерзшими в сугроб. Немцы не были слишком внимательными, поскольку в этот момент курили, грелись у крошечного костерка, зажженного в ржавой металлической емкости, похожей на бидон, и болтали друг с другом о какой-то веселой фройлен, поглядывая на то, как на позициях русских с противоположной стороны долины рвутся снаряды. Они чувствовали себя в безопасности – их позиция находилась в паре сотен метров за линией передовых траншей, расположенных у подножия возвышенности. Оба пулеметчика совсем не ожидали, что смерть внезапно приползет к ним со спины.

Сплошной второй линии траншей на холме не было. Обойдя пулеметную точку ползком по широкой дуге, Ловец залег сзади и чуть сбоку. Там он вытащил нож. Черненное матовое лезвие не отражало свет, не давая бликов, которые могли демаскировать… Выждав, когда новый порыв ветра бросит в лица пулеметчикам очередную порцию снежной крошки, заставив их на мгновение зажмуриться, он сделал еще несколько бесшумных движений и оказался рядом. Первый немец, тот, что смотрел в сторону высоты 87,4, почуял неладное в самый последний момент – он начал оборачиваться, когда твердая рука в тактической перчатке уже зажала ему рот, а острое лезвие ножа перерезало горло. Раздался лишь тихий, булькающий выдох. Второй, с цигаркой в зубах, тоже обернулся, но даже не успел понять, что происходит, как клинок уже вошел ему в сердце. Тело немца обмякло без звука. Ловец аккуратно уложил оба трупа и двинулся ко второй пулеметной точке.

Глава 3

Отвлекающая атака, на которую очень рассчитывал снайпер-диверсант, все никак не начиналась. А промедление для него было смерти подобно. Его же в любой момент могли заметить враги, а сдать назад, отступить, не выполнив боевую задачу, которую поставил себе сам, Ловец тоже не мог. Ведь там, на высоте 87,4, под методичным немецким артобстелом продолжали гибнуть люди. Более того, непосредственная опасность угрожала и его деду Николаю Денисову!

Но наконец-то с той стороны, где поле отделяло высоту от деревеньки Иваники, от развалин мельницы возле оврага донесся яростный треск. Это заработали станковые пулеметы «Максим». И несколько отделений из роты Громова рванули вперед, усиленные бойцами сибирского батальона, закрепившегося в деревенских развалинах. Стреляя из десятков винтовок, автоматов ППШ и даже из ручных пулеметов Дегтярева, сибиряки шли в атаку, поддерживаемые огнем минометов.

Громов сдержал слово, создавая полную иллюзию разведки боем. Немедленно с немецкой стороны яростно застрочили пулеметы, завыли минометные мины. Вся немецкая оборона на этом фланге ожила, как потревоженный улей. И главное – артогонь с господствующих высот ослаб и сместился на угрожаемый участок. Вражеские артиллерийские наблюдатели переключились на новую угрозу, корректируя теперь по радио попадания снарядов не по высоте 87,4, а по руинам деревни Иваники.

Для Ловца это стало сигналом действовать еще решительнее. Шум отвлекающей атаки со стороны развалин мельницы стал его лучшим союзником. Он заглушал любой незначительный случайный звук. Окрыленный устранением вражеского пулеметного расчета и начавшейся атакой роты Громова, Ловец подхватил свою винтовку и, пригнувшись, бросился вдоль сосновой поросли еще выше по склону, стараясь быстро обойти наблюдательный пункт корректировщика сзади и зайти ко второй пулеметной точке с тыла.

Но, он кое-чего все-таки не учел. Маленький окопчик за елками, а в нем – еще двое солдат с карабинами. Со своей позиции из-за уступа холма они не видели тех пулеметчиков, с которыми только что расправился Ловец, но вот второй пулемет и НП корректировщиков из этого окопчика, расположенного ближе к вершине холма, просматривались отлично. Снайпер снова залег, переводя дух и наблюдая. Его пока не заметили, но дальше начиналось открытое место. И потому этот окопчик со стрелками становился новым препятствием, которое следовало устранить.

