Текст книги "Одержимый (ЛП)"

Автор книги: Ава Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 24

Катарина

Железные кандалы, удерживавшие меня, лежали в лужах остывающего металла на полу камеры. Дверь передо мной была открыта, и я направилась к ней; сила пульсировала под моей кожей, а свет факелов мерцал и танцевал в такт этому ритму. В коридоре вдоль стен лежали десятки скорчившихся тел, их глаза выгорели до сочащейся черноты.

Затем я услышала рыдания.

Девичий голос, сорванный и надломленный, повторял одни и те же слова снова и снова:

– Мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль.

Генрих взглянул на меня, прежде чем наклониться и поцеловать в лоб.

– Чего ты желаешь, моя голубка?

– Найди Епископа. Убедись, что он пострадает за все, что натворил. Затем встретимся в соборе.

Он кивнул и уже собрался уходить, когда я схватила его за воротник.

– Фёрнера оставь мне.

При этих словах его ухмылка растянулась во что-то выходящее за рамки человеческого.

– Как прикажешь.

Он ушел, а я пошла на звук рыданий.

Камера Греты находилась через три двери от моей.

Она была прикована к стене так же, как и я, но Фёрнер сделал с ней гораздо больше. Ее руки были раздроблены, пальцы вывернуты под такими углами, от которых у меня сводило желудок. Ожоги покрывали ее предплечья ровными рядами – следы от раскаленного железа, которым они проверяли, остались ли места, где она не чувствует боли. Ее лицо опухло почти до неузнаваемости, один глаз заплыл и склеился от засохшей крови, губа была рассечена так глубоко, что сквозь рану виднелась белизна зубов.

Она рассказала им обо мне. Я помогла ей, а она обрекла меня на Друденхаус. И, если бы Фёрнер добился своего, на костер.

Пришла ярость – горячая и беспощадная – более мощная, чем всё, что я когда-либо чувствовала. Пламя заплясало на моей ладони, готовое поразить тех, кто причинил мне зло. Это сделала она. Она предала меня. Я помогла ей, рискнула ради нее всем. Я велела ей быть осторожной, а она отплатила мне…

– Катарина. – Ее голос был едва громче шепота, тяжелый от боли и стыда. – Мне так жаль. Я не… я старалась не говорить им. Я пыталась. Но они продолжали… – Рыдание оборвало то, что она собиралась сказать.

Пламя смягчилось, когда моя ярость отступила. Из бушующего ада оно остыло до нежного тепла домашнего очага. Было легко винить окружающих, тех, кто пренебрег тобой. Но она никогда не была моим врагом.

Только не Грета.

Никогда не Грета.

Помогай тем, кому можешь. Возлюби ближнего своего.

Пламя объяло ее, не обжигая, а согревая в том холоде, что сочился из стен этого места.

– Я умерла? Вы правда ангел? – спросила она.

Я покачала головой. Слезы навернулись на ее единственный глаз, который еще мог открыться.

– Так больно, мне так больно. Мне так жаль. Я знаю, вы, должно быть, ненавидите меня. Я знаю, что я…

– Хватит. – Я подошла ближе, опускаясь на колени прямо в грязь на полу ее камеры. – Посмотри на меня, Грета.

Она медленно подняла голову; боль явно читалась на ее лице.

– Это не твоя вина, – сказала я.

– Я рассказала им…

– Потому что они пытали тебя. Потому что они ломали твое тело до тех пор, пока твой разум больше не мог выдержать. – Я осторожно протянула руку, коснувшись ее изувеченной кисти лишь кончиками пальцев. Она отшатнулась, на ее губах запузырилась кровь. – Это сделали они. Это сделал Фёрнер. Епископ, Церковь, люди, которые построили это место и наполнили его инструментами, созданным для того, чтобы уничтожать людей. А не ты.

– Но я назвала ваше имя.

– Это не имеет значения. Больше нет.

Слезы проложили дорожки сквозь грязь на ее лице.

– Я убила его. Своего мужа. Я действительно убила его, Катарина. Я использовала слишком много настойки, как вы и предупреждали. Я так устала бояться, и однажды ночью он пришел домой пьяный и злой, и я… я просто хотела, чтобы все это закончилось. Я вылила весь пузырек в его вино.

