Текст книги "Одержимый (ЛП)"
Автор книги: Ава Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Глава 14
Генрих
Катарина снова кусала губу, пытаясь сосредоточиться на отрывке перед ней, но она то и дело поглядывала на мои руки. Ей нравились мои руки, всегда нравились, но теперь она просто не могла отвести от них глаз. Теперь ее было легко взволновать, и мне нравилось то, как учащалось ее дыхание, когда я наклонялся ближе, якобы для того, чтобы указать на стих в Евангелии от Иоанна.
– «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» ¹, – мягко прочел я. Мой палец скользил под строками. Хотя все мое внимание было приковано к дразнящему изгибу ее шеи, к тому, как ее кожа заливалась румянцем, когда я был рядом.
– Это о самопожертвовании, – пробормотала Катарина, но в ее голосе появилось придыхание. Теперь она видела все мои игры насквозь.
– А я всегда думал, что это о преданности. О том, чем мы готовы рискнуть ради того, что любим. – Я позволил своей руке соскользнуть со страницы на ее плечо и почувствовал, как она вздрогнула от моего прикосновения. – Некоторые вещи отказываются быть сдержанными, как бы мы ни старались.
Она усмехнулась. Я очертил линию ее горла большим пальцем и почувствовал, как она подалась навстречу, вопреки самой себе. Прошло три недели с тех пор, как я впервые познал ее. Три недели изучения всех ее скрытых уголков – нежной кожи за ухом, тихих звуков, которые она издавала, когда мои руки находили шнуровку ее лифа, того, как у нее перехватывало дыхание, когда я целовал ложбинку между ее грудей.
Мы еще не переступили последний порог. Я сдерживался, наслаждаясь предвкушением. Наслаждаясь ею, тем, как она расцветала под моим вниманием, словно красная роза летом.
Нет, она не была розой. Она расцветала пламенем, которое так долго пыталась подавить.
Сначала я замечал это в мелочах: в осанке, когда она теперь шла по монастырю – менее сгорбленная, менее извиняющаяся. В том, как она без страха передвигалась по своему саду, не оглядываясь постоянно через плечо. Она исцеляла все больше людей вдали от глаз Церкви. Дверь в колодезный домик теперь постоянно открывалась и закрывалась.
Она была великолепна.
– Ты не слушаешь, – сказала она, и теперь в этом слышалась дразнящая нотка. Со мной она тоже стала смелее.
– Напротив. Я слушаю очень внимательно. – Я скользнул рукой к ее затылку. Пальцы запутались в прядках золотистых волос, выбившихся из-под чепца. – Просто в данный момент меня не интересует Евангелие от Иоанна.
Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. На ее щеках играл яркий румянец.
– И что же тогда тебя интересует?
– Ты прекрасно знаешь.
То, как она смотрела на меня – поглощенная желанием, – заставило нечто горячее и собственническое свернуться кольцом у меня в груди. Моя, – прошептало что-то. Она моя.
А я был ее. Вот что ей нужно было осознать.
Я наклонился, намереваясь поцеловать ее, но шаги в коридоре заставили нас отпрянуть друг от друга. Глаза Катарины расширились.
Значит, страх все еще жил в ней, даже сейчас. Мои губы скривились, когда я увидел, как она сжалась, превращаясь в то самое маленькое, забитое существо, которого они так жаждали.
В конце концов я выжгу из нее этот страх. Я научу ее, что ей нечего стыдиться.
Дверь открылась без церемоний. Викарий Фёрнер стоял на пороге, его узкое лицо застыло в привычном выражении подозрительности.
– Отец Генрих, – сказал он, не утруждая себя любезностями. Его взгляд скользнул к Катарине и задержался на ней. – И девчонка. Как… усердно вы оба продолжаете свои занятия.
Я выпрямился, слегка заслонив Катарину от Фёрнера.
– У нас сейчас урок. Вам что-то нужно?
– Мне нужно обсудить некоторые опасения, которые дошли до моего сведения. – Фёрнер шагнул в комнату без приглашения, заложив руки за спину. – Касательно лазарета монастыря. – Он кивнул в сторону Катарины, словно она была предметом мебели.