Ловец замер, вжавшись в снег под низкой, но раскидистой елью. Сердце колотилось нервно и глухо. План подхода к цели, который казался безупречным, дал трещину. Двух стрелков в окопчике он проглядел, а они, между тем, перекрывали ему подход к главной цели. Обойти их было нереально – склон выше обрывался крутыми выступами, покрытыми ледяной коркой. Проползти там незамеченным по открытому пространству под взглядами немцев – чистое самоубийство. Оставался один вариант: убрать и их. Бесшумно и быстро, пока шум атаки у мельницы маскировал все остальное.

Но здесь была загвоздка. Он видел обоих немцев. Один, постарше, высокий, темноволосый и жилистый солдат, всматривался в сторону атаки красноармейцев. Несмотря на то, что происходило все это достаточно далеко, немец приготовил к бою карабин. На всякий случай. Судя по всему, бойцом этот был опытным. Второй, молодой, голубоглазый и светловолосый, почти мальчишка, стоял в беспечной расслабленной позе, положив свой карабин на бруствер. И он задумчиво смотрел в другом направлении, как раз в сторону второй пулеметной точки и НП. И Ловец понимал, что, напади он на одного, второй успеет поднять тревогу. А нужно было действовать наверняка…

Спокойно, почти механически, мозг снайпера начал просчитывать варианты: «Расстояние – пятнадцать метров. Ветер – порывистый со снегом, сносит звук. Но, использовать „Светку“, даже с глушителем, – все равно слишком шумно, другие фрицы услышат. Значит, только нож. Можно проползти еще чуть вперед и рвануть из-за елок. Тогда бросок до окопа займет всего пару секунд, но как достать ножом сразу двоих? Да и более опытный немец может не растеряться, а успеть выстрелить!»

И тут взгляд Ловца упал на железную бочку в нескольких метрах за окопом, лежащую на боку и явно пустую, со вскрытой пробкой. Если в нее что-нибудь кинуть, то немцы, наверняка, отвлекутся. Идея, безумная и простая, родилась мгновенно. Осторожно Ловец отковырял камень размером с кулак от мерзлой земли под елью, потом взвесил в руке этот нехитрый «метательный снаряд». Второй рукой он положил свою «Светку» на землю и снова обнажил нож. Потом снайпер сделал глубокий, успокаивающий вдох, решив, что сначала отвлечет немцев, а уже потом нападет на них.

Ловец пригнулся под елкой и резко кинул камень с бокового замаха. Достаточно тяжелый камушек пролетел по дуге и шлепнулся точно в оцинкованное железо донца немецкой бочки метрах в пяти за окопчиком и чуть левее. Звук удара по металлу получился отчетливым, – как будто туда прилетело что-то более серьезное и грозное, не камень, а граната. И, в то же время, звук этот, сносимый ветром в сторону, не потревожил немцев на других позициях. Его распространение поглотил фоновый шум, который обеспечивала атака Громова. Как раз в этот момент с позиции у мельницы ударил очередной минометный залп, и грохот разрывов наложился на треск пулеметов.

Но оба немца мгновенно среагировали на звук позади них, хотя каждый по-своему. Молодой просто резко обернулся, уставившись на бочку, а тот, который постарше, рефлекторно пригнулся в окопе, видимо, ожидая взрыва, что сразу выдало в нем «стрелянного воробья». В любом случае, их внимание было полностью отвлечено в другую сторону. Ловец выскочил из-под ели и за две секунды преодолел разделявшие их метры. Это был его шанс.

Первой жертвой пал молодой стрелок, все еще стоявший спиной. Ловец, заскочив в окоп сзади, левой рукой резко зажал ему рот и откинул голову, а правой – отработанным движением полоснул лезвием по горлу, глубоко и решительно. Теплая кровь брызнула на снег. Тело неопытного солдата вермахта затрепетало и обмякло.

Но обстрелянный фронтовик уже начал разворачиваться, поднимая карабин. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел незнакомую фигуру в непонятном камуфляже, нависшую над телом товарища. Он открыл рот, чтобы крикнуть своим и одновременно пытался выстрелить. Ловец не дал ему времени, среагировав быстрее. Он бросился вперед с проворством голодного тигра и вогнал нож в грудь немецкому солдату. Одновременно другой рукой Ловец попытался отвести от себя ствол вражеского карабина, уперев его в мерзлый бруствер окопа. Немец захрипел, но нажал на спуск. Впрочем, выстрел почему-то не прозвучал. Видимо, произошла осечка. Порадовавшись удаче, Ловец, резко выдернул клинок и нанес еще один удар, контрольный в шею. Ветеран захлебнулся кровью и затих.

