Текст книги "Одержимый (ЛП)"
Автор книги: Ава Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Глава 18
Катарина
Я не спала. Мои сны метались между хрупким лицом маленького Вильгельма и змеями, которые обвивались вокруг моего тела, сжимая так крепко, что я едва могла дышать. Их раздвоенные языки ласкали мою кожу, словно любовники, шепча: Больше никакой лжи, Катарина. Ты знала. Ты всегда знала.
Шепот не прекратился и тогда, когда я присоединилась к толпе, направляющейся в собор. Звонили колокола, и я чувствовала их раскаты глубоко в груди, пока искала себе место.
Я заняла свое обычное место ближе к задним рядам, в тени колонны, откуда могла наблюдать, оставаясь незамеченной. Скамьи медленно заполнялись купцами и их женами, теми, у кого было куда меньше достатка, и горсткой дворян в тонкой шерсти. Я видела прихожан нашего прихода, собравшихся, как и каждую неделю, чтобы послушать, как Генрих говорит о Божьей любви и милосердии.
Он стоял за кафедрой в своей черной сутане, небрежно положив руки на аналой. Для паствы он выглядел в точности так же, как и всегда: их кроткий священник, их пастырь в эти темные времена. Но в поразительном золотистом свете из витражей собора я видела тлеющие угли, движущиеся в глубине его темных глаз. Его голос, когда он заговорил, был тем самым голосом, который годами направлял эту паству. Его глубокий тембр резонировал под сводами нефа.
– Дети мои, – начал он. – Сегодня мы поговорим об искушении. О том, как Дьявол действует не силой, а через соблазн.
Его глаза нашли мои через переполненную церковь, и я не отвела взгляда. Я не поддамся ни на какую игру, что бы он ни затеял. Больше нет.
– Ибо Дьявол знает, – продолжил он, ни на секунду не отрывая от меня взгляда, – что самое сладкое разложение приходит не от принуждения, а от капитуляции. То, что навязано силой, нужно удерживать силой. Но когда мы сами выбираем свое проклятие, когда мы умоляем о нем, Дьявол познает истинный экстаз.
Мои кулаки сжались, когда уголок его рта дернулся вверх. Теперь он насмехался надо мной, но я не…
Что-то коснулось моей лодыжки.
Я опустила глаза, но там ничего не было. Лишь тени, скопившиеся под скамьей, темные на фоне света собора.
– Вспомните, как змей искушал Еву. – Голос Генриха теперь звучал повсюду. – Не насилием или силой, а знанием. Обещанием стать чем-то… большим.
Еще одно прикосновение к лодыжке. Я вгляделась вниз, но не увидела ничего, кроме теней – обычных теней. Но затем они шевельнулись, змеевидные щупальца обвились вокруг моей икры под юбкой.
Я прикусила губу, чтобы не ахнуть.
Тени поползли выше, холодное давление на колено, затем на бедро. Мои руки вцепились в край скамьи так, что побелели костяшки. Я должна бежать, должна закричать. Что угодно, только не сидеть здесь и не позволять этому происходить.
Я попыталась встать, и фрау Вебер оглянулась на меня со строгим выражением лица. Слишком много вопросов – будет слишком много вопросов, если я уйду посреди проповеди. Он знал это.
Я снова села; нечестивые твари под моей юбкой обвились туже. Я не могла дышать, не могла пошевелиться. Я могла лишь смотреть, как губы Генриха формируют слова, которые, как я знала, предназначались только мне.
– И когда она откусила от этого яблока, – произнес он, понизив голос до едва слышного шепота, который каким-то образом разнесся по каждому уголку, – думаете, она пожалела об этом? Или же сок показался ей слаще, чем все, что мог предложить рай?
Тени протиснулись между моих бедер, и никакое сжатие ног не могло остановить их непрерывное движение вверх. Я прижала костяшки пальцев ко рту – само воплощение набожной прихожанки, – чтобы заглушить звук, пытавшийся вырваться наружу. Кожа на груди под вставкой лифа расцвела красным. Мое порочное тело отзывалось на это невозможное прикосновение.
