Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Последний очаг сопротивления все еще огрызался. Несколько немецких солдат, забаррикадировавшихся в самой большой деревенской избе, отчаянно отстреливались. Но, десантники подавили их оборону гранатой, ловко брошенной через разбитое окно. После взрыва воцарилась звенящая, давящая тишина, нарушаемая только стонами раненых и треском начавшегося пожара.

Ловец не успел приказать взять в плен немецкого офицера, командовавшего обороной. И десантники безжалостно прикончили его. Оказывается, им перед высадкой дали приказ немцев в плен не брать, что они и выполняли с особой тщательностью, удовлетворяя собственное желание беспощадно мстить оккупантам. Впрочем, пожар, начавшийся от того, что взрывом гранаты разворотило печную топку вместе с горящими в ней поленьями, быстро погасили, сбив пламя.

В это время в деревню вбежали неизвестные десантники, до этого отстреливающиеся от немцев из сугробов. Из-за покосившегося сарая, осторожно выглянув, вместе с ними показался худощавый молодой командир с перевязанной головой. За ним вышли еще человек сорок – изможденных, обросших трехдневной щетиной, но с горящими радостью глазами. Предупрежденные делегатом связи, посланным Ветровым, они приветствовали своих еще издалека.

– Лейтенант Прохоров, третья рота второго батальона… – хрипло представился их командир, глядя на Ловца, стоявшего на крыльце и отдающего распоряжения бойцам. – А вы… кто?

– Тот, кто пришел на помощь, – ответил Ловец, усмехнувшись, оглядывая освобожденную от оккупантов деревню, усеянную телами в серых немецких шинелях. – Я капитан НКВД Епифанов, командир Особой диверсионной группы «Ночной глаз». Вы поступаете в мое распоряжение. Теперь мы – один отряд.

Он смотрел на объединившихся десантников – своих лыжников, людей Мишина, Захарова и теперь еще и уцелевших прохоровцев. В их глазах больше не было безысходности. Была усталость, но, одновременно, жестокая радость победителей и холодная решимость мстителей. Его оркестр пополнялся новыми инструментами. И симфония войны во вражеском тылу, которой он теперь дирижировал, зазвучала еще мощнее, предвещая оккупантам в этих морозных лесах под Вязьмой долгие дни и ночи смертельного ужаса.

Отряд лейтенанта Прохорова оказался в плачевном состоянии – измотанные, голодные, многие ранены. Но главное – они все были на лыжах! Ловец, не теряя времени, организовал помощь раненым, распределил продовольствие и боеприпасы, добытые в маленькой деревне. Из захваченных документов стало понятно, что населенный пункт использовался немцами в качестве базы патрулей полевой жандармерии, которые, вроде бы, осуществляли регулярное патрулирование и сопровождение грузов вдоль ближайшей лесной дороги. Оказывается, в этих местах и до высадки советского десанта действовали партизаны, которые нападали на обозы. В сараях обнаружились пять мотоциклов с колясками. Вот только, на морозе ни один из них не заводился. Правда, в конюшне нашлись еще и несколько лошадей, на которых, видимо, жандармы патрулировали зимой, не надеясь на своих «железных коней» и предпочитая настоящих.

– Здесь надолго оставаться нельзя, – сказал Ловец, собрав командиров в одном из более или менее уцелевших после боя деревенских домов, где бойцы быстро заколотили разбитые окна и растопили печку. – Немецкая жандармерия должна регулярно связываться по рации со своими. Из трофейных документов видно, что немцы знают о скоплении наших десантников в этом квадрате. А по дороге они сюда могут перебросить крупные силы. Потому двигаемся отсюда в этом направлении. – Он ткнул пальцем в точку на карте в пятнадцати километрах к западу. – По моим данным, там есть глухая, заброшенная деревенька Поречная. Ее используют партизаны. Наша задача объединиться с ними, оставить у них раненых и превратить в узел сбора наших мобильных лыжных групп.