Наступила относительная тишина, которую нарушал лишь отдаленный гул боя и собственное тяжелое дыхание Ловца. Он стоял в окопчике в ближнем тылу немецких позиций над двумя трупами. Руки снайпера едва заметно дрогнули после дикого напряжения короткой безжалостной схватки. «Еще двое мертвецов. Господи, сколько уже я отправил в ад этих фрицев?» – спрашивал себя попаданец в этот момент. Но счет убитых врагов сейчас был неважен. Важна была лишь цель. Он вытер окровавленный нож о шинель мертвого ветерана вермахта, вложил клинок в ножны и вылез из окопа. Теперь путь к пулеметной точке и НП артиллерийского корректировщика был окончательно свободен.

Ко второй пулеметной точке удалось подобраться значительно проще. Там сидел возле пулемета всего лишь один немолодой солдат, греющий руки над ржавой самодельной жаровней. Он даже не услышал, как Ловец подкрался сзади. Один быстрый, безжалостный удар ножом – и дело было сделано. Потом несколькими точными и быстрыми движениями Ловец разобрал вражескую «машинку смерти» и раскидал ее части подальше для того, чтобы «МГ-34» невозможно было бы быстро воспользоваться.

Наконец он оказался у развалин блиндажа – впереди находился замаскированный НП. Из-под груды обломков и натянутого белого брезента, закрывающего прорехи и имитирующего снег, пробивался свет и слышались голоса. Ловец приник к холодным, обледеневшим бревнам. Внутри, судя по голосам, находились трое. Один, отдающий четкие команды, – офицер-корректировщик. Второй – связист, повторяющий что-то в микрофон рации. Третий, вероятно, рядовой солдат или ефрейтор, монотонно выговаривал цифры, докладывая показания дальномера.

Попаданец помнил, что, обычно, немцы корректировали огонь артиллерии со своих разведывательных самолетов, получивших в народе прозвища «Костыль» и «Рама». Оттуда и наводили огонь гаубиц, пользуясь радиосвязью. Да только при низкой облачности эта схема не работала. Потому и был вынужден выдвинуться офицер-наблюдатель на передний край.

Снайпер всей грудью глубоко вдохнул морозный воздух. План оставался прежним: действовать тихо и быстро. Но справится ли он не с двумя, а с тремя противниками? Ловец настроился на новую схватку, как учили, и внутри него исчезла даже малейшая тень сомнения в своих силах. Осталась только холодная, отточенная решимость хищника, доводящего свою охоту до конца. Все снова решали секунды. Он откинул маскировочный брезент и решительно шагнул внутрь.

Первым от удара ножа пал радист – он сидел возле радиостанции ближе всех к выходу. Ловец, двигаясь мимо него, резко полоснул радисту ножом по шее. Перерезав артерию, он даже не замедлил движения, а сразу же бросился к офицеру, сидящему на раскладном табурете перед грубой столешницей и делающему какие-то пометки на карте. Тот начал поворачивать голову, рука рванулась к кобуре на поясе. Но, немец не успел. Ловец, навалившись всем своим весом, блокировал его руку, прижал его к столу, сильным ударом всадив нож глубоко в бок между ребер, отчего клинок вошел прямо в сердце. Офицер судорожно задергался и затих. Третий, ефрейтор, стоявший возле дальномера «Entfernungsmesser 34», установленного на треноге и выглядывающего в щель между бревнами, застыл, как вкопанный. В его глазах читался какой-то первобытный животный ужас. Он открыл рот, чтобы закричать, но Ловец был уже рядом. Короткий, мощный удар основанием ладони по шее – и немец осел на колени. Добивающий удар ножом в основание черепа закончил дело.