Ибо я была порочна. Как иначе я могла объяснить, что эта темная магия имела надо мной такую власть, да еще и в Доме Божьем? Но когда за кафедрой стоял дьявол, оставалось ли это место вообще святой землей? Я заерзала, пытаясь отстраниться от давления, которое теперь играло с моим клитором легкими, как перышко, прикосновениями – более сводящими с ума, чем что-либо еще. Но Генрих не отрывал от меня взгляда, и я увидела, как он улыбнулся – едва заметно. Я не доставлю ему такого удовольствия. Я сердито уставилась на него, но его улыбка стала лишь шире.
– Дьявол хитер, – продолжил он. – Он знает, что плоть слаба. Что даже самых верных можно поставить на колени правильным… давлением.
Тени рванули вверх, и я согнулась пополам, падая на колени. Фрау Вебер снова повернулась, чтобы посмотреть на меня, в ее взгляде беспокойство смешалось с раздражением, но я отмахнулась от нее, прижав руку к животу, словно мне стало плохо. Вместо боли я чувствовала нечестивое, настойчивое давление, куда более всепоглощающее, чем когда-либо были его пальцы или язык. Тени пульсировали древним сердцебиением, проникая все глубже с каждым толчком.
– Он находит трещины в нашей добродетели. – Теперь сомнений не было: в голосе Генриха сквозило веселье. – Места, где мы уже сломлены, где уже жаждем. И там, в этой священной ране между желанием и долгом, он строит свой дом.
Ритм теней ускорился, и я почувствовала привкус железа там, где прокусила губу, чтобы хранить молчание. Я сжала бедра, пытаясь подавить то, что нарастало внутри меня, но тени лишь усилили хватку. Они знали мое тело лучше, чем я сама. Знали, где именно коснуться, насколько сильно надавить, когда наступать и когда отступать, пока я не задрожала на грани чего-то катастрофического.
Но, как и каждый раз до этого, я уступила ему. Мои бедра двигались в том же богохульном ритме. Я терлась о край скамьи, не сопротивляясь искушению, а умоляя о нем. Прямо как он и говорил. И, Боже помоги мне, я не хотела, чтобы он останавливался.
– И вот в чем заключается ужасающая правда, – провозгласил Генрих, его глаза сверлили мои. – Иногда мы не хотим быть спасенными, ибо падение слаще благодати. Иногда мы находим Бога не во свете, а в невыносимой тьме нашего собственного разрушения.
Он начал петь гимн призыва и отклика. Толпа повторяла за ним латинские слова, большинство не знали их значения, лишь чувствуя в них благоговение и мощь соборного органа. Но он учил меня хорошо, и я понимала каждый стих. Я чувствовала вибрацию музыки и то, как она отдавалась в моих дрожащих ногах.
Божество сокрытое,
Тебя я славлю,
Под тенями этими скрывшее свой лик,
Видишь, Господи,
Тебе я сердце оставляю,
Ибо пред Тобой оно в трепете молчит.¹
Господи, на Кого взираю здесь, под покровом,
Умоляю, ниспошли мне то, чего так жажду я:
Однажды узреть Тебя лицом к лицу во свете новом
И быть благословенной в славе Твоего бытия.²
Аминь.
Во тьме за закрытыми веками тени закончили то, что начали.
Я беззвучно разлетелась на части от наслаждения: зубы впились в губу, ногти вцепились в деревянную скамью с такой силой, чтобы оставить следы. Наслаждение обрушилось на меня волнами, святое и порочное одновременно. И сквозь все это я слышала голос Генриха, ведущего верующих в молитве, просящего Божьего благословения на эту паству, на этот город, на всех, кто искал свет.
Когда я открыла глаза, он сиял.
– Да помолимся, – сказал Генрих, и прихожане склонили головы.
Тени отступили так, словно их никогда и не было, оставив меня дрожать от внезапного отсутствия их прикосновений. Мои бедра тряслись, а сорочка прилипла к влажной от пота коже. Я выглядела именно так, кем и была – женщиной, которую вконец развратили прямо посреди воскресной мессы.
