Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Задачу Ловец ставил широко: выжить и укрепиться, превратив карательную операцию немцев в их собственную головную боль. В своем растущем отряде он отобрал для первого маневра сорок человек – самых крепких, уже обстрелянных и уверенно ходивших на лыжах. Остальные оставались прикрывать базу в деревне Поречной, куда поисковые отряды, отправляемые по разным маршрутам, все еще продолжали собирать заблудившихся парашютистов.

Никаких письменных приказов Ловец не раздавал. Он вообще не любил бюрократию. План излагался на совете командиров простыми словами:

– Мы не мыши, чтобы от кота бегать. Мы – осы, которые жалят его в зад, когда он лезет в нору. Потому сделаем вид, что бежим на юго-восток. Обозначим ложные лыжни с минами в конце. А сами, описав дугу, ударим там, где нас не ждут.

Солдатская смекалка быстро позволила десантникам понять замысел командира.

Всем выдали сухой паек на двое суток. Взяли с собой трое санок, груженных дополнительными дисковыми магазинами к ППШ и к ручным пулеметам Дегтярева, связками гранат и перевязочными пакетами. На обратном пути на этих же санях могли привезти обратно своих раненых или захваченные трофеи. Ответственным за нехитрый обоз Ловец назначил старшину Панасюка. Связь обеспечивал Ветров с рацией, оснащенной запасом заряженных батарей.

Выступили утром, когда морозное февральское солнце скрылось за тучами, и снова пошел снег. Это облегчало маскировку – тени сливались, и белые маскхалаты становились незаметными на фоне сугробов, а свет, отраженный от снега, не слепил глаза лыжникам. Ловец шел в голове дозора, его тепловизор, подзаряжаемый от батареи для рации, периодически сканировал пространство впереди.

Стоило углубиться на пару километров в чащу, как казалось, будто войны нет. Вокруг в тишине стоял вековой лес, морозный и нетронутый. Елки и сосны в снежных шапках, да голые березы с осинами, ветви которых покрыл серебристый иней. На опушке стайка снегирей обклевывала ягоды рябины. Следы зайца-беляка петляли между деревьев. В одном месте спугнули даже тетеревиный ток – с громким хлопаньем крыльев из сугробов вырвались с десяток крупных, иссиня-черных птиц и, вспорхнув, улетели в лесную даль. Бойцы, многие из которых до войны были охотниками, невольно улыбались, но разговоры тут же стихали – дисциплина в отряде Ловца соблюдалась строго.

Морозный воздух пах хвоей и свежим снегом. Но с каждым шагом вглубь вражеского тыла в душу незаметно заползала тревога. Не страх, а тягостное ощущение, что лесная тишина обманчива, что где-то за очередным перелеском может находиться немецкий пост, а по ближайшей просеке в любой момент может двигаться вражеская колонна. Каждая пядь этой земли была своей, родной, русской, но контролировалась проклятыми немцами. Ловец чувствовал напряжение, которое витало над отрядом, как морозный туман.

Они шли целый день, сделав всего два недолгих привала. А когда солнце скрылось за неровной кромкой леса, над болотами потянулись молочно-белые струи тумана. Зимние сумерки сгущались быстро, окрашивая снег в сине-лиловые тона. Где-то далеко на востоке, со стороны фронта, доносился приглушенный расстоянием, похожий на отдаленный гром, гул артиллерийской канонады. Звук, то усиливавшийся, то затихавший, в зависимости от направления ветра, лишь подчеркивал их оторванность от «Большой земли». Они оказались одни на территории, занятой оккупантами.

Ловец видел, как десантники напряженно прислушиваются не только к далекой канонаде, но и к лесной тишине, которая казалась зловещей.

– Привал. Десять минут. Без шума, без огней, – тихо скомандовал Ловец.