Внутри блиндажа наступила тишина. Лишь потрескивание дров в маленькой печке, дымок от которой первым издалека указал Ловцу, где засел немецкий офицер-наблюдатель, да шипение в телефонной трубке рации. Воздух быстро наполнился резким запахом крови и испражнений. Теперь корректировать огонь на их высоту 87,4 было некому. Ловец стоял среди трех трупов врагов, его сердце бешено колотилось от впрыска адреналина в кровь, но дыхание оставалось ровным.

Он быстро собрал трофеи: карты с нанесенными позициями артиллерии, офицерский блокнот с кодами, шифровальная тетрадь радиста, документы убитых. Он вывел из строя рацию «Torn.Fu.b1», проскользнул мимо тел убитых им немцев и выбрался из блиндажа на свежий воздух, оставив за собой только смерть. Это был не обычный снайперский бой на расстоянии. Это, на этот раз, была работа диверсанта, настоящая бойня, тихое уничтожение противника с помощью ножа. Дело грязное и безжалостное, но необходимое. Ведь на войне, если ты не убиваешь врагов вовремя, то они обязательно убьют тебя и твоих товарищей. Жестоко? Да. Но тут уж не до сантиментов…

Выбравшись наружу, он подобрал свою «Светку». Воздух, холодный и чистый, после спертой атмосферы немецкого НП с запахом крови и смерти, ударил в легкие. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять сердцебиение. Возвращался Ловец тем же путем, двигаясь уже на автомате, тело само знало дорогу. Шум атаки возле мельницы стихал – Громов отводил людей обратно. Очередная атака красноармейцев на немецкие позиции не добилась ни малейшего успеха. Впрочем, основная задача была выполнена. Немецкая артиллерия замолчала.

Снегопад усилился, и Ловец достаточно быстро пересек нейтральную полосу в обратном направлении без особых проблем. Он достиг расположения своих на холме и скатился в траншею как раз в тот момент, когда на немецких позициях началась настоящая паника. Потеряв связь с корректировщиком на НП, артиллеристы, конечно, подняли тревогу по каналам связи с немецкими передовыми позициями. А высланные патрули быстро обнаружили мертвецов. В отместку немцы открыли беспорядочную стрельбу, но стреляли они в пустоту, наугад, охваченные страхом перед невидимым врагом, который безнаказанно проник на их высоту.

В блиндаже, который немного привели в порядок после артобстрела, Ловца встретили радостно. Николай, увидев его окровавленную одежду и пустой взгляд, побледнел, но не отпрянул. Он молча подал Ловцу термос с чаем и предложил постирать маскхалат.

– Цел? – спросил Смирнов. Его голос был необычно мягким.

Ловец лишь кивнул, не в силах говорить. Он скинул маскхалат, снял разгрузку, затем выложил на стол захваченные карты и документы, залитые пятнами крови.

– Вражеский НП… ликвидирован. Все убиты… – он сглотнул комок в горле. – Этих корректировщиков у немцев больше нет.

В этот момент в блиндаж вошел Громов.

– Твои сибиряки молодцы, Серега, – хрипло сказал ему Ловец. – Шум у мельницы был в самый раз.

– А ты, капитан, не промах, – Громов посмотрел на него, на кровь на маскхалате, на трофеи, и в его глазах не было ни осуждения, ни страха. Было лишь уважение. – Ты сделал дело. Артогонь по нам прекратился. Совсем.

За ротным пришел и Орлов, который выглядел уже получше и сообщил, что связь по проводам как раз восстановили, и он уже может связаться с Угрюмовым.

Особист взял трофейные карты и документы. Потом, бегло просмотрев их, сказал:

– Здесь же координаты немецких батарей! Срочно передам товарищу майору. Пусть наносят удар, пока у немцев паника!

Примерно через час загрохотала советская артиллерия. Сначала тяжелые орудия, потом – рев реактивных «Катюш». Багровые сполохи разрывов озарили небо над немецкими тылами. Контрбатарейная борьба запоздала. И все-таки это была кара, месть за убитых и раненых в этот день красноармейцев на высоте 87,4 и вокруг нее.