Марш занял несколько часов. Но теперь группа Ловца уже превратилась в роту. А все бойцы были оснащены лыжами. К тому же, перед выходом из деревни, обозначенной на картах, как Лесная, всем организовали отдых в тепле и прием горячей пищи. Сани с ранеными теперь везли трофейные лошади, но они шли медленно, потому что вязли в глубоком снегу. Это не позволяло двигаться быстрее. Но и бросать лошадей было жалко: кроме раненых, они везли сани с припасами, количество которых заметно увеличилось за счет трофеев.

Вскоре разведка донесла: деревня Поречная занята не партизанами, а немецким гарнизоном – там взвод, около тридцати человек, разместился в пяти уцелевших избах. Причем, – это эсэсовцы, каратели, видимо, брошенные на поиск партизанского отряда. Вот только, по глубокому снегу без лыж им было трудновато выполнять подобное боевое задание зимой. Да и никакой боевой техники для перемещения у них не имелось. Им выдали лишь сани с лошадьми.

Ловец изучил местность через тепловизор. Противник чувствовал себя в безопасности, выставив по периметру часовых возле пулеметов. Видимо, их командир собирался переждать февральские морозы в тепле, ограничившись пока лишь разведкой партизанских троп в лесу. Двоих немецких разведчиков десантники захватили без шума и быстро разговорили. От них и узнали подробности про отряд эсэсовцев и их боевые задачи. Выяснилось, что партизаны в деревне, действительно, раньше находились, и эсэсовцам неделю назад пришлось занимать населенный пункт с боем.

– С наступлением темноты окружаем немцев и атакуем, – отдал приказ Ловец. – Три группы. Первая – тихо снимает часовых и блокирует подходы. Вторая – быстро подбирается поближе и неожиданно атакует избу с рацией, над которой торчит антенна, отвлекая внимание на себя и не давая немцам времени связаться со своими. Как только начнется шум, третья группа заходит с тыла и зачищает остальные избы, используя ручные пулеметы и гранаты.

Операция по взятию Поречной прошла, как по нотам. Часовых десантники сняли бесшумно, одними ножами. Вражескую рацию захватили, ворвавшись в избу и уничтожив фрицев выстрелами в упор. Услышав выстрелы, немцы повыскакивали из остальных домов наружу, сразу же попав под огонь пулеметов. Оставшихся внутри эсэсовцев закидали гранатами. За каких-то десять минут отряд карателей был уничтожен полностью без потерь среди десантников.

Деревня, затерявшаяся вдали от дорог, стала их временной базой. И, как выяснилось, сведения о том, что в деревне находятся советские партизаны, имелись не только у Ловца. Уже на следующий день к Поречной, как к магниту, потянулись другие уцелевшие группы десантников. К ним присоединились остатки еще двух рот, группа саперов и еще несколько связистов с работающей рацией и запасом батарей.

Силы отряда капитана Епифанова выросли до двухсот штыков. Появились минометы с запасом мин, и даже одна легкая полевая пушка, отбитая у немцев. Ловец создал полевой госпиталь, отыскав двух военфельдшеров и трех санинструкторов среди новоприбывших десантников, усилил оборону деревни по периметру, выставив дальние посты и организовав патрулирование, наладил примитивный, но приемлемый быт, приказав восстановить баню. Казалось, появился шанс перевести дух до того момента, как будет налажен контакт с партизанами. Их активно искали, но они все еще не торопились выходить на связь, затаившись где-то в чаще. Видимо, после того, как на них тогда насели эсэсовцы, партизаны откочевали дальше на запад.

На третий день после взятия деревни, на дальнем посту остановили еще одну группу потерявшихся десантников из семнадцати человек. Их привели в деревню. Во главе группы шел немолодой командир. Его лицо, худое и умное, было серьезно. И он тут же прошел в штабную избу. Внутри он внимательно оглядел собравшихся командиров, и его взгляд сразу остановился на Ловце, поскольку все обращались к нему, как к самому главному.