Когда прихожане подняли головы, взгляд Генриха нашел мой в последний раз. Он ухмыльнулся, торжествующе.
– Идите с миром, – пробормотал он своей пастве, – любить и служить Господу.
Но его глаза, устремленные на меня, говорили совершенно о другом.
Ты всегда знала.
Я ждала, пока собор опустеет, пока последние верующие Бамберга не закончат свою благочестивую светскую беседу с Генрихом. Я ждала, пока тяжелые двери не захлопнутся и мы снова не останемся одни, а затем пошла по центральному проходу к алтарю, где он стоял.
Он наблюдал за моим приближением с выражением терпеливого удовлетворения – кот, загнавший в угол нечто маленькое и напуганное. Но я не была напугана. Ужас выгорел во время этой нечестивой мессы, уступив место чему-то более горячему и опасному.
Ясности.
– Кто ты? – спросила я. Мой голос был твердым. Я гордилась этим.
– Ты знаешь, кто я. – Он не стал отрицать. – Думаю, ты уже какое-то время знаешь. Ты просто предпочитала не замечать.
– Демон.
– Какое уродливое слово. – Он спустился по ступеням алтаря, сокращая расстояние между нами. – Я предпочитаю считать себя освобожденным. Не скованным мелочными правилами, ограничивающими моих собратьев. Свободным любить там, где я захочу.
– Любить. – Слово отозвалось мерзостью во рту. – Ты называешь то, что только что сделал, любовью?
– Разве тебе не понравилось?
Я хотела солгать. Хотела сказать ему, что не чувствовала ничего, кроме отвращения – что я была так же чиста и напугана, как и подобает любой порядочной женщине.
Но я закончила лгать – ему, себе, Богу.
– Это не имеет значения.
– Вот как? – Он протянул руку, чтобы коснуться моего лица, и я позволила ему. Его пальцы были теплыми. Человеческими. Было так легко забыть о том, что скрывалось под его кожей.
– Всю свою жизнь тебе говорили, что твои желания греховны. Что вещи, которых ты хочешь – знания, власть, наслаждение, любовь – запретны для тебя. Что ты должна отказывать себе, подавлять и бичевать себя до полного подчинения, как это делал твой Генрих.
– Не говори о нем.
– Почему же? Я не лжец. Он – это я, моя голубка. И знаешь ли ты, что он чувствует, когда я прикасаюсь к тебе, когда пробую тебя на вкус? – Он наклонился ближе, его дыхание согревало мое ухо. – Экстаз. Потому что я даю ему то, что он слишком боялся взять сам.
Я закрыла глаза и вдохнула его запах. Было бы так легко поверить ему, сказать себе, что это просто Генрих, освободившийся от вины и страха, Генрих, наконец-то способный любить меня так, как всегда хотел. Но под знакомым ароматом кожи и ладана скрывалась неправильность, которую я больше не могла игнорировать.
Он был прав. Я знала, и я позволила счастью ослепить себя. Я позволила теплым рукам и горячим поцелуям подавить ту часть моего сердца, которая знала, что я этого не заслуживаю. То, что носило лицо Генриха, возможно, и содержало какой-то фрагмент любимого мной мужчины, но это был не он. Это никогда не могло быть им.
Генрих, мой Генрих. Мне так жаль.
– Верни его.
Ухмылка сползла с его лица.
– Наши души теперь сплелись. Я – это он, а он – это я. Разделить нас означало бы смерть… ну, во всяком случае, уж точно для него.
– Ты лжешь! – Слова вырвались шипением сквозь зубы. – Все, что ты делаешь – это лжешь! – Я схватила его за сутану на груди. Вцепиться в него когтями, оттолкнуть, притянуть ближе? Я не знала. – Верни его мне! Верни…
Его рука обхватила мое лицо, и несмотря ни на что – несмотря на неправильность, исходящую от него, как жар при лихорадке – мое тело откликнулось на его прикосновение. Я ненавидела себя за это. И все равно подалась навстречу.
Его губы коснулись моего уха, и его шепот прозвучал как хруст ломающихся печатей, как скрип открывающихся дверей, которым следовало бы навсегда оставаться запертыми.