Я почувствовал, как она задрожала позади меня, ощутил ее страх как нечто физически осязаемое. Моя челюсть напряглась, зубы стиснулись.
– Сестры работают под моим присмотром, – бесстрастно ответил я. – Их служение больным образцово. Уж не хотите ли вы сказать, что собственная благотворительная деятельность Церкви вызывает подозрения?
Глаза Фёрнера сузились.
– Я хочу сказать, что ходят слухи о женщинах с… особыми нуждами. Это вызывает вопросы о том, что именно происходит под вашей крышей.
– Исцеление и молитвы, викарий. Как и велит наш долг. – Я позволил стальным ноткам просочиться в мой голос. – Если у вас нет доказательств правонарушений, я не понимаю, какие у вас вообще могут быть опасения.
– Для доказательств существует Друденхаус.
Угроза повисла в воздухе между нами. Что-то темное развернулось в моей груди, тень, которая хотела перемахнуть через разделявшее нас расстояние и сомкнуться на горле Фёрнера. Тень, шептавшая, что заставить его замолчать навсегда будет легко – так легко.
Вместо этого я улыбнулся.
– Епископ ясно дал понять, что мы не должны выдвигать обвинения без причины. Паника и паранойя никому не приносят пользы – они лишь создают больше работы для судов и растрачивают ресурсы Церкви на невинных. – Я сделал паузу, позволяя словам дойти до него. – Мне бы очень не хотелось упоминать Вашей светлости, что вы ставите под сомнение добродетель наших благотворительных усилий – особенно учитывая волнения в Бамберге из-за ваших расследований. Разве на прошлой неделе вы не арестовали жену одного лорда? Я слышал, он был весьма расстроен, у него было несколько встреч с Епископом. Мне бы очень не хотелось видеть, как вас лишают должности из-за давления общественности.
Лицо Фёрнера пошло красными пятнами, и садистское удовольствие скрутило мои внутренности.
– Я просто выполняю свой долг…
– Как и все мы. – Мой тон оставался любезным, но во всем остальном я был далек от любезности. – Что-нибудь еще, викарий Фёрнер? Как видите, я весьма занят.
Долгое мгновение он стоял там, ощетинившись, явно желая надавить еще, но понимая, что его переиграли. Наконец он резко развернулся на каблуках. И как я мог когда-то бояться этого человека? Но это было раньше, когда его авторитет в Церкви хоть что-то для меня значил. Теперь же я видел все куда яснее.
– Будьте осторожны, Генрих, – насмешливо бросил он с порога. – И внимательнее выбирайте тех, кого защищаете. Гниль разлагает быстро, и ее нужно вырезать.
Дверь за ним захлопнулась с большей силой, чем требовалось.
Я подождал, пока его шаги стихнут, прежде чем повернуться к Катарине. Она побледнела, ее руки, вцепившиеся в край стола, дрожали.
– Он подозревает, – прошептала она. – Он знает…
– Ничего он не знает. – Я взял ее лицо в ладони, направляя ее взгляд на себя. – Он ничтожный человечек, хватающийся за соломинку в попытках придать себе значимости. Ты в безопасности. Ты меня понимаешь? Я не позволю им прикоснуться к тебе.
– Ты не можешь этого обещать. В этом месте никто не может такого обещать…
– Я могу, и я обещаю. – Я поцеловал ее в лоб. Я сделаю все – что угодно, – чтобы сдержать это обещание. – Тебе нечего бояться. Пока я здесь. – Мне следовало сказать ей это давным-давно, но я был трусом, прячущимся за долгом и приличиями. Тени стерли все это.
Она вглядывалась в мое лицо, ища что-то. Что бы она ни нашла, это, похоже, удовлетворило ее, потому что напряжение немного отпустило ее плечи.
– Я доверяю тебе, – наконец произнесла она.
– Хорошо. – Я заправил прядь волос ей за ухо, позволив пальцам задержаться на ее щеке. Потребность защищать ее была всепоглощающей, единственной целью, в которой я нуждался. – Итак. На чем мы остановились?