Бойцы, сняв лыжи, молча проверяли снаряжение, жадно, прячась в рукав, затягивались самокрутками. Старший политрук Пантелеев, любитель молоть языком, как уже убедился Ловец, здесь был бы кстати, чтобы разрядить атмосферу, подбодрив бойцов своими пропагандистскими байками. Но его не было. Он остался на базе, потому что его лыжная подготовка оставляла желать много лучшего. Перед выходом группы Ловец сам отбирал кандидатов, устроив лыжный кросс. Вот и пришлось по его результатам оставить Пантелеева под бдительным присмотром Смирнова, которому Ловец поручил возглавить свой собственный Особый отдел.

Не нравился попаданцу этот Пантелеев. Но, он все-таки гнал от себя параноидальные мысли, что Пантелеев, возможно, немецкий шпион, как заподозрил Смирнов. Тем не менее, старший политрук опасен даже не как предатель. Опасность, исходящая от него, таилась уже в его фанатичной преданности партии. Он опасен, прежде всего, как закостенелый догматик, для которого инструкции Политуправления стали священными скрижалями. Мир его ценностей был исключительно черно-белым, как шахматная доска. И все, что не укладывалось в рамки инструкций, сразу объявлялось им черным, неправильным, а то и вражеским. Потому в его мире не было места гибкой тактике. Ведь никакими инструкциями она не предусматривалась.

Допивая остывший чай из трофейного термоса, Ловец продолжил думать о политруке: «Этот Пантелеев смотрит на мой ночной прицел и видит не очевидное преимущество, а подозрительную 'буржуазную технику» с английскими надписями. А когда видит слаженные действия моей группы без всякой бюрократии, вроде тщательного оформления приказов и ведения обязательных журналов боевых действий, то это явно его нервирует. Для него сама эффективность моих методов – доказательство их чужеродности. Потому что в его парадигме настоящий советский командир должен побеждать солдатской массой, нахрапом, героизмом превозмогания и силой духа, а не хитрыми приборами, точным расчетом и диверсионными трюками.

Пантелеев – это, скорее всего, не враг. Но, он – препятствие, поскольку представляет бюрократическую систему, которая в условиях 1942 года часто работает против здравого смысла. И эту систему нельзя сломать в лоб. Ее нужно обходить. И сам Пантелеев слишком уж амбициозен. Он словно артист, которому нужна роль и зрители, способные обеспечить признание его авторитета. Значит, остается либо избавиться от него, либо дать ему эту роль. Если Смирнов ничего против него не накопает, то пусть себе ведет политзанятия, организует собрания, принимает в партию отличившихся бойцов. Пусть чувствует себя «отцом-командиром», лишь бы не мешал. Но оперативное командование, разведка, планирование ударов – это должно оставаться отдельно от него. Иначе он будет только мешать, создавая на пустом месте ненужные споры. Нужно создать ситуацию, чтобы он стал моим невольным союзником, чтобы он поверил, что мои победы будут и его победами, как политработника'.

Сделав привал, лыжники отдохнули, немного подкрепились. Несколько человек покурили и улыбались. Напряжение слегка спало. Вдруг из дозора вернулся Ковалев, скользя на лыжах бесшумно, как призрак.

Он доложил:

– Товарищ капитан, впереди метров пятьсот – просека. И тропа вдоль нее. Натоптано основательно. Свежие следы, не наши.

Ловец мгновенно отбросил мысли о Пантелееве и Смирнове, скомандовав:

– Колонна, стоп. Санки – назад, в чащу. Отделение Гурова – со мной. Остальные – рассредоточиться, приготовиться к бою, ждать команды.

Он подошел к просеке вместе с Ковалевым. Лесная дорога, проложенная по ней, действительно была оживленной артерией. Снег выглядел утоптанным, по краям виднелись следы от сапог, лошадиных копыт и полозьев саней. А главное, – через каждые двести метров на деревьях висели немецкие знаки: указатели с номерами.

Это был один из путей, которым пользовались немцы для подвоза продовольствия и снарядов, накапливая запасы для операции «Снегочистка». Партизаны через связных и Угрюмов посредством регулярных сеансов радиосвязи исправно снабжали Ловца самой свежей разведывательной информацией.