Я видела, что теперь ее нос был искривлен, но это был не свежий перелом.

– Он причинял тебе боль и продолжал бы причинять. У тебя не было выбора.

Она покачала головой.

– Бог увидит это иначе.

– Я думаю, бог, который наказывает слабых за то, что они борются с теми, кто над ними издевается, – это не тот бог, который заслуживает нашей преданности.

Ее глаза расширились, но затем она посмотрела на меня – по-настоящему посмотрела – и, казалось, впервые заметила, что я стою в ее камере без цепей. Что стражники не остановили меня. Что сила исходила от меня, как жар от кузнечного горна.

– Что с вами случилось?

– То, что я должна была принять давным-давно. – Я поднялась и подошла к тому месту, где ее цепи были прикручены к стене. Металл был толстым, добротно сделанным. Это не имело значения. Я обхватила железо руками и почувствовала, как оно размягчается, как гнется и ломается, словно мокрая глина. Кандалы спали с ее запястий. Я бережно сжала ее сломанные руки в своих, и она вздрогнула, но затем между моими пальцами вспыхнул золотой свет, а когда я убрала их, она была исцелена.

Грета уставилась на свои освобожденные руки так, словно никогда их раньше не видела.

– Идти сможешь? – спросила я.

– Я не знаю. Я не… они не давали мне стоять.

Я помогла ей подняться, удерживая ее вес, когда ее ноги подогнулись. Она была такой хрупкой, что это оказалось несложно.

– Почему вы помогаете мне? – прошептала она мне в плечо. – После того, что я сделала…

– Потому что они хотели, чтобы мы ненавидели друг друга, – сказала я. – Они заставили нас бояться друг друга, внушая, что выживание означает предательство соседей. Натравливая нас друг на друга, чтобы мы были слишком заняты взаимным уничтожением и не видели, кто на самом деле уничтожает нас. – Я взглянула на ее изуродованное лицо и провела рукой по ее щеке. Опухоль и синяки растаяли, пока я не смогла увидеть ту девушку, которой она была на самом деле. – Я не доставлю им такого удовольствия. Я не позволю им сделать из нас врагов.

Я вывела ее в коридор с камерами.

– Тебе нужно убираться из Бамберга. Сегодня же ночью. Если у тебя есть кто-то, кого ты любишь, бери их с собой, но уходи и не оглядывайся. Ты понимаешь?

– А что будете делать вы?

Я подумала о Генрихе, ожидающем в соборе. О силе, пульсирующей во мне, темной и жадной. О Фёрнере, крепко спящем в своей постели, о Епископе, пересчитывающем конфискованное имущество, о Церкви, которая построила свою доктрину вокруг идеи о том, что быть женщиной – это врожденный грех.

– Когда один человек причиняет тебе боль, ты можешь бежать или можешь сражаться. Но что, если тебе вредит не один человек? Что, если это целые поколения, легионы? Что, если насилие укоренилось настолько глубоко, что скрывается среди бела дня? Что, если именно оно позволяет таким людям, как твой муж, оставаться безнаказанными? Что делать тогда?

Она не ответила, поэтому ответила я.

– Ты сжигаешь все дотла.

Глава 25

Катарина

Найти Фёрнера оказалось легко. Подобно гнойной чуме, он оставлял за собой след из гнили. Я проследила этот след до резиденции рядом с Собором Святых Петра и Георгия.

Дверь была заперта. Я прижала ладонь к дереву. Из-под моей руки струйкой потянулся дым, замок раскалился докрасна, затем добела, и дверь распахнулась на волне жара, пахнущего адским пламенем.

Фёрнер был в своем кабинете, в окружении бумаг и гроссбухов. В глубине души я понимала, что это были имена осужденных. Каждая женщина – каждая жизнь – упорядоченная и занесенная в каталог, словно скот, отправляемый на бойню. Он поднял голову, когда я вошла, и одно восхитительное мгновение я наблюдала, как на его лице проступает осознание.

Затем – страх.

– Ведьма, – выдохнул он, пятясь назад и опрокидывая стул на пол. – Стража! Стража!

