Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Неожиданно разговор Угрюмова и Ловца прервали крики наблюдателей:

– Воздух! «Юнкерсы»!

Гул немецких бомбардировщиков нарастал с запада, превращаясь в оглушительный рев. С рассветом снег прекратился, а облачность рассеялась. И этим обстоятельством сразу воспользовались немецкие авиаторы. К высоте неумолимо приближались вражеские самолеты.

– В укрытие! За скат высоты! – рявкнул Угрюмов, одним движением сгребая со стола свою сумку-планшет и докладную записку Ловца.

Выражение лица майора госбезопасности, секунду назад задумчивое, погруженное в размышления, в один миг стало жестким и начальственным. Он и Ловец выскочили из блиндажа, который, наверняка, был у немцев приоритетной целью, и побежали, пригнувшись, по траншее.

Угловатые «Лаптежники» с черными крестами на крыльях шли на этот раз плотным строем, целой эскадрильей из девяти машин. Они готовились не спеша, как на учениях, обрушить свой смертоносный груз на израненный холм. И, разумеется, они желали отомстить за того немецкого пилота, погибшего над этим проклятым местом совсем недавно, когда его сбил русский снайпер.

Вскоре немецкие самолеты уже начали бить очередями из пулеметов. Еще немного, и они начнут пикировать, сбрасывая бомбы. Впрочем, на этот раз воздушной атаке пытались противостоять зенитчики из подкрепления. Несколько зенитных орудий уже расположились вокруг холма. К тому же ночью, по приказу Угрюмова, доставили и развернули на грузовиках счетверенные «Максимы ЗПУ-М4» образца 1931 года. И все это теперь строчило пулями и лупило снарядами по «Юнкерсам», не давая им прицельно метать бомбы.

Но, немецкие пилоты на пикировщиках не привыкли пугаться советских зенитчиков. Хотя потери фронтовой авиации в последнее время только нарастали, господство в воздухе еще прочно оставалось за люфтваффе. Потеряв один из самолетов, оставшиеся начали входить в пикирование, выстроившись кольцом и образовав в воздухе над холмом зловещую карусель.

Завыли сирены, и с пикировщиков полетели бомбы. Одна, казалось, летела прямо на них. Угрюмов проявил мгновенную реакцию, заскочив в ближайшую «лисью нору». Смирнов кинулся в противоположную. Ветров растянулся на дне окопа. И только дед замешкался. Ловцу пришлось сбивать Николая с ног и прикрывать собой, когда недалеко раздался взрыв и полетели осколки.

Но, основная часть бомб все-таки падала на этот раз не точно. Зенитчики все же смогли заставить немецких пилотов поскорее выполнить бомбометание и убраться. Добились и попаданий: два вражеских самолета уходили, оставляя за собой в морозном небе дымные шлейфы, а еще один, сбитый в самом начале атаки, упал посередине «Долины смерти». Опасность миновала так же быстро, как и возникла. Немецкие самолеты улетали, и зенитный огонь прекратился. Начинался еще один обычный день войны.

Ловец поднялся со спины деда. Николай Денисов тоже встал и отряхнулся. Подобрав ушанку, он нахлобучил ее набекрень. Молодой боец выглядел смущенным, краска залила его щеки.

– В следующий раз по команде «Воздух» сразу ложись, не мешкая, – строго сказал ему снайпер. – Только что ты мог погибнуть.

– Слушаюсь, товарищ командир, – пробормотал парень, все еще заливаясь румянцем до самых ушей.

Угрюмов внимательно наблюдал за этой сценой. И вдруг его прорвало:

– Все, капитан! Дискуссии окончены! Ты и твоя группа – немедленно со мной! – закричал майор ГБ на фоне воя моторов уходящих «Юнкерсов». – Все ваши вещи, – до последнего патрона и до последней… диковинки, – взять с собой.

Вся группа стояла, опешив, а майор, кинувшись к Орлову, который прятался от бомбежки в траншее возле своего блиндажа, крикнул:

– Орлов! Приказываю эвакуировать группу Ловца! Срочно! А ты, Костя, пока останешься здесь. Будешь курировать развертывание резерва.