– Евангелие от Иоанна, – ответила она, но теперь уже улыбалась. Слабо и неуверенно, но это все же была улыбка.
– Ах, да. Нет больше той любви. – Я привлек ее к себе, прижав ее голову к своей груди под подбородком. – Хотя, думаю, мы можем согласиться, что Иоанн ничего не знал о подобных вещах.
Она прижалась ближе, быстрое биение ее сердца колотилось о мою грудь. Столько доверия в этом жесте. Столько веры в то, что я уберегу ее.
И я уберегу.
Фёрнер мог подозревать сколько угодно. Пусть. Пусть все они подозревают. Я уже решил – решил задолго до Вальпургиевой ночи, – что сделаю все возможное, чтобы защитить ее.
Я крепче обнял ее и вдохнул аромат ее волос – травы, розы и, под всем этим, древесный дым.
Моя, – снова прошептало что-то. И я защищаю то, что принадлежит мне.
День выдался самым теплым на моей памяти в Бамберге. Вечно висящий дым рассеялся с летним ветерком, и солнце пекло так, что мне стало почти невыносимо жарко в моей темной сутане.
Калитка в сад скрипнула, когда я вошел, и Катарина – возившаяся в земле – просияла, увидев меня.
Она вытерла руки о фартук и попыталась встать, но я жестом велел ей оставаться на месте. Я опустился на колени рядом с ней, сжав ее колено сквозь грубую шерстяную юбку.
– Генрих, кто-нибудь увидит, – сказала она с легким смешком.
– Разве священник не может помочь одному из своей паствы в его повседневных делах? – пробормотал я ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, когда мои губы едва коснулись ее. – К тому же, не я один стал таким смелым.
Рядом с ней на земле лежал ее блокнот, тот самый, который, как я знал, был заполнен знаниями о травах, доставшимися от матери. Она проследила за моим взглядом и быстро схватила книжицу, пряча ее в карман фартука.
– Из-за этой теплой погоды пчелы и травы ведут себя странно. Я просто делала кое-какие записи.
– Весьма по-ученому. Должно быть, у тебя отличный учитель.
Она приложила палец к губам, словно глубоко задумавшись.
– Да, хотя он легко отвлекается. Подозреваю, он приходит на наши уроки по причинам, отличным от моего научного совершенствования.
– Клевета. Я Божий человек. Мои интересы носят исключительно академический характер.
Оона сорвала с земли веточку розмарина и заложила ее мне за ухо с преувеличенной серьезностью.
– Для памяти, святой отец. Чтобы вы помнили, как лгать более убедительно.
А затем ее невозмутимый фасад треснул, и она рассмеялась – ярко и открыто. Возможно, это было самое прекрасное, что я когда-либо слышал. Этот звук осел глубоко в моей груди, и я бы сразился с самим Голиафом, лишь бы удержать его.
Ты мог бы, – прошептало что-то из темных уголков моего разума. Ты мог бы удержать ее навсегда. Я могу дать тебе это.
Я напрягся, и тепло дня, казалось, померкло. В последнее время этот голос появлялся все чаще, и отличать его от собственного становилось все труднее.
Ей бы никогда не пришлось бояться костра. Ты мог бы защитить ее от всего этого.
Я закрыл глаза и беззвучно прочел молитву «Отче наш», ее знакомые слова были оплотом против нахлынувшей волны. Но голос, казалось, был лишь позабавлен моим сопротивлением, обвиваясь вокруг моих молитв, словно дым вокруг пламени свечи.
Думаешь, он выслушает тебя сейчас, после всего, что ты сделал?
– Генрих? – Рука Катарины коснулась моей щеки, и я мгновенно вернулся в настоящее. Я обнаружил, что она смотрит на меня, плотно сжав губы. – Ты побледнел. Тебе нездоровится?
– Жара, – выдавил я. – Ничего больше.
Она не выглядела убежденной.
– Знаешь, по чему я скучаю больше всего из прошлого? – спросил я, пытаясь переключить ее внимание. – По сбору яблок. У моей семьи был фруктовый сад. Небольшой, но его хватало. Каждую осень мы целыми днями пропадали среди деревьев, наполняя корзины, а по вечерам мама делала сидр.
