Текст книги "Одержимый (ЛП)"

Автор книги: Ава Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 28

Катарина

Яблоневый цвет.

Аромат ударил мне в нос первым, сладкий и свежий, как сама весна. Дым рассеялся, и я стояла уже не в горящем соборе, а во фруктовом саду в полном цвету. Мягкая трава служила периной моим босым ногам. Солнечный свет пробивался сквозь ветви, отягощенные розовыми и белыми цветами, а где-то неподалеку по камням журчал ручей.

Генрих стоял передо мной, но не таким, каким я видела его в последний раз. Его сутана исчезла, уступив место простой одежде – такой, какую мог бы носить сын фермера. Такой, какую он мог носить до того, как принял обеты, до того, как война погнала его на юг. До того, как все это началось.

– Где… – начала было я, но он притянул меня к себе, и я напрочь забыла все слова.

Этот поцелуй отличался от всех остальных. Не отчаянный, как в ту ночь у дуба. Не омраченный одержимостью, как после того, как он изменился. Этот был нежным, со вкусом яблок и новых начинаний.

Когда мы отстранились, я увидела его по-настоящему – просто Генриха. Серебро исчезло из его волос, морщины усталости разгладились. Он выглядел так, как мог бы выглядеть в двадцать лет, до того, как тяжесть мира согнула его плечи.

– Это по-настоящему? – прошептала я.

Он провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони – жест настолько знакомый, что в груди защемило.

– Настолько по-настоящему, насколько вообще что-либо может быть. – Он обвел рукой сад вокруг нас. – Этот принадлежал моей семье до войны. – Он замолчал, его взгляд стал пытливым. – Или, возможно, это другой сад, где другая женщина предпочла знание невежеству.

– Мы умерли?

– Всегда так много вопросов, моя Катарина. – Он ухмыльнулся, беря меня за руку и переплетая наши пальцы. – Мы свободны.

– Генрих, мне так жаль. Если бы не я, ничего из этого…

Он покачал головой.

– Пойдем, у меня есть кое-что для тебя.

Он повел меня между деревьями. Ранним утром в саду было тихо – той особой тишиной, которая присуща лишь местам, за которыми ухаживали и которые любили очень долгое время. Трава под моими босыми ногами была влажной и безупречно прохладной. Где-то над нами птица издавала свой короткий, повторяющийся призыв к утреннему свету.

– Куда мы идем?

– Сама увидишь.

Я смотрела на его затылок, на то, как утренний свет играл на линии его челюсти, когда он слегка поворачивался, чтобы проверить, как я. Он был так прекрасен, что мое сердце сжималось, а воздух вокруг него мерцал, пока он не остался единственным, что я видела.

Все вокруг меня было густым и зеленым, воздух был наполнен гулом насекомых и жизнью. Я пробиралась сквозь широкие, тяжелые листья, которые ловили свет и удерживали его. Я не видела, что скрывается за зарослями, но ни одна частичка меня не испытывала страха. У меня был он, и только это имело значение. Словно мое тело и разум вообще никогда не знали концепции страха. Мне было уютно, обо мне заботились, и меня любили. В этом я не сомневалась.

Фруктовый сад впереди становился все гуще. Деревья здесь были старше, их стволы шире, кора грубее и темнее – крупнее любого дерева, что я когда-либо видела. Гул нарастал по мере того, как листья над головой приходили в движение, хотя ветра не было, и я поняла тем бессловесным способом, которым понимаешь вещи во сне, что уже была здесь раньше.

Движимая воспоминанием, до которого не могла дотянуться, я вышла вперед, теперь уже ведя его за собой.

Я побежала, и он побежал со мной. Гул леса превратился в оглушительное жужжание, мое сердце колотилось в груди, но мы не останавливались.

Пока заросли перед нами не расступились, обнажив то, что звало меня, что звало нас обоих.