– Они тебя не слышат. – Я переступила порог, и тени последовали за мной, собираясь у моих ног, словно покорные адские гончие. – Я об этом позаботилась.

Он схватил со стола распятие и выставил его в мою сторону; его рука дрожала так сильно, что он едва не выронил его.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, я приказываю тебе…

Я вырвала распятие из его хватки и осмотрела. Хорошая работа. Чистое серебро, вероятно, стоит больше, чем некоторые семьи в Бамберге зарабатывают за год. Я сжала его в кулаке, а когда снова разжала ладонь, от него остался лишь комок расплавленного шлака.

– Твой бог – не тот, кого тебе следует умолять, Фёрнер. – Я позволила остывающему металлу упасть на пол.

– Пожалуйста. – Слово прозвучало надломленно – жалко. Этот человек, не проявивший ни капли милосердия к сотням женщин, умолял сохранить ему жизнь. – Пожалуйста, я лишь выполнял свой долг. Церковь приказала…

– Церковь приказала тебе пытать детей? – Я шагнула ближе, и он, споткнувшись, впечатался в книжный шкаф. Тома по теологии и демонологии с грохотом посыпались вокруг него. – Церковь приказала тебе и твоим людям насиловать женщин в камерах и называть это допросом? Церковь приказала тебе хранить трофеи?

Я взмахнула рукой, и ящик стола с треском распахнулся. Я чувствовала их присутствие, тени боли, задержавшиеся на этих артефактах. Зубы, локоны волос, мелкие личные вещи, отнятые у его жертв перед тем, как они сгорели.

Я подняла руку, и невидимая сила оторвала его от пола, пригвоздив к стене.

– Я знаю, что ты наслаждался этим.

– Я спасал души! – Слюна брызнула с его губ. Даже сейчас, даже перед лицом смерти, он цеплялся за свои заблуждения. – Каждая сожженная мной ведьма была победой над Дьяволом! Страдания были необходимы – очищение требует боли…

– Тогда позволь мне очистить тебя.

Я начала с его рук. Рук, которые причинили боль столь многим. Огонь расцвел под его кожей, и я наблюдала, как его пальцы чернеют и покрываются волдырями.

Его крики были жалкими, высокими и сорванными, они отскакивали от каменных стен кабинета и поглощались тенями, которые не давали им вырваться наружу. Никто не придет. Никто не спасет его. Он умрет так же, как умерла моя мать – в агонии. Но разница была в том, что он был совершенно один.

– Это за Анну Мюллер, – сказала я, пока огонь полз вверх по его запястьям. Пламя достигло локтей, и запах горелой плоти заполнил комнату. Я наслаждалась им.

– Это за сестру Маргарету, которая лишила себя жизни, лишь бы не позволить тебе сломать ее. Которая умерла с большим достоинством, чем ты когда-либо познаешь.

Теперь его одежды вспыхнули, священные облачения стали его костром. Он все еще кричал, все еще умолял, все еще взывал к богу, которому не было никакого дела до спасения таких людей, как он.

– Это за Грету и за каждую женщину, чьего имени я никогда не узнаю. За сотни убитых тобой. За тысячи затерроризированных. За детей, выросших без матерей, потому что ты решил, что знание – это колдовство, а доброта – грех.

Я заставила огонь подниматься выше, пока он поглощал его дюйм за дюймом, сохраняя ему жизнь гораздо дольше, чем это было бы возможно. Моя сила поддерживала его, даже когда уничтожала, гарантируя, что он прочувствует каждое мгновение своего очищения.

– А это, – прошипела я, шагнув так близко, что смогла увидеть свое отражение в его остекленевших от ужаса глазах, – за меня.

Я наклонилась достаточно близко, чтобы увидеть тот миг, когда свет начал покидать его глаза.

– Я хочу, чтобы ты кое-что узнал перед смертью, Фридрих. Я хочу, чтобы ты понял. – Я улыбнулась, и я знала, что эта улыбка пропитана безумием. – Ты был прав насчет меня. Я именно та, кем ты всегда меня называл. И я – последнее, что ты когда-либо увидишь.