Ловец сверялся с трофейной картой, которую мысленно сопоставлял с данными Угрюмова и партизан. Примерно в трех километрах должна была находиться маленькая деревенька, которую немцы использовали как склад и узел связи. Идеальное место для первого удара – достаточно важное, чтобы заставить немцев занервничать, и достаточно изолированное, чтобы успеть исчезнуть до подхода крупных сил.

Внезапно Ловец, осматриваясь в очередной раз, обнаружил в свой тепловизор вражеский патруль, несколько солдат, устало бредущих вдоль просеки…

* * *

После того, как им пришлось отступать от Москвы, ефрейтор Ганс Фогель уже почти не верил в победу. Он верил лишь в тепло. В тлеющие угли в железной печурке блиндажа, в густой горячий гороховый суп с сардельками, в шерстяные носки, которые прислала ему мать из Кельна. Все остальное – громкие речи офицеров, восторженные разговоры о предстоящем новом наступлении, само это бесконечное, затопленное глубоким снегом пространство, – казалось Гансу чудовищной ошибкой, ледяным адом, который не учли те, кто организовал весь этот бессмысленный поход на восток.

Но фельдфебель Фриц Буш, его непосредственный командир, упорно твердил иное.

– Русские разбиты, Ганс, – хрипел он всякий раз, выпивая шнапс. – А эти их парашютисты, выброшенные ими сюда от бессилия, – уже покойники. Они скоро все замерзнут в окрестных лесах.

Буш был крепок, как дуб. Он верил только в силу оружия и порядка. Ганс же, начитавшийся в детстве сказок, все чаще ловил на себе взгляды деревьев по сторонам лесной тропы – взгляды немые, но полные древней, неумолимой враждебности. Особенно в последние дни, когда поползли слухи о неуловимом русском снайпере, который крадется в ночи, словно призрак.

Их небольшой патруль – Фриц, Ганс и еще трое – возвращался на заставу. Они не успели вернуться засветло. Но путь немного освещал ранний восход луны. В лесу было тихо. Даже вороны смолкли. Как-то слишком тихо и тревожно. Буш шел впереди, его шинель резко темнела на фоне белизны. Снег скрипел под ногами. Мороз к вечеру крепчал. Ганс, замыкающий, чувствовал, как холод проникает даже сквозь подбитую мехом куртку, надетую под шинель, и через валенки, отобранные у местных крестьян. Почувствовав на себе чей-то взгляд, он оглянулся.

И увидел. Не сразу. Сначала снег, сорвавшийся с еловой лапы, привлек внимание. Потом между стволами сосен, в двадцати метрах левее тропы, мелькнуло белое пятно. Белое, но не снежное. Более плотное, осмысленное. Оно двигалось. Совершенно бесшумно. Глаза Ганса расширились. Он открыл рот, чтобы крикнуть, но звук застрял в горле колючей ледышкой. «Это ветер, – отчаянно убеждал он себя. – Или зрение подводит от мороза, потому что глаза слезятся».

– Ганс? – обернулся Буш, и в его голосе, обычно уверенном, прозвучала тень того же, животного страха. – Ты там чего остановился?

В этот миг белая фигура вышла из-за дерева слева, прямо напротив патрульного Рихарда, шагавшего вторым. Она возникла словно из ниоткуда – высокая, безликая в капюшоне, ее маскхалат странным образом жил собственной жизнью: в тени стволов он казался сероватым, на открытом месте – ослепительно белым, сливаясь со снегом так, что контуры расплывались. Это казалось противоестественным. И оттого Гансу стало еще страшнее.

Буш выругался, резким движением вскидывая автомат. Его лицо, обветренное и жесткое, исказилось не страхом, а яростью.

– Стой! – его громкий крик разорвал тишину, спугнув каких-то мелких птиц, затаившихся на ветках, и они вспорхнули, сорвав с веток снег.

В этот момент из леса справа и слева материализовались еще несколько таких же белых теней. Они скользили на лыжах, не проваливаясь в снег, их движения казались Гансу слишком плавными и беззвучными, как у хищников. Они не кричали «Ура!». Они просто методично окружали патруль.