Дерево перед нами было древним – настолько, что моя жизнь и жизни всех, кого я знала, казались крошечными. Его корни взламывали землю огромными, медленными волнами. Ветви наверху опускались вниз, словно лианы, пока глубоко не врывались в темную почву, разрастаясь, как храм в этом непостижимом месте. Там, где корни встречались с землей, росли маленькие светящиеся цветы невозможных расцветок – цветов, для которых у меня не было названий, цветов, которые существовали только здесь.

Я запрокинула голову, пытаясь разглядеть крону этой колоссальной жизни перед нами. Генрих стоял рядом, его пальцы все еще были сплетены с моими.

Мы долго стояли молча. Ветви двигались в медленном танце, так, как дышит спящее существо. Словно дерево было вовсе не деревом, а божеством, которое однажды решило пустить корни.

И плоды.

Они тяжело свисали с каждой ветки, и мои глаза не могли определить, что это такое. При прямом взгляде они менялись: от кроваво-красного до нежнейшего румяного персикового, а затем до темно-фиолетового цвета неба перед самым наступлением истинной ночи. Это был каждый фрукт и никакой одновременно. От него пахло теплым медом и такой сладостью, что во рту скапливалась слюна от желания.

Затем Генрих заговорил, и голос принадлежал не только ему.

– Ты нашла дорогу назад.

Я повернулась к нему. Он все еще был Генрихом, но его очертания снова обрели то самое свойство, то мерцание, а в глазах полыхало пламя куда более древнее, чем любой из нас.

Я потянулась к нему, обхватив его лицо ладонями.

– Отпусти его.

– Катарина, я не могу…

– Ты говорил, что создан служить мне. – Мой голос был ровным. Эта легкость удивила меня саму. – Ты говорил, что мне нужно лишь приказать тебе. Так вот, я приказываю тебе. Отпусти Генриха и выйди сам. Хватит прятаться внутри него, позволь мне увидеть, кто ты на самом деле.

Последовавшая тишина была абсолютной. Замолкли даже насекомые. Затем он наклонился, потершись носом о мою щеку.

– Я боюсь, Катарина. Я боюсь потерять тебя – потерять вас обоих.

– Не бойся, мой ангел.

Его глаза расширились. Затем Генрих закрыл глаза, а когда снова открыл их, они были только его – темные, теплые и внезапно растерянные – и он сделал резкий вдох, словно человек, вынырнувший с большой глубины. Его колени слегка подогнулись, и я поймала его за руку, поддерживая, а он крепко схватился за меня в ответ.

– Катарина, что…

– Я держу тебя, – пробормотала я. – Я держу тебя.

Позади нас воздух изменился.

Тьма сгустилась, искажая свет вокруг себя. Я почувствовала его прежде, чем увидела – это специфическое давление, это ощущение чего-то необъятного, решившего сделать себя маленьким. Я медленно повернулась.

Он прислонился к стволу дерева, скрестив руки на груди.

Он был прекрасен так, что на него было больно смотреть прямо, так же, как на солнце – не потому, что оно жестоко, а просто потому, что это больше, чем способен вынести глаз. Он был высоким и темноволосым, его кожа излучала то же тепло, что и у Генриха, тепло земли, но более глубокое, более древнее. Его шесть крыльев, сложенные за спиной, состояли из чистого света и двигались с той же медленной, дышащей грацией, что и ветви дерева. Они не были сломаны или оторваны. Они были целыми, совершенными и искажали мир вокруг себя своей колоссальной силой.

Его глаза были красными. И терпеливыми. И очень, очень старыми. Вокруг его головы нимбом сиял раскаленный добела свет, венчая виски, и я чувствовала, как этот свет наблюдает за мной теми же древними глазами.

– Вот и я, моя голубка. – Его голос был низким рокотом далекого грома, звуком первого слова, когда-либо произнесенного во тьме.