Было облегчением видеть, как напряжение покидает ее лицо.
– Что с ним случилось?
Я вздохнул, глядя на плывущие в вышине облака.
– Сгорел. Шведские солдаты, три зимы назад. – Даже сейчас я слышал усталость в своем голосе. – Ничего не осталось, кроме обугленных пней.
– А твои родители? – спросила она.
– Точно так же сгорели.
Я перевел взгляд с неба на нее и увидел, что ее глаза полны слез. Она потянулась ко мне и сплела наши пальцы. Это был первый раз, когда она стала инициатором прикосновения там, где кто-нибудь мог нас увидеть.
– Мне так жаль, Генрих.
Она чувствовала так глубоко, моя голубка. Золотистый свет заиграл в слезинке, скатившейся по ее щеке. Я нежно стер ее.
– Я приехал в Бамберг в надежде спастись от огня войны, но обнаружил, что пламя здесь куда страшнее. Но, к счастью, я также нашел ангела, который помог мне пройти через это.
При этих словах она вспыхнула почти таким же густым красным цветом, как ее платье, а изгибы ее груди залились таким же румянцем, как тогда, когда она кончала от моих пальцев или языка.
Она опустила взгляд на наши все еще сплетенные пальцы.
– Я не ангел, Генрих.
Я не ответил, лишь рискнул поцеловать ее в щеку, прежде чем плавно подняться на ноги.
– Заканчивай здесь. Сестра Маргарета говорит, что ты нужна ей сегодня в лазарете.
¹ Библия короля Якова, Ин. 15:13
Глава 15
Катарина
– Ну, кое-кто нашел себе партнера для танцев.
Я подняла глаза от мужчины, чье белье я меняла, и увидела сестру Маргарету, наблюдавшую за мной со слишком широкой ухмылкой.
– Я не понимаю, о чем вы, сестра. – Но я прекрасно понимала. Я видела это в отражениях монастырских окон. Я выглядела иначе, чем всего несколько недель назад. Моя кожа больше не была землистой, а волосы и кудри стали густыми и блестящими – такими красивыми и золотистыми, что я подумывала о том, чтобы вообще их не закалывать. Я была необычайно благодарна за свою вставку на лифе, скрывавшую вереницу темных следов, тянувшуюся от моей шеи до ложбинки между грудей.
– Ты хорошо выглядишь, дитя, – сказала она. Ее улыбка не угасала.
Я поджала губы.
– Возможно, все дело в этой прекрасной погоде. Она поднимает мне настроение.
Это, а еще тот факт, что в большинстве случаев я обнаруживала рот Генриха у себя между ног. То, как наши уроки больше даже не притворялись богослужением, разве что поклонением друг другу.
Жар пополз по шее при этом воспоминании – его руки на моей талии, притягивающие меня ближе. То, как он очерчивал большим пальцем чувствительную кожу на внутренней стороне моего бедра, прежде чем поднять на меня лицо. «Давай помолимся», – пробормотал он, а затем его рот оказался на мне, и думать стало невозможно.
Но каждый раз, когда я тянулась к нему, пытаясь доставить ему то же наслаждение, что и он мне, он всегда отстранялся. Он мягко целовал меня, прижимаясь своим лбом к моему. «Еще нет. Не так, в спешке и отчаянии. Когда я возьму тебя по-настоящему, я хочу, чтобы у нас было время».
Когда. Не если.
Это обещание пело в моих венах уже несколько дней.
– Ты ухмыляешься, как кот, добравшийся до сливок. – Маргарета едва сдерживала смешок в голосе.
– Вовсе нет, – ответила я слишком поспешно.
– М-м-м. – Она подошла к спящей старой вдове Бреннер и проверила припарку на ноге женщины. – Ты то и дело касаешься своих губ, когда думаешь, что никто не видит.
Моя рука виновато отдернулась от рта. Я и не замечала, что делаю это. Я была сущим воплощением влюбленной дурочки.