– Старший политрук Пантелеев, политотдел 9-й воздушно-десантной бригады, – отрекомендовался он четко, показывая свое удостоверение. – А вы кто будете?

– Капитан НКВД Епифанов, Особый отдел Западного фронта, – ответил Ловец.

– Любопытно, товарищ капитан. Очень любопытно, – проговорил политрук. – А можно взглянуть на ваши документы?

– Пожалуйста, – пожал Ловец плечами, предъявляя бумаги. – Выполняю приказ командования по сбору и организации разрозненных групп десанта.

Пантелеев прочитал предписание, потом долго и придирчиво изучал удостоверение, сверяя фотографию с лицом Ловца. В глазах политрука читалась не радость от встречи, а какая-то непонятная холодная настороженность.

– Что-то я не вижу у вас таких роскошных усов, как на фотографии, а лишь щетинку трехдневную, – наконец сказал он медленно, возвращая документ.

Потом задал вопрос:

– Приказ какого именно командования вы выполняете? Штаба фронта? Или Ставки?

– Приказ Особого отдела Западного фронта, там же все сказано в предписании, – ответил Ловец, чувствуя, как в воздухе нарастает напряжение.

– Вот в том-то и дело, – Пантелеев сделал шаг вперед, и его голос зазвучал громче, назидательно, он говорил, словно на митинге, обращаясь уже ко всем присутствующим командирам. – 9-я бригада десантировалась по приказу командования Воздушно-десантных войск. И я не понимаю, какое отношение к нашей высадке имеет Особый отдел Западного фронта. У меня возникает резонный вопрос: а не собираете ли вы нас для того, чтобы потом, под предлогом вывода в тыл, арестовать за неудачное приземление, в результате чего мы отстали от своих и не выполнили боевое задание?

Услышав такие опасения, попаданец лишь усмехнулся. Хотя, в глубине души он понимал, чем может быть вызвано такое недоверие. Возможно, что Пантелеев не паникер. Просто он, зная людей из НКВД, с которыми, видимо, сталкивался при не самых лучших обстоятельствах, искренне подозревает какую-то провокацию.

Потому Ловец не обиделся, просто сказал:

– Конечно же нет! Моя задача – собрать отставших десантников, создать из них сводный отряд и нанести максимальный урон врагу в его тылу, с помощью диверсий дезорганизовать коммуникации группы армий «Центр». И мы это уже начали делать.

Но, политрук, похоже, крепко закостенел в своей паранойе.

– Бумагу с печатью подделать нетрудно, – пожал плечами Пантелеев. – Я, как политработник, обязан знать все приказы политуправления и командования ВДВ. И я точно знаю, что никакой координации с Особым отделом Западного фронта по поводу сбора отставших десантников не было. Так что ваши действия, товарищ капитан, выглядят крайне подозрительно, как и вы сами без таких усов, как на фотографии в вашем удостоверении.

– Хм, а вы тогда еще более подозрительно выглядите. У вас и вовсе, кроме удостоверения, никаких документов нет. А у меня имеется еще и предписание, письменный приказ за подписью и с печатью начальника Особого отдела Западного фронта майора государственной безопасности Угрюмова, – холодно парировал Ловец, переходя в словесное наступление. – К тому же, я провожу регулярные сеансы радиосвязи со своим командованием, получая и передавая все необходимые сведения. И это я, как сотрудник Особого отдела, имею все права выяснять вашу личность, если уж на то пошло. Может, мне тоже не нравится фотография и печать на вашем удостоверении? Что-то лицо у вас сейчас какое-то более вытянутое и гораздо бледнее, чем на фото. Да и таких мешков под глазами на фотографии не заметно. А вдруг вы немецкий шпион, замаскированный под личиной политрука? Чем докажете, что это не так? Может, вас лучше сразу же арестовать до выяснения?