Буш открыл огонь. Длинная очередь ушла в молчаливую фигуру перед Рихардом. Но, она уже растворилась за деревьями. И Буш промазал. Ответ пришел мгновенно. Со стороны, откуда Ганс заметил первое движение, хлопнул одинокий, четкий выстрел. Фельдфебель Буш сделал шаг назад, будто споткнулся. На его виске, чуть выше правой брови, появилась аккуратная, маленькая темная точка. Он упал, завалившись набок и не издав ни звука, а снег вокруг его головы быстро начал краснеть.

Тут и начался настоящий ад. Застрочили автоматы, но не немецкие – у патруля имелся только один, у погибшего фельдфебеля. А запоздалые выстрелы нескольких немецких карабинов были заглушены резкими очередями русских «ППШ». Стрелок Рихард упал, сраженный в грудь, и больше не шевелился. Кто-то из оставшихся, кажется рядовой Вальтер Штерн, кричал от боли и бессилия, получив по пуле в каждую руку.

Ганс не понимал, куда выстрелил из своего карабина. Ясно стало лишь, что никуда не попал. А потом, когда все его товарищи по патрулю упали под пулями, он развернулся и бросился в чащу, прочь от тропы, прочь от этих беззвучных белых призраков. Все происходило для него, словно в кошмарном сне.

Задыхаясь, Ганс пробежал по глубокому снегу, сколько сумел, спотыкаясь и падая. Стараясь скрыться, он продирался сквозь бурелом, когда его легкие разрывались от ледяного воздуха и паники. Только тогда он обернулся. Никто его не преследовал. Белые тени не ринулись за ним в чащу. Они сделали свое дело на тропе и исчезли так же тихо, как и появились. Тишина леса вернулась, но теперь это была тишина могилы, населенная призраками. И сквозь наваждение ему казалось, что все-таки повезло убежать и выжить.

Боль пришла, как только остановился. Острая, жгучая вспышка в правом боку, ниже ребер. Он упал, вдохнув полной грудью снег, и понял, что ранен. Пуля прошла навылет, оставив после себя кровоточащие дыры в теле, липкие и болезненные. Он пополз. Инстинкт самосохранения гнал его дальше вглубь леса, туда, где деревья стояли чаще и было темнее, что давало хоть какую-то надежду спрятаться, чтобы избежать собственной гибели.

Ганс дополз до вывороченной бурей ели, забрался под ее корни, набросал на себя снега и обломков веток. Он где-то слышал, что так в лесу можно выжить. Дрожь била его непрерывно, сотрясая болью свежую рану, из которой сочилась кровь. Жажда стала невыносимой. Он набрал в ладонь снега, сунул в рот. Холод обжег гортань, но утолить жажду не помог. Отчаяние, острое и тошнотворное, подступило к горлу.

Он почему-то подумал о глупой гибели Буша. О том четком, негромком выстреле. Снайпер убил фельдфебеля наповал. Неужели тот самый, о котором ходили слухи, как о неуловимом и неуязвимом ночном охотнике? Русские подпустили патруль, как глупых зайцев, на расстояние выстрела, даже меньше. Значительно меньше… У них белые маскхалаты и лыжи. Потому их не видно в лесных тенях…

Боль стала тупой, разлитой по всему телу. Снег под ним перестал казаться холодным. Наоборот, в нем было какое-то успокоение, обещание покоя. «Просто усни, – шептало сознание, затуманиваясь. – Закрой глаза. И все будет хорошо, Ганс».

Но его мысли все еще выдавали образы: ледяные взгляды тех белых фигур. Их молчаливое, профессионально сработанное окружение. Их абсолютное господство в этом белом зимнем аду. Они не просто перестреляли патруль, как зайцев. Они послали сообщение. И Ганс, раненый и замерзающий под корнями ели, это сообщение получил. Это были не просто парашютисты, а мстители промороженного насквозь леса, беспощадные хищники ночи и снега, которых они, немцы, так безумно потревожили.

«Вы здесь не хозяева, – словно говорили безмолвные деревья, склонившиеся над ним. – Вы – добыча».