Маргарета не стала давить, но ее понимающего взгляда было достаточно. Я стала беспечной, это было очевидно. После долгих лет наблюдения за каждым углом и каждой тенью, я позволила себе вообразить будущее, которое не нужно было прятать, которому позволено было расцвести на солнце.
Генрих хотел меня. Это ведь все меняло, не так ли? И он защищал меня. Он встал между мной и Фёрнером, пообещав, что мне не причинят вреда.
Я была в безопасности. Мы были в безопасности. Впервые в жизни у меня появилось что-то хорошее, что-то мое, и это не отнимали у меня силой.
– Я просто рада, что лихорадки отступают, – выдавила я. – На этой неделе мы никого не потеряли.
– Да, – мягко согласилась Маргарета. – Не потеряли.
Я занялась сменой испачканного постельного белья, благодарная за предлог спрятать пылающее лицо. Работа меня немного успокоила. Это, по крайней мере, я умела делать. В этом был прок. В этом я была уверена.
– Катарина?
Я обернулась и увидела Грету Вельзер, топчущуюся в дверях с корзиной на сгибе локтя. Она выглядела лучше, чем в последний раз, когда я ее видела. Синяк на ее щеке выцвел до желтизны, и держалась она прямее. Но она назвала мое имя – то, чего знать не должна была.
– Фрау Грета. – Я повысила голос в последней попытке скрыть правду. – Что привело вас сюда?
– Я была на рынке и подумала… – Она протянула корзину. Внутри лежали свежие яйца, еще теплые, и небольшая буханка темного хлеба. – Поблагодарить вас. За все.
Мою грудь сдавило.
– Право, я не понимаю, о чем вы? – Но, конечно же, я прекрасно понимала.
Она подошла ближе, перейдя на шепот и выглядя при этом чересчур подозрительно. К счастью, больные в основном спали, а Маргарета хлопотала на другом конце комнаты.
– Моя бабушка сказала, что вы будете здесь, что дочь ведьмы теперь работает в монастыре.
Мои пальцы онемели, мысли закружились, когда иллюзия моей скрытой личности рухнула вокруг меня.
– Я не знаю, что…
Она сунула корзину мне в руки.
– Настойка, которую вы мне дали. Это… это просто спасение. Теперь я использую ее почти каждую ночь. Он напивается до бешенства, а потом просто… просыпает это состояние. Даже не помнит, как лег в постель.
Почти каждую ночь.
Паника холодком пробежала по спине.
– Грета, как часто именно ты даешь ее ему?
– Четыре, может, пять раз в неделю? – Она произнесла это как вопрос, словно не была уверена, много это или мало.
Это было слишком много. Слишком.
– Дозировка, которую я тебе дала, предназначалась для редкого использования, – сказала я, и эта новая тревога затмила собой все остальное. – Раз, может, два раза в неделю от силы. Если ты используешь ее так часто…
– Только так я могу спать, – перебила Грета. Ее руки теребили фартук. – Только так я чувствую себя в безопасности в собственной постели. Неужели это не стоит…
– Дело не в том, стоит оно того или нет. – Я взяла ее за руки и заставила их замереть. – Если у него выработается привыкание, каждый раз тебе придется использовать все больше. А если ты нальешь слишком много… – Я не закончила фразу. В этом не было необходимости. Мак и валериана вполне могли оказаться смертельными.
Лицо Греты исказилось.
– Я осторожна.
– Я знаю. Я знаю, что осторожна. Но, пожалуйста… – Я сжала ее руки. – Используй ее скупясь. А если станет хуже, если тебе понадобится помощь, приходи ко мне. Есть и другие способы.
– Другие способы. – Она рассмеялась, горько и отрывисто. – Вы имеете в виду уйти? Куда? Сюда? Моя семья никогда этого не позволит – им нужны деньги из приданого. А если бы я сбежала, кем бы я стала? Мой муж может быть жестокой скотиной, когда пьян, но у меня хотя бы есть крыша над головой.
Эта несправедливость камнем легла мне на желудок. То, что этот мир был устроен так, чтобы не оставить ей иного выбора, кроме как каждую ночь спать рядом с чудовищем.