В избе воцарилась мертвая тишина. Десантники, прошедшие через морозный лес, заблудившиеся поначалу, но собранные Ловцом в единый кулак, смотрели на Пантелеева, как на врага, готовые растерзать его на месте, если на то будет приказ их командира.

То ли от слов Ловца, то ли от грозных взглядов десантников, собравшихся вокруг него, политрук побледнел и пошел на попятную, проговорив:

– Ладно, Епифанов, не будем ссориться. Командование пусть остается за вами. А я возьму на себя политическую работу. Но учтите, – его взгляд снова стал жестким, – я буду наблюдать за каждым вашим шагом с политической точки зрения. И при первом же признаке чего-то неладного…

Ловец перебил, снова недобро усмехнувшись:

– Напишите донос в свой политотдел. Так ведь?

Политрук побледнел еще больше, промямлив:

– Нет, вы неправильно меня поняли. Я хотел сказать, что при первом признаке чего-то неладного обязуюсь подсказать правильное решение с точки зрения политики нашей партии! По дороге сюда от поста я расспросил уже ваших людей на предмет того, есть ли у вас политрук. И, признаться, очень удивился, что у вас в отряде эта должность пока отсутствует. Потому и начал расспрашивать так придирчиво…

– Хорошо, товарищ старший политрук, приступайте к своим обязанностям, – разрешил Ловец, не считая нужным раздувать конфликт на ровном месте.

Опасный момент был пройден. Более того, появился еще один волевой и опытный командир. Тут в дверь постучали. Часовой ввел в штабную избу покрытого инеем человека в гражданском ватнике. Это оказался связной от партизан из того самого отряда, место дислокации которого было указано майором Угрюмовым в деревне Поречной, но который покинул ее под натиском немцев.

– Товарищи командиры, – выдохнул связной, снимая шапку. – Командир отряда с позывным «Гроза» шлет привет «Ловцу» и предупреждение. Немцы стягивают к этому району до двух батальонов пехоты с минометами и полевой артиллерией. Они планируют начать операцию «Снегочистка». Цель – уничтожить все крупные группы десантников в этом квадрате. Наш командир предлагает вам переместиться к нам, поглубже в леса. Я проведу.

Ловец внимательно выслушал связного, пока по штабу пробежал нервный шепот младших командиров. «Два батальона… артиллерия…» – слова повисли в душном воздухе, наполненном печным дымом, запахом махорки и пота. В глазах собравшихся мелькнуло знакомое напряжение – они знали, что может сделать немецкая артиллерия с позициями в открытом поле. Но здесь был лес, и у них был Ловец.

Попаданец медленно подошел к карте, приколотой к бревенчатой стене. Его палец скользнул от Поречной на юго-запад, туда, куда указывал связной, в сердцевину сплошного лесного массива, обозначенного как «труднопроходимая чаща, болота».

– Значит, говоришь, против нас готовится операция «Снегочистка»? – повторил он без тени паники, как будто оценивал погоду на завтра. – Логично. Мы немцам насолили, разгромив их посты и деревенские гарнизоны. И они, конечно, постараются навести порядок у себя в тылу, как можно скорее.

Он обернулся к командирам десантников. Его взгляд был спокоен и расчетлив, как у игрока, просчитывающего ходы наперед.

– Уходить, конечно, желательно. Но не просто уходить, – его голос стал тише, заставив всех прислушаться. – Немцы ждут, что мы побежим в панике, как зайцы. Мы же сделаем иначе. Мы превратим их операцию «Снегочистка» в их же кошмар.

Глава 20

Помещение отдела контрразведки, возглавляемого фон Браухвицем, походило на скрипторий монастыря инквизиции. Вместо молитвенных книг – стопки солдатских писем, аккуратно вскрытых, прочитанных, снабженных пометками цензоров. Воздух был густ от запаха бумаги, табака и чернил. Здесь, в тишине, вдали от грохота фронта, велась своя невидимая война. И умонастроения солдат вермахта играли в ней не последнюю роль.