Огонь взревел, и Фридрих Фёрнер – правая рука Епископа ведьм, бич Бамберга, убийца моей матери – сгорел. Пламя пожрало его изнутри, и его тошнотворный жир вытек наружу, но мои тени сжались лишь крепче. Я продолжала держать его до тех пор, пока он не превратился в простое месиво застывшей плоти подо мной. Пока его крики не стихли в тишине. Пока тени не отпустили то немногое, что от него осталось, позволив этому осыпаться на пол.

Затем я повернулась и вышла из его кабинета. Позади меня здание начало полыхать.

Я не оглядывалась.

Глава 26

Генрих

Епископ молился в соборе, когда я нашел его. Как нельзя кстати.

Он стоял на коленях перед алтарем, сложив руки и склонив голову – само воплощение благочестия. Свет свечей мерцал на его облачении, выхватывая золотые нити, драгоценные камни, символы власти, которые он использовал для оправдания стольких страданий. Позади него огромный витраж изображал Страшный суд. Весьма уместно.

Я знал, на какой стороне, по мнению Епископа, он будет стоять.

– Ваша светлость.

Он не вздрогнул. Возможно, он ждал меня. Он медленно, неторопливо перекрестился и поднялся на ноги с той скованностью, что присуща человеку, привыкшему к сидячему образу жизни.

– Отец Генрих. – Он повернулся ко мне, и я не увидел в его глазах страха – лишь ту же холодную уверенность, что обрекла сотни людей на костер. – Я задавался вопросом, когда вы придете. Ведьма сбежала. А вы… – Его взгляд скользнул по мне, оценивая. – Вы не тот человек, что прибыл в мою епархию два года назад.

Я улыбнулся. Не улыбкой человека, но и не улыбкой демона. Катарина отбросила тени и показала, кем мы являемся на самом деле. Я все еще был человеком Божьим. Просто теперь я служил другому Богу.

– Вы проницательнее, чем я думал.

– Я всю жизнь изучал козни Дьявола. – Он двинулся к алтарю, помещая его между нами, словно освященный камень мог дать ему защиту. – Я узнаю одержимость, когда вижу ее.

– Думаете, это одержимость? – Я пошел по центральному проходу, мои шаги гулко раздавались в пустом нефе. – Это союз – демон и человек, объединившиеся в служении чему-то большему, чем любой из нас.

– Нет ничего превыше Бога.

– Вашего бога. – Я остановился у подножия ступеней алтаря, глядя на него снизу вверх. – Этот бог очень мал, Ваша светлость. Я встречался с ним. Он давным-давно бросил своих детей.

Челюсть Епископа сжалась.

– Вы богохульствуете.

– Я говорю правду. – Я поднялся на первую ступень. – Впервые в моей жалкой, пропитанной чувством вины жизни, я говорю правду. Я хотел посвятить свою жизнь Божьему свету, его любви. Ваша церковь сделала это невозможным, больше интересуясь земной властью, чем душами верующих.

Теперь вторая ступень. Рука Епископа поползла к тяжелому серебряному подсвечнику на алтаре. Я позволил ему это. Это не имело никакого значения.

– Я голодал, молился и молил об избавлении. И знаете, что дал мне ваш бог? – Я рассмеялся, и этот звук эхом разнесся по нефу, пока не осталось ничего другого. – Молчание. Ничего, кроме молчания, пока я разрывал себя на части.

– Господь испытывает тех, кого любит…

– Господь бросает тех, кто нуждается в нем больше всего. Что за отец создает мир, предназначенный для того, чтобы заставлять своих детей страдать? – Третья ступень. Теперь мы оказались на одном уровне, достаточно близко, чтобы я мог разглядеть капельки пота на его лбу и бьющийся пульс на шее. – Но кое-что другое ответило на мои молитвы. Нечто, что увидело мою любовь и не назвало ее грехом.

– Дьявол. – Епископ выплюнул это слово. – Вы продали душу Дьяволу.

– Я отдал свою душу ей. – Слово прозвучало с громоподобной силой. – Моей Катарине. Теперь я принадлежу ей – ее возлюбленный и ее меч. И она послала меня вершить суд.