Но выражение лица Греты смягчилось, когда она посмотрела на меня.
– Простите. Я знаю, что вы пытаетесь помочь. Вы сделали для меня больше, чем кто-либо. – Она высвободила руки и поправила шаль. – Я буду осторожнее с дозировкой. Обещаю.
– Пожалуйста. – Я хотела сказать больше, заставить ее понять всю опасность. Но какое право я имела читать нотации об опасности, когда сама вела безрассудную связь? Когда именно я дала ей это зелье. – Держись в тени, Грета. Не…
– Буду. – Она улыбнулась, и улыбка почти коснулась ее глаз. – Спасибо вам за все. За то, что увидели во мне нечто большее… чем просто еще одну грешницу, получающую по заслугам.
Она ушла прежде, чем я успела ответить, выскользнув обратно под послеполуденное солнце.
Я так и осталась стоять с корзиной яиц в руках. Ледяная тревога все еще сворачивалась узлом в животе. Мне следовало с самого начала отказаться помогать ей. Следовало знать, что так случится – что милосердие может обернуться чем-то опасным, что помощь может принести вред.
Но какой был выбор? Позволить ей страдать? Позволить мужу ломать ей не только дух, но и кости?
– Ты не можешь спасти всех, – тихо сказала Маргарета у меня за спиной. – И не можешь контролировать то, как они распорядятся оказанной тобой помощью.
– Я знаю. – Но это знание не стирало страх, который вновь прокрался в мое сердце.
Я отставила корзину и вернулась к работе, но то гнетущее чувство, что было раньше, немного притупилось. Снаружи церковные колокола зазвонили к Вечерне. Скоро я пойду к Генриху, и он прикоснется ко мне, и на какое-то время я смогу забыть о постоянной опасности.
На какое-то время я смогу просто желать, и быть желанной в ответ, и притворяться, что этого достаточно, чтобы сохранить нам обоим жизнь.
Глава 16
Генрих
Полная луна освещала вымощенную камнем тропинку, пока я спускался к монастырскому саду. Близилась полночь, но я знал, что она будет там. Она по-прежнему делала большую часть своей работы в тени, в темноте. Она все еще боялась.
Эта мысль пришла со вспышкой раздражения, удивившей меня своей силой. Я стоял у калитки, наблюдая за ее работой, за тем, как ее руки двигались с уверенностью, которую она не проявляла больше нигде. Здесь, одна в темноте, она была уверена в себе.
На ней не было чепца. Ее длинные волосы мягко развевались, казавшиеся бледными в лунном свете. Мне нравилось видеть ее такой, и я знал, что не смогу ждать намного дольше, чтобы заполучить ее всю без остатка.
– Ты испортишь зрение, работая при лунном свете, – сказал я, входя в сад.
Она вздрогнула, едва не опрокинув корзину.
– Генрих. Я думала, ты пошел спать.
– Не спалось. – Я подошел ближе, наблюдая, как ее пальцы нервно скользят по тупому краю ножа. – Что собираешь?
– Корень валерианы. Для сна. – Она не подняла на меня глаз. – Фрау Вернер просила. Ночные кошмары ее мужа стали хуже с тех пор, как война подобралась ближе.
– Милосердие, но ты все равно собираешь это втайне.
Ее челюсти сжались.
– Так безопаснее.
– Безопаснее. – Я присел рядом с ней на корточки и вытащил веточку валерианы из ее кучки, растирая ее между пальцами. – Ты хотела сказать, трусливее.
При этих словах она вскинула взгляд, и я понял, что задел за живое.
– Я пытаюсь защитить…
– Себя. Ты пытаешься защитить себя. – Слова прозвучали резко, но я не стал их смягчать. Что-то жгло у меня в груди, что-то, что хотело хорошенько встряхнуть ее. – Ты помогаешь этим женщинам, но ведешь себя так, словно это грех, словно твои знания – это нечто постыдное, а не могущественное. Они могущественны, и именно это их пугает.
Она принижает себя. Делает себя ничтожной.