Я не могла описать, что почувствовала, глядя на него сейчас. Это не было страхом или благоговением, хотя и жило по соседству с ними. Это было чувство возвращения домой после долгого отсутствия, словно его присутствие всегда существовало внутри меня.

Я выдержала его взгляд.

– Иди сюда.

Он преодолел расстояние между нами без единого звука, и когда остановился передо мной, он был достаточно близко, чтобы я могла почувствовать исходящий от него жар, и я поняла без слов: именно у этого жара учились звезды.

Я осознавала Генриха прямо за своим плечом; его дыхание выровнялось, рука легла мне на поясницу.

Утренняя Звезда посмотрел на него поверх моей головы. Между ними что-то произошло, какие-то переговоры, проведенные совершенно без слов. Затем уголок его рта приподнялся.

– Что ж, – произнес он. – Вот мы и здесь.

Мы.

Да, они оба.

Я потянулась назад к Генриху, направляя его руку на свой живот, в то время как сама подалась вперед к нашему ангелу, притягивая его рот к своему. Меня тут же сдавило между ними, и жар этого, реальность этого пробудили меня от того состояния сна, в котором я находилась. Свет поглотил нас всех, когда его крылья сомкнулись вокруг нас.

Тепло распространилось из-за грудины, растекаясь до кончиков пальцев рук и ног. Оно медленно наполняло меня, перетекая с моей кожи в Генриха, который тихо выдохнул мне в ухо.

– Что это? – спросил Генрих.

– Это, – ответил ангел, – то, из чего ты всегда был соткан.

Да – свет, сила и любовь. Его глубокий красный взгляд был полон такой тоски, но даже сейчас я не знала, смогу ли дать ему то, чего он по-настоящему желал. Но я могла дать ему это.

Ангел наклонился, его губы нашли то мягкое место за моим ухом, и я застонала, когда его зубы впились в плоть.

– На колени, – приказала я.

Он опустился на колени без колебаний, его руки обвили мои бедра.

– Моя го… – Я приложила палец к его губам.

Генрих склонился через мое плечо, глядя вниз на это бесплотное существо, с которым он был очень близко знаком.

– Ты любишь ее – не так, как я, но столь же безраздельно, – произнес Генрих, и в его голосе не было сомнений.

Ангел кивнул, его глаза были полны отчаяния, когда он смотрел снизу вверх на нас обоих.

– И ты любишь меня – не так, как она любит меня, но в некотором смысле, более истово.

Он снова кивнул, глядя только на Генриха. Снова между ними пронеслось что-то, что мне не суждено было узнать или понять. Но любовь не нуждается в полном понимании, лишь в принятии.

Генрих потянулся вперед, тыльная сторона его пальцев скользнула по щеке ангела, и тот отчаянно прильнул к ней.

– Тогда доставь ей удовольствие. – Слова Генриха прозвучали у моего уха одновременно как просьба и молитва.

Ангел целовал изгибы моих бедер, пока руки Генриха поднимались выше, его большие пальцы очерчивали ложбинку под моей грудью. Ангел не был нежным, как Генрих. Руки Генриха были терпеливы, как и он сам. Они отзывались на каждый мой звук и никуда не торопились.

Ангел прикасался ко мне без колебаний, словно не было во мне такой частицы, которую он уже не изучил бы и не назвал своей. В этом не было мягкости, но не было и жестокости. Была лишь абсолютная и полная уверенность того, кто никогда не сомневался в том, что ему рады.

Он закинул мою ногу себе на плечо, и его горящий язык змеей скользнул наружу – длиннее, чем должен был быть. Он ласкал мой клитор с такой силой, что моя спина выгнулась, вжимаясь в Генриха.

– Я держу тебя. – Генрих обвил меня руками, поддерживая. Но его собственный голод больше нельзя было сдерживать. Пока ангел продолжал свое поклонение, рука Генриха скользнула вниз по моему боку. Его плоть была такой же горячей, как у ангела, оставляя огненный след на моей коже. Везде, где они прикасались, вспыхивал тот самый золотой свет, отмечая пути их касаний.