Младший лейтенант госбезопасности, бледный, с повязкой на голове, но собранный, подбежал к ним, выпалив:

– Так точно, товарищ майор!

– Немедленно погрузить группу капитана Ловца в мой броневик и в грузовик. Все их личные вещи, оружие, снаряжение, трофейный генератор! Ничего не оставлять! – приказал Угрюмов.

Потом он подошел к Ловцу вплотную, отвел в сторонку и шепнул:

– Эвакуируемся в Можайск, на мой КП. Там подготовим твою группу к прорыву на помощь десантникам, как следует. Давай, по машинам. И свои приборы не забывай.

Ловец хотел возразить, но в небе с воющим звуком снова приближались немецкие самолеты. На этот раз «Мессершмитты». Авиация противника что-то разлеталась. Не к добру, конечно. Немцы, судя по всему, старались избавиться от слишком опасного снайпера-диверсанта, как говорится, не мытьем, так катаньем. Попаданец понимал, что оставаться в такой ситуации на одном месте – верная смерть, раз уж немцы решили стереть эту безымянную высоту с лица земли во что бы то ни стало. И потому решение, принятое железной волей майора, похоже, было вполне своевременным. Спорить Ловец не стал, лишь повторив приказ Смирнову, Ветрову и Денисову начать эвакуацию.

* * *

Эвакуироваться под бомбежкой и налетом «Мессеров», – тоже сродни безумию. Но от них благополучно отбились из счетверенных «Максимов», установленных в кузовах передней и замыкающей машин маленькой колонны, направляющейся в тыл еще и с эвакуируемыми ранеными. Пулеметные установки ПВО не давали подлететь вражеским авиаторам достаточно близко для точного бомбометания. А очереди, выпущенные с немецких самолетов на приличном расстоянии, точностью не отличались. К тому же, вскоре с востока прилетели истребители «И-16», вызванные Угрюмовым по рации, связав самолеты противника воздушным боем.

И все равно дорога в Можайск, мимо сожженных деревень под завывания ветра в щелях броневика и грохот накладных гусениц задних колес по мерзлой колее, навевала на Ловца тоску. Плохое предчувствие не покидало его. Провалившись сквозь время в эту страшную военную реальность начала 1942 года, он еще ни разу не бывал в тылу. И у попаданца создавалось ощущение какой-то нереальности, сюрреалистичности происходящего.

Ему было гораздо легче морально находиться под вражеским обстрелом и постоянно действовать на передовой, ежеминутно борясь с врагом на грани выживания, чем бездействовать в этом ледяном выжженном аду, в который немецкая оккупация и прошедшие недавно бои по освобождению населенных пунктов, превратили пейзаж под Москвой на этом направлении. А в кузове грузовика «Газ ААА» позади командирского броневика тряслись среди раненых, прижавшись друг к другу, Денисов, Смирнов, Ветров и таежный охотник Чодо с перевязанной ногой, которого Ловец уговорил Угрюмова тоже эвакуировать, как перспективного снайпера для своей группы.

Майор не проронил ни слова за весь путь, лишь курил одну папиросу за другой и внимательно, будто пытаясь что-то разгадать, смотрел на профиль Ловца. В полуразрушенном после боев Можайске их разместили в подвале уцелевшего двухэтажного здания с печным отоплением, где располагался командный пункт Угрюмова. В подвальных комнатах кирпичного цоколя пахло сыростью, махоркой и луком, но было достаточно тепло и безопасно. Хотя немецкие бомбы могли, конечно, ударить и сюда. Впрочем, как уже успел заметить Ловец, начальник контрразведки фронта уделял внимание обеспечению противовоздушной обороны с особой тщательностью. Он явно дураком не был, раз запасся даже счетверенными пулеметными установками на грузовиках.

– Располагайтесь. Отдыхайте, только протапливайте осторожно, чтобы пожара мне тут не наделать и самим не угореть, – сухо бросил майор группе бойцов, указав на печку-буржуйку с кривой трубой, высунутой в маленькое подвальное окошко. – Капитан, пройдем со мной.