Последним чувством ефрейтора Ганса Фогеля перед тем, как тьма накрыла его с головой, стал не страх смерти. К нему пришло глубочайшее, всепоглощающее понимание чужой, незнакомой силы, против которой его оружие, его дисциплина и вся мощь его далекой Германии оказались бессильны. Ему предстояло умереть одному в промерзшем русском лесу, став еще одной расплатой за дерзость тех, кто осмелился устроить весь этот кровавый военный поход на русскую землю.

Глава 22

Расправившись с немецким патрулем, Ловец дал знак двигаться дальше. Лыжники, как тени, скользнули через натоптанную дорогу и растворились в наступившем раннем зимнем вечере по другую сторону просеки.

Деревня Любимовка с немецким складом была уже близко. И отряд остановился, осматриваясь. Ветров сзади тихо копошился с рацией, прослушивая немецкие частоты. Наличие трофейных раций и их регулярное использование тоже было камнем преткновения между Ловцом и старшим политруком. Сколько не объясняй ему, что необходимо оперативно узнавать о сообщениях врагов и вести с ними радиоигры, чтобы запутать, а Пантелеев все равно усматривал в этом нарушения каких-то своих инструкций, полученных от Политуправления.

Глядя на радиста, Ловец думал: «Хорошо, что назначил Смирнова присматривать за этим Пантелеевым. Смирнов человек жесткий, прагматичный, давно в системе и без всякого идеологического завихрения в голове. Для него важны порядок, оперативность и результат. Он не станет вступать в идеологические споры с Пантелеевым, он просто будет следить, чтобы политрук не начал агитировать бойцов против меня. Следует держать его в рамках и вовремя пресекать все его опрометчивые действия. Вот только, надолго ли это возможно?»

Снова пришло время для действий, а не для размышлений. Потому проблему Пантелеева Ловец пока отложил в дальний угол сознания. Сейчас надо было сделать то, что он умел лучше всего: нанести удар, взять трофеи и исчезнуть. Каждый такой успех будет кирпичиком в стене его личного авторитета. Стене, которая рано или поздно должна будет стать для старшего политрука Пантелеева непреодолимой в плане нападок на Ловца. Не потому, что Ловец собирался ломать взгляды политрука, а потому, что сама жизнь, сама жестокая логика выживания в немецком тылу будет на стороне Ловца и его методов. Он не сомневался в этом.

Снайпер оторвал глаз от тепловизора и тихо, едва слышно, отдал очередную боевую команду, растворяясь в наступающей зимней темноте. Мысли о политических догмах и институциональных препятствиях со стороны Пантелеева и Политуправления уступили в голове у Ловца место холодному, ясному расчету охотника. И его охота продолжалась.

Десантники подкрались в наступившей темноте и сняли часовых на постах возле пулеметных вышек, охраняющих склад. Но, тихо не получилось, кто-то из немцев все-таки начал стрелять. И в деревне подняли тревогу. Запустив осветительные ракеты, немцы попытались занять круговую оборону. Правда, быстро поняв, что своих пулеметчиков на вышках, которых снял меткими выстрелами Ловец, они потеряли, оставшиеся немцы, попав под плотный огонь, откатились от склада и попрятались в деревенских домах, продолжая отстреливаться оттуда.

А десантники сразу окружили деревню еще плотнее, выдвинувшись поближе, зацепившись уже за крайние постройки. Но, Ловец не хотел лезть на рожон, теряя людей. Он вспомнил простые факты. С сотни метров даже обычная трехлинейка пробивает сухой сосновый сруб толщиной сантиметров тридцать пять. А диаметр бревен, из которых сложены обычные крестьянские избы в этих краях, меньше чуть ли не на треть. Пулеметы Дегтярева бьют не хуже трехлинейки. И тех шести пулеметов, которые взяли с собой, вполне хватит. К тому же, десантники уже карабкались на пулеметные вышки, оставшиеся без пулеметчиков. А у него в запасе есть еще стрелки с ППШ с достаточным, на этот раз, боекомплектом.