Майор Густав фон Браухвиц, человек с лицом утомленного архивариуса, недавно назначенный распоряжением из Берлина руководить противодиверсионной работой по всему Ржевско-Вяземскому выступу, редко снимал очки и поднимал глаза от стола. В последние дни ему приходилось анализировать тысячи строчек из солдатских и офицерских писем. Он видел в этих письмах, перехваченных и вскрытых его подчиненными, даже не столько утечки штабных секретов, сколько трещины в морали, ростки пораженчества, признаки паники. И в последние дни все эти негативные тенденции только нарастали.

Из письма рядового Ганса Фогеля, 213-й охранный батальон, матери в Бремен:

«…не переживай за меня, мама. Здесь тихий участок. Только вот лес какой-то необычный… Он кажется живым. Наш патруль пропал. Говорят, их нашел снайпер-невидимка. Ребята шепчутся, что у русских есть человек-сова, который видит в полной темноте и никогда не промахивается. Это, конечно, сказки, но выходить за проволоку теперь никто не любит…»

Из письма ефрейтора Фрица Шнитке, 211-й охранный батальон, жене в Кельн:

«…эти проклятые промерзшие леса! И этот вечный пронизывающий до костей холод. Мы думали, после оттеснения русских от Вязьмы здесь будет тихо. Но нет! С неба, как дьяволы, посыпались парашютисты. Не солдаты даже, а какие-то призраки. Наш патруль не вернулся. Нашли всех только вчера. Один выжил и рассказал. Остальные убиты тихо, почти без звука. Пули – в грудь, в голову или в шею. Фельдфебель говорит, это работа снайпера. Но как он видел в темноте, в метель? Говорят, у этих русских варваров до сих пор в ходу колдовство. Мы теперь боимся выходить за периметр. Каждая тень в лесу кажется чертовски опасной. Это не война, это охота, а мы – дичь. Так что не удивляйся, милая Гретхен, если меня убьют…»

Из письма унтер-офицера Вилли Шмидта, 215-й пехотный батальон, брату, фермеру в Баварии:

«…представь, что к тебе в хлев повадился не волк, а хорек. Мелкий, юркий. Не задирает корову, а режет гусей одного за другим, и следов не оставляет. Вот так и тут. Гарнизоны режут по ночам. Это не партизаны и не русские парашютисты. Это какие-то другие диверсанты. И кто-то ими очень грамотно командует. Совсем не похоже на действия красных недочеловеков. Просто головоломка какая-то. Кто бы это мог быть?..»

Из письма фельдфебеля Отто Шнайдера, командира взвода полевой жандармерии, своему отцу в Мюнхен:

«… в последнее время ситуация вызывает лишь раздражение! Наши тыловые дороги, которые еще вчера были безопасны, теперь словно передовая. Пропал обоз с боеприпасами для 5-й танковой дивизии. Охрану убили профессионально, без шума. Затем – нападение на гарнизон. Целый взвод СС, специалистов антипартизанских действий, уничтожен за полчаса. Ни один не успел даже к рации добраться. Это не разрозненные русские десантники. Они, конечно, яростные вояки, но довольно бездарные в планировании операций. А теперь кто-то организовал их, дал им четкие указания, как действовать эффективно. Мое начальство требует докладов, а я что могу доложить? Следы на снегу, которые уводят в глухие леса, и трупы наших солдат. Могу только сказать совершенно точно: у этих диверсантов есть лыжи, пулеметы и даже минометы. Они действуют как волчья стая: нападают из засады и растворяются в лесу. Мы теряем контроль над районом…»

Из письма лейтенанта Эриха Мюллера, командира пехотной роты, 246-я пехотная дивизия, брату в Нюрнберг:

«…абсурд! Меня и мою роту, которая нужна на передовой, бросили на зачистку леса! Командование паниковало из-за заблудившихся в лесах русских парашютистов. Меня уверили, что там их совсем немного. Но, когда мы вошли в тот квадрат, там оказались не просто кучки дезориентированных десантников. Они наладили разведку и координацию. Они знают о наших передвижениях. Мои передовые дозоры постоянно натыкаются на ловушки и мины-растяжки. Снайперским огнем они выбили двух моих лучших унтер-офицеров, когда те пытались отбить брошенную позицию. Они бьют и отступают, заманивая нас вглубь леса, где любая техника застревает в глубоком снегу и глохнет от мороза. У меня складывалось неприятное ощущение, что это не мы их преследуем, а они ведут нашу роту туда, куда им нужно. Я докладывал об этом, но мне приказали „выполнять задачу и не выдумывать“. В результате мы понесли очень большие потери. И пришлось отступать, бросив артиллерию. Может, теперь наверху кто-нибудь поймет, что мы имеем дело не с одиночными диверсиями, а с настоящей хладнокровной войной в тылу…»

Из письма лейтенанта Вальтера Гарбера, штаб операции «Schneeräuber» («Снегочистка»), отцу в Берлин:

«…меня бесит эта бессмысленная возня. Вместо того чтобы бить русских на фронте, мы играем в жмурки с призраками в лесу. Командование твердит о „разрозненных группах“ русских парашютистов, которых нужно быстро уничтожить силами двух батальонов, но я тебе скажу: они действуют как один механизм. У них есть тот, кто направляет их, зная про наши слабые места. Ходят слухи, что объявился какой-то русский снайпер, который видит в темноте не хуже кошки. Наши солдаты уже сочиняют байки, что он не человек, а оборотень или даже вампир. Бред, конечно. Но все сходятся во мнении, что этот стрелок видит нас, а мы его – нет…»

Майор фон Браухвиц отложил подборку писем, снял очки и устало провел рукой по переносице. Это было хуже, чем прямое упоминание расположения частей. Это был какой-то новый миф, рожденный в солдатской среде, обрастающий деталями, передаваемый шепотом в окопах и на постах. И распространение этого мифа о непобедимом русском снайпере было опаснее любого диверсанта, потому что подтачивало боевой дух солдат и их дисциплину, способствуя пораженческим настроениям.

Фон Браухвиц взял очки и тщательно протер их платком. Его ум, отточенный в борьбе с польским и чешским подпольем перед отправкой на Восточный фронт, работал холодно и методично. Он отложил пачку писем и просмотрел донесения.

Обер-лейтенант Вернер Клаус, офицер оперативного отдела, докладывал:

«Ситуация в тыловом районе в основании выступа из раздражающей превращается в угрожающую. Партизанская активность, и без того очень значительная после прорыва к Вязьме русской 33-й армии, усиленной кавалерийским корпусом, в последние дни существенно возросла. Разрозненные группы советских десантников быстро консолидируются. Больше всего тревожит появление у них четкого управления. Наша служба радиоперехвата фиксирует их радиопереговоры на наших же частотах, что говорит о наличии у них трофейных раций и грамотных связистов. Мы теряем ключевые опорные пункты на тыловых коммуникациях один за другим. Наши небольшие гарнизоны, расположенные там, уничтожаются с такой скоростью и эффективностью, что это указывает на грамотные и тщательно продуманные действия противника. В сводках из тыла все чаще мелькает неофициальное прозвище командира вражеских парашютистов „Der Jäger“ – „Охотник“ или „Ловец“. Ему приписывают невероятную меткость, знание местности и способность видеть в темноте…»

Майор Оскар Рейнгард, командир сводной группы, назначенный руководить операцией «Schneeräuber» («Снегочистка») жаловался:

«Мне дали два батальона, легкую артиллерию и приказ очистить район. И что я имею? Мои разведгруппы вынуждены перемещаться по мерзлому лесу в глубоком снегу, натыкаясь на ложные следы, ведущие к заминированным полянам. Основная группировка противника, которую мы оценили в 200–300 человек, будто испарилась. Они нападают малыми мобильными группами лыжников. И, надо признать, действуют весьма эффективно. Получается, что вместо того, чтобы навязать им генеральное сражение, я теряю людей поштучно: противник грамотно использует снайперов, мины, внезапные налеты на обозы. Русские лыжники бьют по слабым местам и исчезают в ночи. Я считаю, что противник действует под руководством опытного профессионального диверсанта, отлично обученного зимней войне. Требую от вас прислать мне не обычных пехотинцев, от которых мало толка в глубоком снегу, а специально подготовленных лыжников. Для успешного проведения операции мне необходимо больше ресурсов и проведение более частой и более точной авиаразведки. И не отвечайте мне, что все резервы сейчас – под Ржевом и под Вязьмой, потому что в это время русские парашютисты, объединившиеся в целый диверсионный батальон, режут наши артерии снабжения. Примите меры немедленно, иначе получается, что мы не уничтожаем русских диверсантов, а сами становимся их жертвами, играя с ними в поддавки, потому что пока они идут на шаг впереди нас…»

После этого майор фон Браухвиц перечитал папку с грифом «Geheime Kommandosache» («Секретное дело особой важности»). Название: «Jäger». Внутри – сводки из частей, перехваченные радиопереговоры, допросы немногочисленных пленных из числа десантников и партизан, которые ничего внятного сказать не смогли, кроме слухов о «каком-то капитане из НКВД, который собирает заблудившихся парашютистов». Просматривая еще раз бумаги в папке, майор все больше склонялся к мысли, что там теперь действует все тот же высокопрофессиональный снайпер-диверсант с позывным «Ловец», который был обнаружен до этого абвер-группой возле высоты 87,4. И которого там в последние дни не наблюдалось, отчего его и посчитали погибшим или тяжело раненым после регулярных артиллерийских обстрелов и бомбардировок этой высоты. Но, нет, похоже, этот «Ловец» все еще жив, здоров и переброшен на помощь русским парашютистам!

Фон Браухвицу было совершенно ясно, что советский десант, сбрасываемый последовательно с 18 января, был масштабной и амбициозной, но плохо организованной операцией. Противник не сумел создать условий для массирования сил в районе высадки. А разрозненные группы русских парашютистов должны были быть рассеяны и уничтожены достаточно быстро. Но, что-то пошло не так. Вместо уничтожения этих групп, они объединены. И теперь в тылу возникла и стремительно набирает силу организованная диверсионная группа размером с батальон. Причем, ее действия характеризуются высочайшей оперативной грамотностью, знанием системы немецкого тылового обеспечения и необъяснимо эффективной разведкой. К тому же, у этой диверсионной группы есть возможность действовать в ночных условиях. И именно это последнее обстоятельство четко указывало на того самого «Ловца». А теперь еще и всплыли подробности, что он капитан из НКВД и использует лыжи не менее профессионально, чем свою снайперскую винтовку.

Майор позвонил. В кабинет вошел его адъютант, лейтенант Шольц.

– Три момента, – тихо, но четко сказал фон Браухвиц. – Первое: запросить архивные данные отдела «Абвер-1» (разведка) по советским диверсионным школам и известным диверсантам из кадрового состава НКВД. Искать специалистов по зимним боям, лыжников и снайперов. Возможно, проявивших себя на войне с финнами. Второе: немедленно связаться с нашими агентами в партизанских отрядах. Нужна любая информация о перемещениях крупных групп лыжников, о местонахождении их баз снабжения и лазаретов. Третье. Подготовить шифрограмму в Центр, отдел «Абвер-3-Ф»: «Установлено наличие у противника в тыловом районе прибора ночного видения. Требуется применения аналогичного оборудования с нашей стороны. В связи с чем прошу прислать группу снайперов-лыжников с опытными образцами для испытания в полевых условиях против русских снайперов-диверсантов».