Он повел Ловца по скрипучей деревянной лестнице в свой просторный кабинет. И взгляд попаданца тут же остановился на письменном столе. Там поверх других документов уже лежала картонная папка с надписью: «Денисов Н. П.» Угрюмов уселся, не приглашая садиться Ловца, потом, проследив его взгляд, взял именно эту папку и открыл ее. Там были фотографии, выписки из личного дела, анкета.

– Рядовой Николай Петрович Денисов, – монотонно начал зачитывать Угрюмов, – 1923 года рождения. Уроженец деревни Зайцево, Московской области. Призван Кубинским РВК… Женат. Жена – Денисова (в девичестве Егорова) Светлана Ивановна, 1923 г.р., уроженка Москвы, комсомолка, медсестра в эвакогоспитале № 3276… Сын у них родился три месяца назад, Сергеем назвали, – он отложил бумагу и поднял глаза на Ловца.

Вытащив из папки фотографию, на которой был запечатлен Николай в гражданском пиджачке рядом с миловидной темноволосой девушкой явно в положении и с комсомольским значком на простеньком однотонном платье, Угрюмов переводил взгляд с фото на Ловца и обратно.

Потом майор медленно проговорил, ткнув в фотографию пальцем:

– Интересное совпадение, Николай Сергеевич, не находите? Черты… угадываются. Особенно в глазах. Да и нос похож… Подбородок, опять же… И имена у вас с ним одинаковые… А вот фамилия – с ней… А еще и отчество, я подозреваю, тоже неспроста совпадает с именем их сына…

«Черт, вот же угораздило назваться девичьей фамилией бабушки! Разгадал все этот волкодав со шрамом!» – ужаснулся попаданец прозорливости Угрюмова. А тот продолжал:

– И вы к нему проявляете нездоровый, я бы сказал, отеческий интерес. Объясните.

Ловец почувствовал, как майор ГБ загнал его в угол. Он готовился ко многому, но не к такому прямому допросу именно на эту тему буквально с порога. Но… смолчать он уже не мог.

– Он мой родственник, – с трудом выдавил попаданец. – Дальний.

– «Дальний родственник» с такими совпадениями и с поразительным портретным сходством? – Угрюмов усмехнулся без веселья. – Не трави байки, «музыкант». Я не слепой, да и в людях разбираюсь. Служба такая. Я видел, как ты на него смотришь и оберегаешь. Заботишься о нем не казенно, как командир о бойце, а как-то очень лично. Я думаю, что он тебе не такой уж и дальний…

Угрюмов откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе, и выжидательно посмотрел на Ловца. А Ловец нервно моргнул. Игра была проиграна. Самый главный секрет, который он пытался охранять пуще собственной жизни, был раскрыт самым влиятельным человеком в его окружении в этом времени. И майору ГБ для этого даже не понадобилась информация из смартфона…

– Да, – наконец тихо сказал попаданец. – Это мой родной дед. Он погиб на этой войне в той самой «Долине смерти». Его сын Сергей никогда не увидел отца. А у Сергея родился я, став для него поздним ребенком и родным внуком Николая Денисова…

Комната погрузилась в гробовую тишину. Угрюмов не двигался, лишь его желтоватые от табака пальцы тихонько постукивали по столешнице. В его взгляде бушевала буря: торжество охотника, нашедшего слабину у опасного зверя, холодный расчет и что-то еще, чего Ловец не мог определить.

– Вот оно как, – наконец произнес майор. – Вот где собака зарыта! Значит, все встает на свои места. И твоя ярость, и твоя… жертвенность. Ты не просто так попал сюда по заданию. Ты пришел именно за ним, решив спасти своего деда…

– Чтобы спасти не только его, но и тысячи других, – хрипло поправил Ловец.

Угрюмов медленно кивнул.

– Логично. Страшно, но логично. И это меняет все, – Он положил папку обратно на стол. – Твой дед, капитан, только что стал твоей гарантией. И моей страховкой.

Ловец почувствовал ледяную волну, прокатившуюся по спине, он спросил прямо:

– Что это значит?