Так к чему же лишние потери? Зачем ломиться в лоб, натыкаясь на немецкие пули? Если можно подольше пострелять на подавление, простреливая стены изб, постепенно уничтожая тех, кто внутри, с помощью пулеметов. А потом встретить оставшихся врагов, которые будут выбегать из дверей, огнем ППШ. Если бы с ним сейчас находился рядом старший политрук Пантелеев, то, наверняка, закричал бы: «Вперед, в атаку!» Но, в этом случае, такая атака была совершенно лишней. Попаданец собирался беречь людей. Тем более теперь, когда уже объяснил десантникам доходчиво, как надо воевать, и как не надо.

На этот раз Ловец не собирался осторожничать. Он прекрасно видел в свой тепловизор возле всех тепловых силуэтов немцев, засевших в домиках, отобранных у советских крестьян, нагретые от выстрелов карабины. Тем более, что партизаны, прибывшие в Поречную незадолго до отправления лыжной группы в рейд, рассказали ему о том, как немцы обошлись с крестьянами из этой деревни Любимовка, расстреляв всех, кто там оставался за помощь тем самым партизанам. И эти зверства требовали немедленного возмездия.

В душе у Ловца вскипела лютая ярость, когда он четко приказал открывать шквальный огонь по немцам, выбегающим из домов. А сам начал стрелять первым. Он отложил свою «Светку», взял один из ручных пулеметов, установил его на сошки, поправил прицел и начал бить очередями туда, где только что видел врагов в свой тепловизор из будущего.

Пройдясь по одному домику очередями, он снова поднял «Светку» с прибором для ночной стрельбы и, заглянув в окуляр, запомнив расположение тепловых пятен, начал методично добивать вражеских стрелков. Потом, убедившись, что в первом доме, простреленным из пулемета и доработанным винтовкой, живых не осталось, он взялся за второй.

Трассирующие очереди прошивали зимний вечер огненными нитями. Ловец методично вел «Светку» от окна к окну, от щели к щели. Тепловизор рисовал попаданцу картину боя безжалостно четко: вот силуэт заметался у правого простенка, вот двое немцев с карабинами забились по углам, тщетно пытаясь укрыться от смерти, которая видела их сквозь доски и бревна.

– Пулемет, левый угол третьей избы! – скомандовал он, и рядом расчет Дегтярева послушно перенес огонь. Сосновый сруб вздрогнул от попаданий, брызнул щепой. Внутри засуетились, закричали по-немецки – коротко, страшно, обреченно.

Изба за избой превращались в братские могилы для тех, кто еще час назад чувствовал себя хозяином этой земли. Ловец не испытывал жалости к оккупантам. Он уже видел трупы женщин, детей и стариков, расстрелянных немцами, которых партизаны не успели похоронить, убегая от проклятых фрицев в лес.

– Из крайней избы выбегают! – крикнул сержант Гуров.

Трое немцев вывалились из боковой двери, на ходу вскидывая карабины. Пулеметные очереди скосили их прежде, чем они успели сделать пару выстрелов. Еще двое заметались у колодца, но точные пули, пущенные из винтовок кем-то из тех новых бойцов Ловца, которых он сам отобрал среди десантников, определив в снайперы по результатам учебных стрельб, достали сначала одного, потом второго вражеского солдата.

– Отлично. Теперь прошерстите очередями крайний дом справа, – приказал Ловец пулеметчикам.

Тут неожиданно из-под крыши амбара, в котором размещался немецкий склад, из слухового окна ударил пулемет. Пули зацокали по замерзшим стволам деревьев, выбивая щепу. Ловец перекатился, занял другую позицию, поднял «Светку». Теплый силуэт пулеметного ствола выдавал врага с головой. Выстрел – и пулемет захлебнулся. А оставшиеся немцы, в панике выскочившие из домов, подвергшихся обстрелу, попали под плотный огонь десантников и все полегли.

– Чисто, – выдохнул рядом старшина Панасюк, который лежал за пулеметом справа.