Как только адъютант вышел, чтобы исполнить распоряжения, майор сделал паузу в работе. Но, закурив и глядя в окно на заснеженные развалины домов Гжатска, он продолжил рассуждать: «Этот „Ловец“, разумеется, вовсе не миф, а смелый снайпер, существующий реально. Он не только меткий стрелок, но и отличный организатор, грамотно владеющий тактикой. Он быстро превратил хаотичный русский десант в эффективный инструмент воздействия на наши коммуникации. Он бьет не по нашим главным силам, а по путям снабжения. И делает это с пугающей эффективностью, недоступной обыкновенным партизанам. Похоже, он действительно имеет в своем распоряжении какое-то новое оборудование для ночного прицеливания. Скорее всего, экспериментальное, сделанное в единичном экземпляре, иначе русские уже оснастили бы подобными приспособлениями и других своих метких стрелков. К счастью для нас, пока таких сигналов не поступает. Но дело не только в новейшей технике. У этого „Ловца“ есть воля, чтобы сплотить вокруг себя отчаявшихся людей. А это еще опаснее. И пока непонятно, откуда он черпает свои точные разведывательные данные? Мы должны понять источник его информации, чтобы найти его агента в нашей структуре. Но, лучше всего устранить „Ловца“ физически…»

В мыслях немецкого контрразведчика не было ни удивления, ни отчаяния. Была лишь холодная констатация проблем, связанных с «Ловцом», которые предстояло решить. Для фон Браухвица «Ловец» перестал быть мифом еще с тех непонятных событий у высоты 87,4. Он стал реальным противником, достойным профессионального внимания. Игра против такого оппонента захватила майора и вышла на новый, более высокий и смертельно опасный уровень.

Докурив, он взял чистый бланк и начал писать докладную записку для командования.

'Информирую вас:

1. Советский воздушный десант, первоначально оцененный как неудачная операция, сумел консолидироваться из разрозненных элементов под единым руководством. Объединение разрозненных групп парашютистов противника осуществил командир, известный под позывным «Ловец» (Jäger) по недавним событиям у высоты 87,4.

2. «Ловец» является специалистом по зимней войне, помимо превосходных снайперских и диверсионных навыков, он прекрасно владеет лыжной тактикой, разрабатывая операции с неожиданными стремительными налетами и отходами. Из агентурных источников и в ходе допросов пленных установлено, что звание командира с позывным «Ловец» – капитан НКВД.

3. «Ловец» в короткий срок превратился в фигуру, демонизированную в солдатской среде наших пехотных подразделений, находящихся в указанном районе. Ему приписываются сверхъестественные способности (ночное видение, неуязвимость), что является классическим признаком роста страха и неуверенности перед грамотным и неуловимым противником.

3. Действия группы «Ловца» носят системный характер, нацелены на дезорганизацию тыловых коммуникаций и уничтожение малых гарнизонов, что ведет к параличу активности наших частей, обороняющихся на Ржевско-Вяземском выступе, и росту потерь.

Необходимо:

1. Прекратить в оперативных сводках использовать оценочные суждения о «незначительности угрозы». Несоответствие официальных данных и реального опыта солдат усугубляет недоверие.

2. Поручить особой команде отдела «Абвер-2» (диверсии и саботаж) или подготовленным частям СД выделить группу для специальной операции по нейтрализации данного командира русских. Цель – не только военная, но и пропагандистская: публичное уничтожение мифа.

3. Запросить применение экспериментальных специальных средств ночного видения в полевых условиях.

Фон Браухвиц поставил подпись. Он понимал, что борется не просто с каким-то очередным диверсантом. Теперь он боролся еще и с призраком, рожденным в коллективном сознании немецких солдат, оказавшихся в трудной ситуации в промороженном враждебном лесу с глубоким и труднопроходимым снегом. Ставя себя на их место, майор понимал, что для замерзающих пехотинцев этот «Ловец» перестал быть просто человеком, он сделался символом непознаваемой, враждебной русской зимы и страшного холодного леса. Оттого в представлении немецких солдат, измученных холодом и испуганных постоянными потерями своих боевых товарищей, эти факторы обретали собственную мистическую волю к мести.