– Это значит, что он остается здесь, при мне. В Можайске. На безопасной тыловой должности связного или курьера в моем штабе. Будет находиться в тепле, накормлен и под охраной зениток, – Угрюмов говорил спокойно, деловито. – А ты пойдешь выполнять свою миссию. Ту самую, которую сам задумал: спасать десантников, громить немецкие тылы, готовить прорыв для генерала Ефремова. Ты будешь делать все то, о чем мы договорились, и даже больше. Потому что теперь у тебя есть не только долг перед Родиной, но и личный, кровный интерес. С этого момента от успешности твоих действий против немцев зависит, какая судьба ждет твоего дедушку. Понял?

Это был чистый, неприкрытый шантаж. Ловец стиснул зубы. Он ненавидел Угрюмова в эту минуту лютой, животной ненавистью. Но, он всегда умел поставить себя на место другого человека. Потому сдержал гнев. Майор был по-своему прав в своей циничности. Вскрывшиеся обстоятельства родства давали Угрюмову идеальный рычаг давления и гарантии послушания Ловца.

– Значит, вы… берете его в заложники, – выдавил снайпер.

– Зачем же так? Я просто беру на себя обеспечение его безопасности, а еще мотивирую тебя на максимальный результат, – поправил Угрюмов без тени смущения. – Денисов будет жив и здоров. Более того, если ты преуспеешь, я позабочусь, чтобы его перевели в еще более безопасное место, повысили, наградили, может даже отправили на учебу в Москву, поближе к жене. Но если ты… вдруг решишь сбежать, или провалишь задание из-за собственной глупости, или попадешь в плен… – Майор оставил фразу неоконченной, но смысл висел в воздухе, густой и тяжелый.

Ловец глубоко вдохнул, пытаясь заглушить ярость холодным расчетом. Он понимал, что эмоции сейчас лучше обуздать. Нужно было думать, как действовать дальше с учетом новых обстоятельств. Угрюмов применил против него одновременно и кнут, и пряник. Дед теперь в безопасности – это, конечно, плюс. Но, вместе с тем, он – заложник Угрюмова. И это дикий минус, ограничивающий любую свободу маневра!

– Он не согласится остаться в тылу, – сказал Ловец, пытаясь найти слабину в схеме майора. – Он же «ворошиловский стрелок», потому будет рваться на фронт, чтобы стрелять в немцев.

– Со мной он не станет спорить, – холодно констатировал Угрюмов, гордо выпятив подбородок. – Не забывай, какую должность я занимаю. Я могу приказать любому, кто стоит ниже в системе. И я объясню Денисову, что это новое назначение – часть особого задания, от которого зависит жизнь его командира. Твоя жизнь. Думаю, для него это будет весомым аргументом. Он только обрадуется новой карьере в контрразведке. Вот увидишь.

С этими аргументами было трудно спорить. Николай Денисов, с его преданностью строительству коммунизма и верой в систему, действительно, мог охотно подчиниться такому приказу.

– Хорошо, – сквозь зубы произнес Ловец. – Пусть остается. Только имейте в виду, что он не знает о нашем родстве. Я не говорил, что являюсь его внуком. Лишь старался быть для него хорошим командиром…

Угрюмов проговорил:

– Что ж, это сейчас и не нужно. Просто объясни ему, как командир, что его новая боевая задача – стать моими глазами и ушами здесь, пока ты в тылу врага. Что это важно, потому что мне необходим надежный человек. И он подходит для службы в контрразведке больше других. Пойди переговори с ним прямо сейчас и приведи ко мне. Я хочу с ним побеседовать наедине.