Тишина навалилась внезапно, как ватная подушка. Только потрескивали догорающие осветительные ракеты, да где-то далеко к востоку ухали разрывы не то тяжелых снарядов, не то авиабомб, – там продолжалась большая война на фронте. Здесь же, в маленькой деревне, затерянной в лесах, война для немцев закончилась.

– Осмотреть дома, – приказал Ловец. – Взять трофеи – все, что можно унести. Склад вскрыть немедленно.

Бойцы рассыпались по деревне цепью. Стучали приклады о мерзлые двери, звенело разбитое стекло, слышались контрольные выстрелы. Кто-то вскрикнул по-немецки, захлебнулся кровью и затих.

Десантники выволакивали из домов цинки с патронами, ящики с консервами, теплые офицерские шинели с меховым подбоем. Двое тащили станковый пулемет – совсем новый, еще с заводской смазкой. Кто-то нес еще одну захваченную рацию, кто-то – связки немецких гранат «колотушек».

– Товарищ командир! Там, на складе… – воскликнул подбежавший и запыхавшийся старшина Панасюк. – Вы такого еще не видели!

Ловец пошел за ним мимо трупов поверженных немцев. Внутри склада, освещаемого парой трофейных фонарей, царил систематизированный германский порядок. Стеллажи с аккуратно подписанными ящиками, пирамиды мешков, штабеля сухого пайка. И оружие. Много оружия.

– Новенькие «Шмайссеры», – выдохнул кто-то из десантников, оказавшихся рядом. – Целая сотня! И патроны к ним цинками!

– А там в углу минометы 50-мм, – добавил Панасюк, подсвечивая электрическим фонарем, тоже трофейным. – И мины к ним. Ящиков тридцать.

Ловец медленно прошел вдоль стеллажей. Немецкие автоматы, карабины, гранаты. Зимнее обмундирование разных размеров. Ящики с медикаментами – морфий, стрептоцид, даже хирургические инструменты. Четыре полевые кухни, большие термосы, полевые блиндажные печки и еще много разного военного имущества, приготовленного для немецкой карательной операции «Снегочистка». Немцы собирались использовать все это против его отряда.

Но, самым желанным трофеем в этих зимних условиях были сани с лошадьми. И этих саней оказалось рядом с амбарами семь штук! А на конюшне стояли крепкие лошадки-тяжеловозы. В зимних условиях немцы активно использовали гужевой транспорт. Еще имелись мотоциклы с колясками и бочки с бензином. Но куда на них по глубокому снегу? А самыми лучшими трофеями лично для себя Ловец посчитал новенькие немецкие генераторы с двухтактными движками, немецкие радиостанции и аккумуляторы.

– Берем максимум того, что можем увезти с использованием трофейных саней, – приказал он. – Остальное – сжечь и взорвать к чертовой матери. Чтобы немцам даже гвоздя исправного здесь не осталось!

Работа закипела. Десантники превратились в слаженную рабочую бригаду: одни таскали, другие грузили на трофейные сани, третьи минировали то, что не могли забрать. Ловец стоял в стороне, наблюдая. Адреналиновая ярость боя медленно отпускала, уступая место холодному удовлетворению. Возмездие свершилось. И все десантники в отряде живы. Только двоих слегка зацепило, но, ничего серьезного, оба останутся в строю после перевязки, как уже доложил военфельдшер.

– Товарищ командир! – голос сержанта Гурова прозвучал напряженно. – Замечена конница.

Ловец резко обернулся и выскочил наружу. Оказавшись на открытом месте, он сразу заглянул в свой ночной прицел, направив его в ту сторону, куда указывал Гуров. Но и без этого при свете луны уже было видно, что с южной стороны леса, со стороны большака, на дорогу выходила колонна всадников. Они двигались грамотно. Головной дозор рассредоточился, охватывая деревню полукольцом.

И тут внезапно без приказа десантники начали кричать со всех концов деревни:

– Свои! Наша красная кавалерия!

А всадники радостно вторили им:

– Свой! Лыжники-парашютисты! Вот так встреча! Мы ваши «папаши» по звуку узнали еще на подходе!