Епископ замахнулся подсвечником.

Я поймал его голой рукой, и там, где мои пальцы коснулись серебра, оно начало светиться. Сначала покраснело, потом стало оранжевым, потом белым. Епископ закричал и отпустил его, попятившись назад к алтарю и с грохотом роняя свечи на пол.

– Вы осуждали невинных. – Я двинулся на него, и металл в моей руке изменил форму. Он удлинился, сплющился, а затем стал чем-то новым. – Жирели на их страхе и той власти, которую он вам приносил.

Подсвечник превратился в мой клинок, яркий, как солнце, с языками пламени по краям. Огненный меч – оружие ангела у врат Эдема. Это было возвращение домой, которого ждали целую вечность.

– Пожалуйста. – Епископ упал на колени, и в этом не было ни достоинства, ни величия. Просто старик, столкнувшийся с последствиями собственной жестокости. – Пожалуйста, я лишь следовал доктрине. Сам Папа Римский одобрил суды…

– Горе пастырям, которые пасли себя самих! Не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук и волною одевались, откормленных овец заколали, а стада не пасли. – Я поднял меч. – Бог дал вам стадо для защиты. Вместо этого вы вырезали их.

– Я отрекусь! Я освобожу узников, прекращу суды…

– Суды уже окончены. – Пламя отразилось в его глазах, и я увидел тот миг, когда он понял, что никакая сделка его не спасет. – Катарина позаботилась об этом. Друденхаус пуст. Ваши стражники мертвы или сбежали. Ваше наследие – не более чем прах.

– Тогда зачем? – Слезы потекли по его лицу, прокладывая дорожки сквозь пот. – Если все уже кончено, зачем приходить за мной?

– Потому что она попросила меня об этом. – Я улыбнулся, и на этот раз это была улыбка Генриха, мягкая и полная изумления. – Потому что я люблю ее. Потому что, когда она сказала мне, чего хочет, я не почувствовал ничего, кроме радости от возможности дать ей это. Вот как выглядит преданность, Ваша светлость. А не ваши холодные ритуалы и пустые молитвы о власти. Вот так. Мужчина, который сжег бы сами Небеса, если бы его возлюбленная попросила об этом.

– Вы сошли с ума.

– Возможно. – Я поднял меч выше. – Но я также свободен. Впервые в жизни я стал именно тем, кем и должен был быть.

Епископ открыл рот – чтобы помолиться, умолять или проклясть меня, я так никогда и не узнаю.

Меч опустился.

Огонь вспыхнул там, куда ударил клинок – святое пламя, которое пожирало без дыма, которое очищало без сожалений. Епископ кричал недолго. Огонь был голоден, и я не сдерживал его так, как, вероятно, сделала бы Катарина. Я не искал мести; я искал справедливости. Епископ был больной конечностью, отсеченной от тела, чтобы остальное могло исцелиться.

Когда все было кончено, я стоял один в соборе, пылающий меч все еще горел в моей руке. Алтарь был опален, Епископ превратился не более чем в темное пятно на освященных камнях. Надо мной витражный Христос смотрел вниз с осуждением, и я встретил его нарисованный взгляд, не дрогнув.

– Суди меня, как должно, когда придет время. Но до тех пор я принадлежу ей. Спасение никогда не приходило от коленопреклонения у ног зла.

Вокруг меня от упавших свечей загорелись облачения на алтаре. Я взмахнул мечом, и в этом храме смерти расцвело новое пламя.

Я почувствовал их золотой свет на своей коже и впервые на моей памяти ощутил вкус свободы.

Эти люди говорили о Боге, служа собственной власти. По крайней мере, я был честен в том, кому служу теперь.

И это всегда будет она.

Глава 27

Катарина

Собор был почти полностью поглощен пламенем. Я побежала к главным дверям, и они распахнулись по моей воле.

Жар ударил в меня, выбивая воздух из легких. Огромные деревянные потолочные балки рухнули, и столбы ревущего огня устремились к небесам сквозь дыры в крыше. Скамьи, на которых молились целые поколения, теперь превратились в обугленные остовы. Витражи разлетелись вдребезги и осыпались сверкающим дождем осколков; святые и ангелы плавились, превращаясь в лужицы цветного света на раскаленном каменном полу.