Ловец вышел из кабинета, чувствуя, как тяжесть только что обретенного понимания давит на плечи новым страшным грузом. Он шел по коридору в подвал, где ждала его группа, и думал о том, какую чудовищную, но блестящую игру затеял Угрюмов. Майор получил в свои руки абсолютную власть над ним. И потому Ловец должен был сделать все, чтобы эта власть никогда не была употреблена в самом страшном смысле. Он должен был выжить, победить и вернуться. Даже не ради выправления истории. Ради благополучия деда и всей его семьи. А значит, ради собственного благополучия в этой реальности, где теперь и он сам вынужден был действовать и добиваться результатов, всегда помня о том, что дед отныне находится в заложниках у системы…

Глава 7

Этот кирпичный подвал в Можайске, который им предоставили, был сырым, но достаточно прогретым печкой-буржуйкой. Здесь витало в воздухе ощущение безопасности, подзабытое уже фронтовиками. После грохота передовой вокруг стояла почти оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров внутри печурки и негромким сопением Чодо Боягирова, спящего внизу на нарах. Его раненная левая нога была туго перебинтована над коленкой, и таежный охотник, наконец, мог спокойно поспать, не вздрагивая от каждого взрыва мины или снаряда.

В центре подвального помещения поставили тот самый трофейный снарядный ящик Ловца. Заносили осторожно, но потом Смирнов, как старший в группе по званию после командира, все-таки открыл крышку, чтобы убедиться еще раз в сохранности. Приборы, такие уже знакомые, но по-прежнему невероятные, аккуратно лежали внутри, обложенные обрывками ватников. И вся группа «Ночной глаз», как их официально назвали в системе, столпилась вокруг, разглядывая в очередной раз «диковинки», которые их командир почему-то называл «приблудами».

Николай Денисов разглядывал все эти необычные приспособления с благоговейным страхом и жгучим любопытством. Он вспомнил, как впервые увидел, что товарищ капитан ОСНАЗа смотрел в этот странный крупный прицел и видел немцев в полной темноте. Николай понимал, что это оборудование сверхсекретное, из специальных институтов, куда обычным людям хода нет. Но сейчас, после эвакуации с передовой, после того, как майор Угрюмов забрал с собой капитана, а им приказали охранять этот ящик, его одолевали сомнения.

«Зачем нам все это оставили, – думал он. – Разве такие секретные штуки не должны быть под большим замком? Но, с другой стороны, и сам капитан… Он ведь не просто какой-то командир. Он из ОСНАЗа… И он необычный человек. Всегда выглядит уверенно, как будто знает все наперед. И смотрит на меня иногда так странно, по-отечески, будто я ему родной. Похоже, руководители ему очень доверяют».

Младший сержант Павел Ветров, недоучившийся студент политеха, бросивший учебу после второго курса и призванный в войска НКВД в конце первого военного лета, рассматривал приборы с совершенно иной точки зрения. Его тонкие пальцы не трогали устройства, но внимательные глаза жадно впитывали каждую деталь. Он видел даже не «чудеса секретной техники», а инженерные решения, опережающие время на десятилетия. И еще эти надписи на английском… Ловец, правда, обмолвился, что эта уникальная спецтехника поступила по ленд-лизу. Но, Ветров в это не верил. Американцы тоже не могли сделать подобное. По крайней мере, обычные американцы.

Даже сам дизайн приборов, их миниатюрные кнопки, непонятные материалы, которых не знала советская промышленность: все слишком отличалось от привычного. «Энергоемкость потрясающая, – размышлял он. – Интересно, из чего же сделаны миниатюрные аккумуляторы такой емкости? Одно это уже настоящий прорыв в научно-техническом прогрессе! А такой ночной прицел и вовсе вещь невозможная на нынешнем уровне развития техники!»

Ветров верил в науку и доверял логике. И эти приборы были для него осязаемым доказательством того, что где-то, – пусть даже у союзников, – существует закрытое и чрезвычайно засекреченное КБ, которое технологически превосходит все, что имеется у врагов. Следовательно, есть надежда на победу!

Владимир Смирнов, оперативник НКВД еще до войны, смотрел на ящик с привычной для чекиста холодной аналитичностью. Для него эти вещи были, в первую очередь, компрометирующим материалом и источником невероятной опасности.