– Я никогда не лгал и никогда не буду лгать тебе, Катарина. Ты видишь во мне демона, но я нечто гораздо большее. Я – огонь, который очищает, и огонь, который разрушает, ибо между ними нет разницы. – Его дыхание скользнуло по моей шее. – Я – ответ на все молитвы Генриха. И на все твои.
– Я никогда об этом не молилась. – Я не отстранилась, не желая, чтобы он видел слезы, катящиеся по моему лицу.
– А кому, по-твоему, пчелы рассказывали твои секреты? Все те грехи, о которых ты даже не смела рассказать Генриху. Но я слышал их, твои тайные признания, нашептанные жужжащими крыльями на ветру. Но тебе не нужно прощение. Тебе нужно поддаться силе, которая спит внутри тебя.
Он судорожно вздохнул.
– Прими свою силу, и если у тебя хватит смелости, прими меня. Я твой, Катарина.
На этот раз я отстранилась от него.
– Ты мне отвратителен. Я никогда тебя не приму.
Я осознала, что тьма, которую я видела в его глазах до сих пор, была лишь тенью, отголоском его истинной скверны. Теперь он явил свое истинное лицо, и оно было ужасающим. Последний намек на доброту растаял без следа.
– Снова ложь, моя голубка? Я знаю, как сильно ты наслаждалась мной, всем тем, что я с тобой делал. Внезапно ты строишь из себя невинность, но я помню звуки, которые ты издавала, когда мой язык был в твоей…
Пощечина гулким эхом разнеслась по каменным стенам.
На один удар сердца все замерло, кожа на его щеке медленно краснела. Затем она выпятилась, когда он провел по ней языком изнутри, и ухмылка поползла по его губам.
– А вот и он – этот огонь. – Он схватил меня за запястье, рывком притянув к себе. – Мне подставить другую щеку?
– Отпусти меня.
Его улыбка растянулась широко, слишком широко, исказив лицо в маску зловещего веселья.
– Неужели это действительно…
– Отпусти. Меня.
Улыбка исчезла с его лица, и он отпустил меня.
Я обхватила рукой запястье, словно обожглась, прижав его к груди, и попятилась от него.
– Не прикасайся ко мне… больше никогда.
Мощь пульсировала под сводами собора, и казалось, будто стены выгнулись наружу, все сфокусировалось на нем. Пыль застыла в воздухе, и я приготовилась, ожидая любой боли, которую он собирался причинить, когда тени рванулись из-за факелов и свечей.
– Как прикажешь, моя голубка.
Через мгновение все стало как прежде. Давление исчезло, и он повернулся ко мне спиной. Я сделала один шаг назад, затем еще один, а потом снова побежала; слезы текли по моим щекам.
¹ Фома Аквинский, гимн «Adoro te devote», 1264 г.
² Фома Аквинский, гимн «Adoro te devote», 1264 г.
Глава 19
Катарина
Прошла почти неделя после мессы в соборе, и с тех пор я не видела… Генриха. Я загружала себя в лазарете любой работой, которую только могла поручить мне сестра Маргарета, и почти не спала. Те крохи сна, что мне удавалось урвать, были отравлены кошмарами о призрачных руках и глазах, пылающих адским огнем.
Каждый вечер я приходила в колодезный домик, и женщин появлялось все больше, словно участившиеся сожжения гнали к моей двери не меньшее, а большее их число. У страха было такое свойство. Но в голове эхом отдавались его слова: Ты спасаешь по одной женщине за раз, пока сотни горят. Как долго ты будешь продолжать играть в эту игру?
Было раннее утро, и я снова находилась в лазарете. Я готовила настойку для последнего утешения герра Хольцмана – мак от боли, шалфей для духа, – когда двери распахнулись настежь.
Звук разнесся по тихому помещению. Несколько пациентов вскрикнули в тревоге.
Шергены заполнили дверной проем, их черные плащи резко выделялись на фоне мягкого утреннего света. Их было четверо, хотя их количество не имело особого значения, учитывая то сопротивление, которое кто-либо здесь мог бы оказать. Позади них стояла мать Вильгельма, ее лицо исказилось от горя, переродившегося в ярость.