А в самом центре всего этого стоял Генрих.

Пламя лизало его сутану, сжигая ее дотла. Но его кожа оставалась нетронутой, пока последние тлеющие остатки его одежды разлетались пеплом.

– Генрих! – выкрикнула я его имя, и он медленно повернулся ко мне.

Он поднял одну руку, протянув ее в пламя, которое голодно вилось вокруг него. Он поманил меня открытой ладонью, пока огонь ревел все выше и выше – словно шесть пар золотых крыльев.

Я не могла пошевелиться. Не могла сделать ни шагу к нему – пламя преграждало мне путь. Годы кошмаров всплыли на поверхность: слезающая кожа, лопающиеся внутренности. Даже на таком расстоянии жар был невыносим, волоски на моей шее и руках встали дыбом, по ошибке приняв его за лютый холод. Каждый инстинкт кричал бежать, спасаться, пока пламя не добралось и до меня. Я знала, что этот огонь не подчинится моей воле – разрушительная сила в нем была слишком велика.

Но я не могла уйти. Я бы не оставила его.

Потолок собора над нами застонал – столетия дерева и веры готовы были вот-вот обрушиться. Но Генрих стоял в самом сердце всего этого, нетронутый, ожидающий. Его глаза – темные и терпеливые – уверенно удерживали мой взгляд.

– Иди ко мне, – сказал он, хотя его голос не должен был пробиться сквозь ярость огня.

Так много людей сгорело в этом городе, крича, когда их тащили навстречу судьбе. У них не было выбора, когда пламя пожирало их без остатка.

А у меня он был.

Я посмотрела в его глаза, и в них не было тьмы, лишь свет – золотой свет, зовущий меня в дом, о котором я давно позабыла.

– Не бойся.

Я шагнула в огонь.

Это должно было стать агонией. Смертью моей матери, пережитой заново. Но вместо этого пламя расступилось, словно великое море, горячее, но не обжигающее, а затем…

Мои пальцы скользнули по его ладони. Он потянул меня на себя, протаскивая сквозь последние языки пламени, и я уткнулась ему в грудь. Его руки обвили меня, и я прижалась ближе, утопая в его запахе. Это были не дым и пепел, а нечто более мягкое, возвращающее меня к тихим утренним занятиям в приходском доме. Сквозь мощь пробивался аромат древней бумаги и кожи, с едва уловимой ноткой ладана.

– Генри… – Но его рука легла мне на затылок, не давая поднять голову. Пламя взметнулось вокруг нас, и его тихий голос прошептал мне на ухо.

– Ты доверяешь мне, моя Катарина?

Я всегда доверяла. Даже зная, кто он такой, я никогда по-настоящему его не боялась. Я всегда знала, что он защитит меня любой ценой. Я прижалась к его груди, и пока собор раскалывался и рушился вокруг нас, я слышала ровное биение его сердца.

– Доверяю.

– Тогда помни: чтобы обрести спасение, нужно пострадать. Чтобы переродиться, сначала нужно умереть.

– Ты обещал мне…

– Да, моя голубка. Я обещал. Но если две души сплелись воедино, их уже никогда не разлучить по-настоящему.

– Ты о душе Генриха или о моей?

– С такой любовью, как ваша, это одно и то же.

Мои руки дрожали, когда я сжала его крепче. Слезы хлынули из глаз, испаряясь прежде, чем успевали упасть.

Пламя подобралось ближе, больше не сдерживаемое той силой, которой он обладал. Пот потек по моей спине, когда огонь лизнул мои ноги. Затем стало жарко – так жарко, что я больше ни о чем не могла думать.

Дым заполнил ноздри, и моя кожа начала покрываться волдырями. Мои ногти впились в плоть его спины.

Боль нахлынула всепоглощающей волной, проглотившей меня целиком. Я закричала, уткнувшись Генриху в грудь, и почувствовала вибрацию его голоса, шепчущего слова, которые я не могла понять – гимн на языке, более древнем, чем сам мир.