Командир кавалерийского эскадрона, майор в папахе и в бурке с усталым обветренным лицом, въехал в деревню, когда трофеи уже грузили на третью подводу. Он легко спрыгнул с коня, окинул взглядом трупы немцев, оценивающе посмотрел на десантников, на склад, из которого продолжали выносить ящики.

– Чей отряд? – спросил он коротко.

Ловец шагнул вперед, представился. Майор слушал, не перебивая, но с каждым словом лицо его становилось все жестче.

– Так, – сказал он. – Выходит, вы командуете одной из групп десанта, что приказано подчинить нашему гвардейскому корпусу генерал-лейтенанта Белова. Не знаю, почему парашютистами командует капитан из НКВД, но с этой минуты ваш отряд подчиняется мне, майору Васильеву. И получается, что я должен принимать у вас командование и довольствие. А трофеев вы много набрали, как я погляжу.

Он замолчал, разглядывая Ловца в упор. Но, Ловец не отводил взгляда.

– Я подчиняюсь не вам, товарищ Васильев, а Особому отделу Западного фронта. У меня другое задание, особое. Я организую диверсии в тылу у немцев. И, должен напомнить, что никакой связи с вашим кавкорпусом у нас до сих пор не было, – ответил он ровно. – Мы действуем по обстановке, согласно боевой задаче, поставленной мне моим собственным командованием. И этот немецкий склад – наша законная цель и законный трофей.

Майор повернулся к Ловцу, посмотрел долгим взглядом, потом проговорил:

– Но ты пойми, капитан, война требует объединения всех сил. Единое командование и четкая субординация – это всегда порядок… А если каждый командир станет воевать по-своему, то толку не будет. Мы немцев не прогоним поодиночке, а только, если сообща будем действовать. И, если будем друг с другом делиться всем…

Позади Ловца напряженно молчали десантники. Кто-то переступил с ноги на ногу, кто-то опустил руку ближе к оружию. Эти люди только что перебили полроты немцев. И десантникам совсем не нравился этот майор, который явился со своими конниками на готовое, чтобы воспользоваться плодами чужой победы. Ловец чувствовал напряжение бойцов буквально кожей. А это могло привести к очень опасным последствиям. Потому он попробовал откупиться от назойливого майора.

– Приказы я свои четко выполняю, товарищ майор, – сказал он спокойно. – Выполняю так, чтобы людей зря не класть и немцу спуску не давать. Все вот эти трофеи нам не забрать. И оставшееся немецкое имущество я предполагал уничтожить. Но теперь разрешаю вам забрать половину для вашего корпуса. Как видите, я тоже склоняюсь к мысли, что надо делиться друг с другом.

Майор прошел мимо него, остановился у подводы, провел рукой по ящикам с трофейным оружием. Откинул крышку, достал один «шмайссер», повертел в руках. Даже понюхал. Новый пистолет-пулемет пах маслом и сталью.

– Хорошо воюешь, капитан, – сказал он. – Это я вижу. Тут много вы положили немцев… Много всего взяли… Это, конечно, уважения достойно.

Ловец молчал, давая майору выговориться.

– Ладно, раз не хочешь под мое командование идти, то дело твое, – майор вдруг устало махнул рукой. – Но трофеи поделим. Половину заберу, как ты сейчас обещал, капитан. И я доложу о тебе наверх. А дальше уже пусть сам Белов решает, что с тобой и твоим отрядом делать.

Ловец коротко кивнул, не позволяя себе расслабиться. Он знал эту породу командиров: майор Васильев не стал давить, но это не значило, что вопрос закрыт. Скорее, он просто выбрал иную тактику – взял паузу, чтобы вернуться с более весомыми аргументами. Например, с приказом, подписанным самим генералом Беловым и согласованным с кем-то еще сверху по линии НКВД. И тогда можно будет распрощаться с собственной инициативой, как и с собственными методами руководства бойцами! Опасаясь подобного развития событий, попаданец решил: «Надо срочно сообщить об этом Угрюмову, пусть придумает что-нибудь».

Но, сейчас он предпочел с майором не конфликтовать.