Ловец сидел на нарах, уставившись в пустоту. Николай молча налил ему горячего, крепкого, почти черного чая. Ветров, уже пришедший в себя после сегодняшней контузии, смотрел на него с немым восхищением, смешанным с ужасом. Смирнов чистил оружие, но его взгляд постоянно возвращался к Ловцу, будто пытаясь разгадать загадку этого человека. Он понимал, что перед ним не просто капитан из ОСНАЗа, а храбрый до безумия человек с несгибаемой волей. Мало кто мог бы провернуть такое и вернуться невредимым…

После советского артиллерийского удара установилась звенящая тишина. День сменился ранними зимними сумерками. Но, спокойствие было обманчивым, зыбким, купленным кровью. Ловец закрыл глаза. Он не чувствовал триумфа. Только леденящую пустоту и тяжелую усталость во всем теле. Но где-то глубоко внутри теплилось холодное удовлетворение. Он выиграл очередной раунд в этой борьбе, пусть даже на какое-то время пришлось стать безжалостным убийцей, чтобы спасти своих. И, глядя на живого и невредимого Николая Денисова, он понимал – оно того стоило. Все еще впереди. Почти вся война. Но сейчас его дед был в безопасности. А это он считал самым главным.

Глава 4

Штаб 5-й армии, передислоцированный при отступлении, недавно снова вернулся в Можайск. Он располагался в чудом уцелевшем во время боев двухэтажном здании. В просторном, но холодном кабинете пахло дымом, кожей, прелым деревом и плесенью. Командарм-5, генерал-лейтенант Леонид Александрович Говоров, стоял у стола, заваленного картами, и вчитывался в свежую шифровку. Его лицо, серьезное и мужественное, с прищуром внимательных глаз и с седеющей щеткой усов, выдавало не столько усталость, сколько глубочайшую нервную концентрацию. Он еще раз пробегал глазами донесение своей армейской разведки о событиях на высоте 87,4 у деревни Иваники.

«…Сбит немецкий пикировщик „Ju-87“ точной стрельбой из самозарядной винтовки „СВТ-40“ капитаном ОСНАЗа с позывным „Ловец“… Силами указанного капитана ликвидирован передовой наблюдательный пункт вражеских артиллерийских наблюдателей-корректировщиков, в результате чего противник был лишен возможности управления артиллерийским огнем на данном участке…»

Говоров отложил листок. Он знал, что на войне чудес не бывает. И очень редко кому выпадает столь невероятное везение, как этому капитану. Что это? Фанатичная храбрость или высочайший профессионализм? Но, этот «капитан Ловец», судя по всему, обладал сразу всеми тремя качествами: и удачей, и храбростью, и профессионализмом. Его действия были не просто дерзкими – они были тактически безупречны. Убрать «глаза» вражеской артиллерии – это на порядок повышало шансы красноармейцев удержаться на высоте, которая вклинилась в первую линию обороны немцев именно из-за грамотных, хотя и очень рискованных действий все того же капитана…

Вот только, масштаб сил и средств, выделенных для удержания этой самой высоты, далеко не самой важной на участке фронта, за который несла ответственность 5-я армия, вызывал вопросы: батарея «Катюш», артиллерийская поддержка целого артдивизиона, батальон танков и даже эскадрилья штурмовиков «Ил-2». Все эти ресурсы выдернули с других участков, где тоже приходилось противостоять немцам с не меньшим напряжением сил. Особенно сейчас, когда оперативная обстановка вокруг Ржевского выступа, от Вязьмы до Ржева, складывалась столь сложно… Но, Говоров все-таки изыскал резервы. Решение было принято под давлением старого друга и долга перед ним…

В дверь тихо постучали. Вошел заместитель, исполняющий обязанности адъютанта, которых официально не было в Красной Армии. Хотя фактически они имелись у каждого военачальника, скрываясь под названиями помощник, заместитель или порученец…

– Товарищ генерал-лейтенант, к вам майор государственной безопасности Угрюмов, – доложил бравый старший лейтенант.

Говоров кивнул, не отрываясь от чтения последних донесений, проговорил:

– Впусти его, Горелов.