– Вот почему это опасно, – сказала Катарина напряженным голосом. – Ты знаешь, что они делают с женщинами, которые слишком открыто практикуют траволечение. Моя мать…
– Твоя мать отказывалась прятаться. – Я перехватил ее подбородок, поворачивая ее лицо к себе. – Она с гордостью заявляла о своих знаниях. Она помогала женщинам при свете дня, и да, за это они ее убили. Но она умерла свободной, Катарина. Она умерла самой собой. А не какой-то уменьшенной тенью, пытающейся незаметно проскользнуть через этот мир.
В ее глазах вспыхнул гнев. Да, наконец-то хоть искра непокорности.
– Она умерла с криками, в одиночестве на костре, на глазах у своей дочери. Прости, если я предпочитаю остаться в живых.
– Это не жизнь. – Я обвел рукой сад, ее разбросанные припасы, то, как она сгорбила плечи в тот самый момент, когда я бросил ей вызов. – Это выживание – и то едва ли. Ты могла бы сделать гораздо больше, если бы только перестала быть такой чертовски осторожной.
Скажи ей, – побуждало меня что-то внутри. – Заставь ее увидеть. Она растрачивает себя на осторожность, хотя могла бы быть великолепна.
– Я мог бы защитить тебя, – продолжил я, и слова теперь лились свободно. – Я защищаю тебя. Ты могла бы работать в открытую, учить других женщин. Используй мой авторитет, используй мое положение. Используй меня, Катарина. Хватит прятаться так, будто ты в чем-то виновата.
– Я и есть виновата. – Она отстранилась от моего прикосновения, крепко сжав руки на коленях. – Я помогаю женщинам лекарствами, которые Церковь запрещает. Я мечтаю о… – Но на этом она осеклась. Она была так близка к тому, чтобы увидеть правду, но пряталась за притворным неведением.
– Я делаю в точности то же самое, за что сожгли мою мать, Генрих. – На ее глаза навернулись слезы. – Единственная разница в том, что я делаю это достаточно тихо, поэтому они меня еще не поймали. Я все еще достаточно полезна, чтобы большинство держало язык за зубами.
– Тогда делай это громко. – Напряженность собственного голоса удивила меня. – Заставь их увидеть себя. Заставь их хотя бы раз бояться тебя, а не наоборот.
Она уставилась на меня так, будто я предложил ей самой поджечь себя.
Она не понимает, – пробормотал голос, и прозвучало это почти разочарованно. – Она все еще думает, что покорность спасет ее. Все еще верит, что если будет достаточно хорошей, достаточно незаметной, они позволят ей жить.
– Ты говоришь так, будто хочешь, чтобы я провоцировала их, – медленно произнесла Катарина. – Словно хочешь, чтобы я дала им повод…
– Я хочу, чтобы ты перестала извиняться за то, что существуешь! – Слова эхом отскочили от садовых стен. Я заставил себя сделать вдох, смягчить тон. – Каждое мгновение, которое ты проводишь прячась, – это мгновение, когда ты позволяешь им побеждать. Позволяешь им определять, кем тебе позволено быть. Разве ты не видишь? Они уже победили, если ты принимаешь их условия.
– Их условия – это выживание против костра, – сухо ответила она.
– Я защищу тебя. Я никогда не позволю причинить тебе вред.
– Ты не можешь этого обещать, Генрих. Ты… недостаточно могущественен, чтобы остановить их.
Вот оно. Истинное признание. И, возможно, когда-то это было правдой, что всего один священник не может остановить коррупцию Церкви здесь, в Бамберге. Но теперь я был другим. Я помнил ощущение идеального божественного света, когда задал слишком много вопросов и падал, падал, падал в правду. В правду, которую она тоже увидит.
– Ты и понятия не имеешь, какой силой я обладаю. – Я чувствовал, как она поднимается во мне сейчас, словно гнев, сотканный из золотого пламени, словно огонь и свет, способные уничтожить все, если я только позволю. Но она тоже носила это в себе. Ей просто нужно было это увидеть.
Я снова потянулся к ней, перехватывая ее руки, теребившие юбку.