«Непонятно, почему использован английский язык в маркировке изделий? И нет ни серийных номеров, ни дат производства. Только написано везде, что в Америке сделано. Материалы корпусов – не алюминий, не сталь, что-то полимерное, легкое и прочное, – отмечал он про себя. – Явно не из Германии. Но и на американские изделия тоже не похоже. Возможно, это никакой не ленд-лиз, а какая-то маскировка под ленд-лиз. Но, с какой целью так замаскировали? Непонятно. Это чертовски секретная разработка, о которой даже мы в НКВД не в курсе… А сам этот капитан – еще та загадка. Знает приемы, которых нет в наших руководствах по рукопашному бою. Причем, всегда действует с убийственной эффективностью и почти бесшумно. Хоть стреляет, хоть ножом бьет… Ни одного лишнего движения. Ну нету у нас такой подготовки в ОСНАЗе! Черт его знает, кто этот Ловец на самом деле? Даже Угрюмов, хоть и пытается крутить им, но и сам его побаивается. Это чувствуется. А эти штуковины… Их нужно было опечатать сразу, как только попали в наши руки. Хранение такого на передовой – огромный риск. Использование там – риск еще больший. Вдруг попадут к немцам? Так что правильно сделали, что сюда их привезли!»

Смирнов одобрял решение майора забрать артефакты с передовой. Его беспокоило другое: что Угрюмов слишком увлекся этой своей игрой с непонятным капитаном ОСНАЗа, явившемся словно из ниоткуда. Это пахло самодеятельностью внутри системы и могло кончиться плохо для всех, кто находился рядом с Ловцом.

Бывший таежник Чодо Боягиров только делал вид, что спит. Он создавал впечатление, что беззаботно посапывает, а сам с нар наблюдал за товарищами по группе сквозь прищуренные глаза. Для таежного охотника из Якутии приборы Ловца не были ни чудом, ни угрозой. Они казались ему… лишними. Как тот начальственный автомобиль в тайге: красивый, но почти бесполезный, готовый застрять в первой же грязи.

«Ловец силен не железками, – думал Чодо, вспоминая, как капитан бесшумно двигался, как сливался с местностью, как точно вычислял ветер и дистанцию. – Он силен духом и умом. А все эти штуки, – „приблуды“, как он говорит, – они только делают настоящего воина слабым и изнеженным. Забываешь с ними слушать лес, чувствовать ветер, видеть след. Положишься на них – и они тебя подведут. У них батарейка сядет, как в простом электрическом фонарике, или они от воды размокнут и испортятся. А глаза и чутье – всегда с тобой!»

Его беспокоила рана в ноге, которая, хоть и была неопасной и болела не слишком сильно, но заживала не быстро. Он знал, что с такой раненой ногой, пока окончательно не заживет, в дальний рейд на лыжах не возьмут. И это его злило. Он не любил чувствовать себя обузой. Мысль, что он теперь останется где-то в тылу, грызла его. Чодо хотел скорее пойти в дело, выйти на настоящую охоту вместе с Ловцом, где он был бы полезен командиру, чтобы вовремя прикрыть ему спину.

– Все это имущество, – тихо прошептал Николай, наконец отрывая взгляд от ящика. – Оно такое необычное, словно с другой планеты.

– Как будто привезено с другой какой-то войны, Коля, – поправил Ветров. – Где техника решает все. Или почти все.

– Всегда решают ум и воля людей, а не техника, – хрипло проговорил Смирнов, закрывая крышку ящика. – А подобные инструменты только помогают людям. Они очень секретные. И майор Угрюмов правильно сделал, что забрал их с передовой. Ну и нас заодно.

– Интересно, как же теперь без них будет воевать наш капитан, если Угрюмов прикажет их сдать на склад? – спросил Ветров, и в его голосе прозвучала ирония.

– Ловец умеет выживать и без них, – сказал Чодо со своего места на нарах, заставив всех вздрогнуть, поскольку они думали, что таежник спит. – Он и дальше выживет. Только сильнее станет. Когда много железа на себе таскаешь, шумишь, как медведь в сугробе. Тише надо. Тогда и ловчее все получится.

* * *

Тут дверь открылась. На пороге стоял сам Ловец с усталым выражением лица. Он произнес:

– Рядовой Денисов, майор Угрюмов вызывает к себе. Остальным пока оставаться здесь.