Петр Угрюмов вошел, сняв папаху. Его полушубок был в инее. А лицо пылало от мороза снаружи, отчего старый шрам от удара саблей еще больше выделялся уродливой белой полосой через всю левую щеку от виска к подбородку. Но в глазах у майора ГБ горела та же деятельная энергия, что и у Говорова. То был решительный взгляд инициативного человека, привыкшего, если надо, решать проблемы в обход прямых указаний сверху.

– День добрый, Леня! – просто приветствовал генерала Угрюмов, без лишних церемоний опускаясь на стул в углу возле печки.

Но, Говорова такая фамильярность не смутила, он ответил тем же тоном:

– И тебе добра, Петя! Вот, читаю доклады. Этот твой капитан ОСНАЗа – либо гений, либо сумасшедший.

– Он – мой лучший инструмент, – с гордостью произнес Угрюмов.

Говоров медленно поднял глаза от бумаг, разложенных на столе, и проговорил:

– Ты просил резервы. Я их дал. Наскреб последние. Нарушил все мыслимые нормы снабжения для этого клочка земли, для безымянной высоты, которая на оперативной карте лишь одна из многих точек напряжения. Объясни мне, Петр, почему? Не потому же, что он сбил немецкий самолет? На войне сбитые самолеты падают каждый день…

Угрюмов объяснил:

– Этот капитан – бесценный специалист, словно виртуозный музыкант, маэстро, каких единицы на свете. То, что он умеет… Этого не может никто другой. У него особенный талант. И он один истребляет немцев с эффективностью целого подразделения. Так что спасибо, что поддержал и его, и меня.

– Для этого я нарушил все инструкции… – сверкнул глазами Говоров.

Тишина в кабинете командарма стала густой. За промороженным окном хрустел снег под ногами часовых. Угрюмов смотрел на генерала, и в его беспощадном взгляде сквозила отнюдь не просьба, а очередное напоминание.

– Помнишь тридцать седьмой, Леня? – тихо спросил Угрюмов. – Кабинет на Лубянке, допросы о твоей службе в Комуче и у Колчака. О твоем брате, служившем у Врангеля. О «вредительстве» на курсах «Выстрел». Показания, которые у тебя выбили… Те бумаги… они могли привести тебя к расстрельной стенке. Ты знаешь… Но… они не дошли до людей наверху. Дело рассыпалось, и заседание «тройки» в отношении тебя так и не состоялось.

Говоров не дрогнул. Только пальцы, державшие карандаш, слегка побелели, когда он тихо пробормотал:

– Помню. Но такое лучше не вспоминать…

– Тогда я был следователем с доступом к твоему делу. Увидев твою фамилию, я вспомнил о тех днях, когда мы вместе бились плечом к плечу на фронтах Гражданской, когда ты уже перешел к красным… Потому я потерял материалы против тебя… Случайно уронил в печку. Официально – бумаги, не имеющие отношения к делу, были уничтожены за ненадобностью…

– И ты хочешь сказать, что это не было «случайно»? – перебил Говоров.

– Я хочу сказать, что мы с тобой, Леонид, знаем не только фасад системы, – голос Угрюмова стал жестким, как сталь. – Мы знаем и ее изнанку. Знаем, как она пожирает своих. Ты выжил и стал генералом. Я выжил и стал майором ГБ. Но долги в нашей системе – вещь конкретная. Я тогда заплатил за тебя риском для собственной карьеры и головы. Теперь прошу отплатить тем же. Содействием.

Говоров отложил карандаш, посмотрел прямо в глаза Угрюмову и сказал:

– Ты просишь не за себя, Петя. Ты просишь за этого капитана. Почему он так тебе дорог? Он что, твой родственник?

Угрюмов встал, подошел к карте, ткнул пальцем в точку высоты 87.4.

– Потому что вот здесь он меняет правила игры. Немцы воюют своим четким порядком. Мы – пытаемся давить массой. А этот капитан воюет умом. Точечными ударами по нервным узлам. Он не просто боец ОСНАЗа, беспощадный диверсант и меткий снайпер. Он… практический тактик. Он видит поле боя иначе. И он приносит результат там, где все наши лобовые атаки гробят тысячи жизней и не дают ничего. Я не знаю, откуда у него этот талант, но я чувствую, что если дать ему рычаг, он перевернет если не весь Ржевский выступ, то хотя бы тот самый его кусок, где твоя армия не смогла пробиться, застряв в этой самой «Долине смерти» перед Васильковским узлом обороны немцев. И этот талантливый боец сбережет сотни, может, тысячи наших ребят. Разве этого мало?