– Что, если бы тебе вообще не нужно было, чтобы я тебя защищал?
– Что ты имеешь в виду? – Вопрос прозвучал тихо, но я услышал в нем интерес. Трещину в ее уверенности. Она жаждала этого, желала власти, как бы сильно ни пыталась скрыть это от самой себя.
Хорошо, – промурлыкал голос. – Сейчас. Надави на нее сейчас.
– Что, если бы у тебя была настоящая сила? – мягко произнес я. – Не просто травы и настойки. Настоящая мощь. Достаточная, чтобы защитить себя, защитить женщин, которые приходят к тебе. Достаточная для того, чтобы Фёрнер и ему подобные дрожали от страха.
Она совершенно замерла.
– О чем ты говоришь?
Я и сам до конца не понимал. Слова исходили от того, кого я пытался подавить, от тени, бродившей вокруг моего сердца. Но я знал, что они правдивы.
– Я говорю о том, чтобы забрать свое. То, что тебе причитается после всего, что они у тебя отняли.
– Генрих. – Она высвободила руки и резко встала. Пузырьки звякнули, когда их задела ее юбка. – Ты говоришь так… ты звучишь…
– Как кто? – Я поднялся и шагнул ближе. Она отступила на шаг. – Скажи это, моя голубка.
– Ты звучишь как… кто-то другой.
Ах, значит, она все-таки видела. Теперь я видел это в ее глазах. Она была умна, конечно же, она знала. Но она отрицала это, лгала не только мне, но и самой себе.
Надави сильнее. Она близка. Так близка к пониманию.
Но глядя на ее лицо – разрывающееся между гневом и ужасом – я почувствовал, как отступает спешка. Почувствовал, пусть всего на мгновение, что я снова стал самим собой.
Что я делал? Подталкивал ее к чему-то, чего сам до конца не понимал. Пытался вылепить из нее… что? Чего я вообще от нее хотел?
Всего, – прошептал голос. – Мы хотим всего.
– Прости, – пробормотал я, и сказал это искренне. – Я ненавижу смотреть на то, как ты принижаешь себя. Ты великолепна, Катарина. А ты прячешь все это так, будто этого нужно стыдиться.
– Потому что так оно и есть, – сказала она со вздохом, полным смертельной усталости. – В этом мире мои навыки постыдны. Они опасны. И я пытаюсь выжить достаточно долго, чтобы использовать их там, где они имеют значение.
Она поймет, – успокаивающе произнес голос. – В конце концов. Когда придет время, она увидит, что мы были правы. Что осторожность никого не спасает. Что единственный реальный выбор – это власть или смерть.
– Нет. Выживание означает, что тебе придется вечно жить в страхе. – Я сократил расстояние между нами, и на этот раз она не отступила. Я обнял ее, прижав к своей груди, и мягко поцеловал в макушку. – Ты думаешь, что осторожность спасет тебя, Катарина. Это не так. Единственный вопрос заключается в том, предстанешь ли ты перед ними самой собой, или же вот этим ничтожным существом, в которое ты себя превратила.
Я отвернулся, чтобы оставить ее в темноте, зная, что ей нужно время, что она еще не совсем готова. Но прежде чем уйти…
– Епископ отдал приказ о новой волне арестов. Его вынудили отпустить жену лорда, и жители Бамберга заплатят за это. Будешь ли ты стоять в стороне и наблюдать?
Она ничего не ответила, и я позволил тишине затянуться.
– Есть одна притча, – тихо сказал я. – На которой наша Церковь не любит задерживать внимание. «Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение? Скажешь ли: «вот, мы не знали этого»? А Испытующий сердца разве не знает?» ¹ – Я оглянулся на нее через плечо. – Молчание перед лицом зла – это не нейтралитет, Катарина. Это соучастие. Даже Иаков писал, что вера без дел мертва – что кто разумеет делать добро и не делает, тому грех².
Я оставил ее там в темноте и молился, чтобы она сделала правильный выбор до того, как выбор сделают за нее.
¹ Библия короля Якова, Прит. 24:11-12
² Иак. 4:17