Сердце Николая Денисова екнуло. Он встретился взглядом со Смирновым. Тот едва слышно шепнул: «Иди, слушай и не спорь». Ветров подал ему свою ушанку, вместо той, которую Коля в суматохе забыл в грузовике во время выгрузки. Чодо переводил взгляд с Ловца на Денисова, и в его темных глазах читалось какое-то свое собственное понимание. Николай вышел в коридор, где его уже ждал Ловец. Капитан выглядел уставшим, но собранным. В его глазах, однако, была какая-то новая, тяжелая глубина, которой раньше не замечалось.

– Идем, Коля, – просто сказал Ловец, положив руку ему на плечо. – Для тебя будет новое задание. Очень важное.

И пока эти двое шли по длинному коридору навстречу своему новому статусу, назначенному майором ГБ, – один, как бесценный управляемый инструмент, другой, как гарантия и заложник, – в подвале трое оставшихся бойцов из «Ночного глаза» молча смотрели на закрытый ящик. В этом закрытом состоянии он выглядел обычным деревянным вместилищем для снарядов к немецкой пушке. И, глядя на этот трофей, Смирнов, оставшийся за старшего в отсутствие капитана, испытывал смутное чувство, что боевой путь их группы только начинается. И, возможно, самый опасный для них бой будет не на нейтральной полосе у той безымянной высоты, от которой их только что эвакуировали в Можайск, а в глубоком тылу врага, куда им вскоре предстояло отправиться.

* * *

Беседа с Денисовым прошла гладко. Угрюмов сидел не за столом, а прохаживался из угла в угол, иногда улыбаясь, чтобы создать видимость доверительной беседы с юношей.

– Денисов, ты показал себя надежным, смекалистым бойцом, – начал майор, глядя на стоящего по стойке «смирно» Николая. – И твой командир, капитан Ловец, о тебе высокого мнения. Поэтому я тебя зачисляю в оперативный состав моего отдела. Будешь моим доверенным лицом при штабе здесь, в Можайске. Твои задачи – связь, охрана и доставка секретной документации, выполнение особых поручений.

Николай молчал, но по его напряженной позе было видно: он хотел бы остаться под командованием Ловца и уйти в опасный рейд с его группой.

– У нас тут тоже не совсем тыл, рядовой, – сурово сказал Угрюмов, словно читая его мысли. – Это – внутренний фронт. Невидимый для посторонних и, тем не менее, очень опасный. Здесь все еще после оккупации прячутся среди местных жителей шпионы, завербованные немцами. От твоей собранности и исполнительности зависит многое. Я читал твою анкету. И мне нужны такие сотрудники: настоящие энтузиасты строительства коммунизма и ворошиловские стрелки. Это ответственность выше, чем в окопе. Понял?

Ловец, стоявший чуть позади, видел, как напряглась спина деда. Он знал, что эта логика на него подействует. Долг перед страной, перед общим делом – для Николая это было важнее личных амбиций.

– Так точно, товарищ майор государственной безопасности, я понял, – глухо, но четко ответил Денисов.

– Отлично. А теперь… – Угрюмов вдруг прищурился, заметив, как Николай непроизвольно почесал голову. – Все вы прибыли с передовой. Там грязь и вши – обычное дело. Мне вшивых в штабе не надо. Рассадник тифа необходимо ликвидировать. Всей группой – марш в санобработку! Это приказ. Барак по соседству, потом баня. Я распоряжусь. Всех побреют, чистое белье выдадут и обедом накормят. Так что вперед, боец! Потом придешь сюда, и все оформим, как полагается.

– Есть, – коротко сказал Денисов, развернулся и направился к двери.

Ловец было последовал за ним, но майор остановил:

– Нет, ты, капитан, останься.

* * *

Как только Денисов ушел, Угрюмов хитро улыбнулся и предложил:

– Пошли со мной в баню. Пойдем с дороги-то сходим в командирскую парную, да и пообедаем там.