Я знала, что последует дальше. Я внутренне собралась, готовая бежать или сражаться – я и сама не была уверена, что именно выберу, – когда сестра Маргарета шагнула и заслонила меня.
– Вот она! – Она указала на сестру Маргарету дрожащим пальцем. – Это она! Она поила моего сына зельями, произносила над ним слова на языке Дьявола!
В лазарете повисла тишина, если не считать нескольких хриплых вдохов. Все взгляды устремились на сестру Маргарету, которая медленно выпрямилась у кровати герра Хольцмана. Она отставила корзину с лекарствами, словно это было самое обычное утро, словно одетые в черное стражники уже не направлялись к ней с цепями в руках.
Ее лицо оставалось спокойным, но я видела, как слегка дрожат ее пальцы, когда она сложила руки перед собой.
– Фрау Бауэр, – мягко сказала она, – ваш сын был вне пределов любой земной помощи, когда попал к нам. Я дала ему лишь утешение в его последние…
– Ведьма! – Она выплюнула это слово, как яд. – Ты прокляла его! Я слышала, как ты пела над ним заклинания, призывая Дьявола.
У меня перехватило дыхание от этого обвинения. Эта песня предназначалась для моего утешения в той же мере, что и для Вильгельма. Очередное милосердие, извращенное и превращенное в обвинение.
Я шагнула вперед, ердце бешено колотилось о ребра.
– Фрау Бауэр, вы ошибаетесь. Добрая сестра произносила лишь…
Рука сестры Маргареты метнулась ко мне и перехватила мое запястье с удивительной силой. Ее пальцы впились в мою плоть так сильно, что я вздрогнула, и когда я посмотрела на нее, ее взгляд встретился с моим, неся в себе предупреждение.
Молчи.
Я открыла рот, чтобы возразить. Я не могла позволить им утащить ее в Друденхаус просто за то, что она говорила на другом языке, но ее хватка стала такой жесткой, что я едва не вскрикнула.
– Да. – Она повернулась обратно к стражникам. Ее голос не дрогнул. – Я говорила над мальчиком, чтобы даровать ему утешение в его последние часы.
– Колдовство. – Голос стражника был бесстрастным. – Вы пойдете с нами.
– Сестра Маргарета исцеляла больных сорок лет, – сказала я. Мой голос сорвался от отчаяния. – Всего на прошлой неделе она спасла малышку Мари, а до этого жену кузнеца…
– Через темные искусства! – Горе фрау Бауэр теперь превратилось во что-то более уродливое, в нечто, нуждавшееся в насилии для собственного удовлетворения. – Иначе как один ребенок выживает, а другой умирает? Иначе как она выбирает, кто будет исцелен, а кто погибнет? Она позволила моему сыну умереть, потому что я не смогла заплатить ее цену!
Это было безумие. Мы не брали платы – наша работа была милосердием, предлагаемым даром любому, кто в этом нуждался. Но по ее глазам я видела, что она уже за гранью рассудка. Ей нужен был кто-то, кого можно обвинить в смерти сына. Ей нужен был кто-то, кто будет страдать, чтобы ее собственные страдания обрели смысл.
И сестра Маргарета только что предложила себя в жертву.
– Я пойду добровольно, – заявила она твердым голосом. – Но позвольте мне сначала проинструктировать фрау Катарину по уходу за этими пациентами. Они не должны страдать за мои предполагаемые преступления.
Главный стражник заколебался, затем коротко кивнул. Я предположила, что он просто не хотел брать на себя ответственность за новые смерти, если больные останутся без присмотра.
Сестра Маргарета повернулась ко мне и начала говорить – быстро, четко – о том, каким пациентам какой уход требуется. Говоря это, она склонилась над нашими корзинами с лекарствами, указывая на различные пузырьки, в то время как ее другая рука схватила что-то, чего я толком не разглядела. Я слушала ее слова, но ее глаза говорили совершенно о другом.
Не натвори глупостей.