Я чувствовала это – каждый слой меня срывало, вытапливало до жира и костей, пока моя кровь закипала.

Теперь я понимала, почему так многие кричали. Как они могли не кричать? Как вообще кто-то мог это вынести? Никто не мог. И я не могла.

Но Генрих крепко держал меня, его руки ни на миг не ослабили хватку, даже когда моя плоть сплавилась с его, даже когда мы вместе горели в сердце этого ложного храма.

Отпусти, – прошептало что-то. Тебе нужно упасть.

Но я не могла. Я не хотела. Мои пальцы – то, что от них осталось, – цеплялись за Генриха, даже когда кости начали чернеть.

Мне страшно.

Мои легкие спались, наполнившись огнем вместо воздуха. Мое сердце – упрямое, глупое сердце – дрогнуло и замедлилось, с каждым ударом стуча все слабее.

Отпусти. Я поймаю тебя.

Я смотрела в пламя и видела так много всего.

Я видела солдата, которого больше не мучили кошмары, убаюканного мягкой настойкой. Он с улыбкой держал на коленях своего маленького сына.

Я видела женщину, которой я помогла прервать беременность, что убила бы ее; теперь она играла в полевых цветах со здоровым малышом.

Я видела Грету, едущую в кузове повозки с молодым пастухом; вдалеке поднимался дым, пока они бежали на юг.

И я увидела себя – тринадцатилетнюю, прячущуюся под дубом, по щекам струились слезы. Она подняла взгляд, и я увидела ее такой, какой она была на самом деле – просто напуганной девочкой в мире, полном излишней жестокости. Наши взгляды встретились сквозь время.

Я прощаю тебя. Это никогда не было твоей виной.

По собору пронесся огромный выдох, и я поняла, что пути назад нет. Тьма обвилась вокруг меня, мягкая и манящая, и последнее, что я почувствовала, были губы Генриха, прижавшиеся к моему обезображенному лбу – мое окончательное отпущение грехов.

А затем я падала.

Пустота неслась вокруг меня, звезды сливались в тонкие линии, пока я падала всё быстрее и быстрее. Надо мной золотой свет отдалялся все дальше и дальше – сузившись до булавочного укола, а затем исчезнув вовсе.

То, что когда-то было невыносимым жаром, теперь стало бесконечным холодом, словно огня никогда не существовало, словно все утешения и каждая крупица меня самой были сорваны прочь. Дом. Я почувствовала это слово глубоко в сердце. Это было то место, откуда я пала, то, чего я больше никогда не увижу. Одиночество грозило поглотить меня, и слезы выскользнули из глаз, примерзая к щекам прежде, чем успевали упасть.

Затем из исчезающего золотого портала вырвалась огромная пылающая комета, стремительно несущаяся прямо ко мне. Когда она приблизилась, огромная пара огненных крыльев распахнулась вширь, за ней еще одна, и еще. Шесть крыльев из огня и звездного света, как писали пророки, в точности так, как я видела в горящем сердце собора.

Он протянул мне руку, и когда я схватилась за нее, наши ладони идеально совпали. Я позволила ему заключить меня в объятия, и тепло растекалось повсюду, где он прикасался. Его черты кружились водоворотом звездного света и глубочайшей пустоты, огонь Небес и Ада пылал на его коже. Он был прекрасен. Он был ужасен. Он был моим.

Он сжал меня крепче, когда я почувствовала, как меня разрывает на части, уничтожает и создает заново в промежутке между вдохами. Затем его губы столкнулись с моими, и я ощутила вкус вечности – пепел и мед, скорбь и радость, каждую молитву, которую я когда-либо шептала, и каждый грех, которого когда-либо желала.

Не бойся, – почувствовала я его голос. Не услышала, а осознала, словно он был записан прямо на моей душе.

И впервые в жизни мне не было страшно.

Мы неслись к земле с немыслимой скоростью, но он держал меня, и я знала, что нахожусь в безопасности. Земля бросилась нам навстречу, и когда мы ударились, все побелело и затихло. Я почувствовала удар костями, почувствовала, как земля треснула и подалась под нами, а затем осталась лишь тьма и ровное биение его сердца рядом с моим.