Командирская баня оказалась не в отдельном специальном сооружении, а в приспособленном подвале соседнего полуразрушенного дома. Маскировка была идеальной: снаружи виднелись только руины, а внутри было тепло и даже уютно, сквозь подвальные окошки с вставленными уже стеклами, закрашенными белым, падало внутрь достаточно дневного света. Печь-каменка раскалилась добела, на деревянных полках лежали березовые веники, пахло дымом и свежим деревом. В предбаннике, аккуратно оббитом свежими осиновыми дощечками, на столе ординарец уже расставлял еду. Ловец заметил миски с дымящейся картошкой в мундире, селедку, лук, каравай хлеба и даже бутылку водки, – роскошь по меркам голодной военной поры февраля 1942 года.

Скинув верхнюю одежду, Угрюмов начал раздеваться первым, он снял сапоги, гимнастерку, форменные брюки-галифе и даже кальсоны, оставшись в чем мать родила и как бы приглашая Ловца сделать то же самое.

– Ну что, капитан, раздевайся, – бросил Угрюмов с улыбкой, разминая плечи. – Только смотри, вшей своих на меня не натряси.

– Да нету у меня их, не выживают на мне, наверное, – в свою очередь пошутил Ловец, разглядывая мощную фигуру майора с буграми мышц и со следами ранений.

Как оказалось, шрам на левой щеке был далеко не единственным на теле Угрюмова, другие страшные отметины тоже имелись. И явно не от холодного оружия, а от пуль. Снайпер молча разделся. Его мышцы бугрились более рельефно, а шрам был всего один, да и тот несерьезный, потому что вражеский стрелок, пробив ему натовской пулей бронежилет, задел левый бок лишь по касательной, за что поплатился жизнью – Ловец не промазал. Попаданец был значительно моложе Угрюмова, так что понимал: все у него еще впереди. А к возрасту майора шрамов вполне может стать гораздо больше, если вообще выжить удастся…

Угрюмов внимательно, опытным взглядом следователя осмотрел его, но ничего не сказал. Просто кивнул в сторону двери в парилку. Жар ударил в лицо, обжигая легкие. Они уселись на нижнюю полку. Майор плеснул воды на камни, и взрыв пара окутал их густым, обволакивающим облаком. Первые минуты прошли в молчании, пока жаркий пар выгонял из костей накопившуюся усталость и успокаивал нервы.

– Ну вот, – наконец хрипло начал Угрюмов, вытирая пот со лба, чтобы не заливался в глаза. – Теперь мы почти одинаковые с тобой. Без званий и без документов. Просто двое людей в бане. Тут можно говорить откровенно. В предбаннике мой доверенный ординарец. Он совсем глухой после контузии. Так что никто не услышит. Можешь называть меня здесь просто Петром Николаевичем, а я тебя буду называть Колей. Ведь ты же тоже Николай, как твой дед. И как мой отец.

Ловец промолчал, ожидая продолжения, но внутри у него все кипело, когда этот человек лишний раз упоминал про его родство с Денисовым. Попаданец непроизвольно сжал кулаки. И, видимо, майор почувствовал его состояние, когда продолжил говорить.

– Я тебя понимаю, Коля, – неожиданно мягко сказал Угрюмов. – Понимаю твою злость. Ты думаешь, что я негодяй, который взял в заложники твоего родного деда. Но посмотри на это с моей стороны. У меня случайно появился среди подчиненных ты, единственный человек, который обладает знанием, что будет завтра, послезавтра, через месяц и даже через многие годы! А знание – это сила! И моя задача – направить эту силу, этот… твой дар знать будущее… на пользу Родине. Но как я могу быть уверен, что ты не примешь вдруг решение «исправить» историю по-своему? Сбежать куда-нибудь? Не к немцам. На этот счет я спокоен. К ним ты не сбежишь, потому что ненавидишь их. А просто, например, внезапно захочешь исчезнуть, затеряться для того, чтобы, допустим, просто жить своей жизнью и ни от кого не зависеть? Или, того хуже, решишь, что какие-то жертвы из нашего времени, – это необходимая плата за твое «правильное» будущее? Ведь ты же можешь наломать таких дров…