Говоров молчал. Он смотрел на карту, на синие отметины немецких оборонительных рубежей, на красные клинья своих бесплодных атак, упирающихся в эти рубежи и исчезающих, рассыпающихся в мерзлых полях под немецкими пулеметами трупами тысяч красноармейцев. Он думал не только о тактике. Он думал о своем прошлом. О том, как в 1918 году, выпускник Константиновского артиллерийского училища, он оказался по ту сторону фронта… Не по идейным соображениям – просто мобилизовали так на той территории, где он находился. Служил в Комуче и у Колчака честно, дрался храбро, как и полагается бойцу…

Потом перед ним встал трудный выбор, закончившийся переходом к красным. После этого долгие годы он ходил под подозрением с ярлыком «военспеца». Ему надоела вечная необходимость доказывать свою преданность системе, сложившейся в стране, ценой втрое больших усилий, чем у других… Но, он выстоял и доказал лояльность новой власти, став одним из лучших артиллеристов РККА. И ему поручили командовать армией в битве под Москвой на важном направлении…

Он понимал Угрюмова лучше, чем тот мог предположить. Оба они были людьми с «пятном» в биографии, вынужденными существовать в системе, которая в любой момент могла это пятно вспомнить и уничтожить их. Их связывала даже не старая дружба, а нечто большее, взаимное признание этой хрупкости, общее знание компромата друг на друга и правил невысказанной игры.

– Твой капитан, – наконец сказал Говоров, – получил свои резервы не по уставу. По личной моей просьбе их выделили командиры дивизий и полков, которые мне должны кое-какими услугами. Это порочная паутина, Петя. Она держится, пока ее не тронешь. Если твой «инструмент» даст сбой, если эти танки сгорят без толку, если батарея будет разбита, не успев сделать выстрелов… эта хрупкая вязь может порваться. И нас обоих ею же и задушат…

– Он не даст сбоя, – уверенно, почти фанатично, сказал Угрюмов. – Я ему этого не позволю. А ты тоже получишь результат. С моей и его помощью добьешься реальной победы над немцами не в докладе или на карте, а на самом деле. И эта победа будет для всех твоей личной заслугой, а не очередной бессмысленной мясной атакой по приказу сверху. Потому тебе мой уникальный капитан нужен сейчас не меньше, чем мне, если хочешь, чтобы впредь в Ставке вспоминали не твое прошлое, а твои боевые успехи.

В этом была страшная правда. Говоров, «бывший белый», нуждался в чистых, неоспоримых успехах больше, чем любой другой советский командир подобного ранга. А уж провал допустить он не мог ни в коем случае! Потому он осторожничал, равномерно распределяя по фронту силы и средства своей пятой армии, отдавая предпочтения позиционному противостоянию, а не собирая срочно все в кулак для прорыва, хотя и знал, в какое отчаянное положение попала соседняя по фронту 33-я армия под Вязьмой, и какая опасность нависла над 29-й армией Калининского фронта, двинувшейся ей навстречу под Ржевом. Теперь же Угрюмов предлагал ему развить успех, провести не громкую операцию, но аккуратную, точечную работу, которая, однако, могла стать козырем, если с помощью этого незнакомого талантливого капитана из ОСНАЗа удастся проредить оборону немцев у высоты 87,4…

Генерал подошел к окну, глядя на заснеженную улицу, и голос его прозвучал резко:

– Хорошо, Петя. Я разработаю операцию для прорыва. Резервы у твоей высоты будут накапливаться. А мой доверенный делегат связи от штаба армии будет координировать их развертывание и взаимодействовать с этим твоим Ловцом на передовой. Но, Петр, слушай внимательно. У нас всего один шанс. Я выгребу ради твоего замысла и твоего человека все, что смогу. Но и ты пойми, что ради одного человека, каким бы он гениальным ни был, нельзя нарушать схему снабжения и распределения ресурсов всей армии. И, если результатов не добьемся… то сам понимаешь, какие будут последствия…