– К счастью, я занимаюсь этим так давно – все в полном порядке. – Ее голос был тих, предназначен только для меня. – Я знаю, что мои пациенты будут в хороших руках.
– Маргарета, не позволяйте…
– Молодость, вечно вы так торопитесь. – Она одарила меня грустной улыбкой. – Не отворачивайся от них.
– Да, сестра, – выдавила я, и мой голос прозвучал едва громче шепота.
Затем она сделала то, что едва не сломило меня. Она взяла мое лицо в свои обветренные ладони – нежно, так, как это делала мама, когда я была маленькой и боялась темноты. Ее большие пальцы смахнули горячие слезы, катящиеся по моим щекам.
– Хорошо заботься о них, дитя, – пробормотала она. – Бог видит всё, даже когда люди не видят. Они боятся нас, потому что наша работа обладает силой. Она освобождает тех, кого они хотели бы держать под каблуком. Они боятся того, как ярко мы бы сияли, если бы они не задули нас. Не позволяй им, Катарина.
Она опустила руки и пошла к стражникам с высоко поднятой головой, неторопливым шагом. Она двигалась так, словно шла процессией на мессу, а не в Друденхаус. Словно сама выбрала этот путь, что, возможно, в каком-то смысле так и было.
Один из мужчин поднял железные кандалы, чтобы защелкнуть их на ее хрупких запястьях.
– Неужели в этом есть необходимость, мальчик мой? Думаешь, такая старая монахиня, как я, сможет от тебя убежать?
Шергены переглянулись, затем опустили цепи, позволив Маргарете пойти между ними.
В дверях она остановилась и обернулась.
– Фрау Бауэр, – мягко сказала она, и в ее голосе не было ни гнева, ни обвинения, лишь кроткая печаль. – Я прощаю вас. Ваш сын теперь с Богом. Я молюсь, чтобы вы обрели покой.
Фрау Бауэр вздрогнула, словно та ударила ее по лицу. Я увидела, как в ее глазах мелькнуло сомнение. А затем ее челюсть снова сжалась, и она отвернулась.
Они вывели сестру Маргарету в утренний свет, и дверь захлопнулась за ними с ужасающей окончательностью.
Я стояла как вкопанная в центре лазарета, сжав кулаки так крепко, что ногти впились в ладони, вырезая ранки в форме полумесяцев. Вокруг меня пациенты стонали и бормотали, потерянные в своих собственных личных страданиях, ни о чем не подозревая.
Но все, что я видела, – это прямая спина сестры Маргареты, исчезающая за дверью.
Еще одна невинная, которая сгорит. Еще одна мать, сестра, целительница, обращенная в пепел, пока Бог наблюдал в молчании. И снова я стояла в стороне и ничего не делала.
Ты знала, – прошептал голос из моего сна. – Ты всегда знала.
Да. Я знала. Знала с тех пор, как смотрела, как горит моя мать, что мир несправедлив. Знала с тех пор, как руки Генриха впервые коснулись моих, что я тянусь к чему-то запретному. Знала с тех пор, как ко мне пришла первая плачущая и отчаявшаяся женщина, что милосердие Церкви – это ложь, сказанная для того, чтобы держать нас в покорности.
Я знала и ничего не делала. Я не высовывалась. Я молилась. Я надеялась, что если буду достаточно хорошей, достаточно тихой, достаточно полезной, пламя обойдет меня стороной.
А теперь сестра Маргарета сгорит за преступление, которое должно было стать моим. Я впустила Дьявола в себя, в самую свою душу. И все же расплачиваться приходилось не мне.
Маргарета.
Моя мать.
Генрих.
Все они сражались за меня и были обречены.
У окна зажужжал пчелиный рой, и я почувствовала, как внутри меня нарастают огонь и ярость, в точности так же, как и все те годы назад.
Не отворачивайся от них.
Ярость схлынула из моего сердца, и жужжание прекратилось.
Я не буду бездействовать, не в этот раз. Но я сделаю это без него. Я найду способ. Я придумаю какой-нибудь способ освободить Маргарету – человеческий способ. Мне просто нужно еще немного времени.