Генрих потянулся вниз, наматывая на пальцы пряди волос нашего ангела, пока тот не застонал, уткнувшись в меня, его раздвоенный язык кружил по моему клитору туда-сюда, пока мои ноги не затряслись. Я толкнулась бедрами навстречу его рту, и руки Генриха поднялись, сжав плоть моих ягодиц, направляя меня на себя. Другая рука Генриха опустилась, раздвигая меня сзади, прежде чем глубоко погрузиться внутрь.

Они быстро нашли общий ритм: Генрих толкался внутри меня, подстраиваясь под пульсацию ангела, пока все мое тело не запылало.

– Наша Катарина. – Голос Генриха был глубоким, ровным. – Свет Небес не сравнится с тем, чтобы видеть тебя такой. – Он толкнулся глубже, его длинные пальцы двигались мучительно медленно в своем исследовании.

– Генрих, еще…

Подо мной усмехнулся ангел.

– Всегда такая похотливая голубка.

Они с Генрихом встретились взглядами – еще один разговор без слов. Затем он переместил мой вес, поднимаясь и приподнимая меня; одна моя рука лежала на плече Генриха, другая – на его.

Генрих вынул пальцы, и мое возбуждение засветилось тем же золотым светом, словно за ним последовала сама моя душа. Но он лишь сместил руку назад, и теперь его пальцы нажали на более тугое кольцо мышц позади моего лона.

Я ахнула, но ангел прижался ко мне, заглушая мой звук поцелуем.

– Ты доверяешь нам, Катарина?

– Всегда доверяла.

Он поцеловал меня снова, и свет вспыхнул, сжигая его одежды. Я взглянула вниз, но меня встретила не плоть, а сияние за гранью моего понимания. И все же то, что должно было быть чистым светом, твердо упиралось мне в живот – копье Небес.

Палец Генриха скользнул в меня, но там, где когда-то могла быть боль, было лишь удовлетворение, словно сам сад запрещал причинять вред. Он потянул, медленно растягивая меня, прежде чем добавить второй.

Я содрогнулась, идеально удерживаемая между ними обоими.

– «Давайте, и дастся вам» ¹, – приказал Генрих, и Светоносный заполнил меня до отказа, давление от него и Генриха вместе взятых росло, пока я не была переполнена². Он застонал, его крылья сомкнулись туже, притягивая нас всех ближе друг к другу.

– Моя голубка, ты мое окно на Небеса, – выдохнул наш ангел, медленно толкаясь бедрами. – «Я изолью на вас благословение до избытка» ³.

Но Генрих остановил его одним лишь взглядом, когда вынул пальцы и прижался ко мне головкой своего члена.

– Ты желаешь этого, Катарина?

Я кивнула, откидываясь назад, чтобы поцеловать его.

– Да, я желаю этого. Я желаю всего.

Он ухмыльнулся.

– Тогда ты получишь все.

Один жесткий, короткий толчок, и он вошел в меня; мои ногти впились в его и ангельскую плоть.

– Мы держим тебя.

Так было всегда. Генрих двигался медленно, заполняя меня дюйм за мучительным дюймом. Моя грудь тяжело вздымалась, и все наши вдохи синхронизировались, пока мы сливались воедино, наши сердца бились как одно. Удерживая меня между собой, они оба начали двигаться, плоть и звездный свет смешивались внутри меня, словно какое-то первозданное слияние.

Я выдыхала их имена, снова и снова – гимн в этом древнем месте, поднимающийся в воздух.

Остался только их жар. Я перестала думать. Думать было больше не о чем. Было только это, только сейчас, только они двое и то место, где они сходились внутри меня.

– Моя голубка. – Ангел издал звук о мою кожу, который отозвался глубоко в моей груди.

– Катарина. – Генрих произнес мое имя один раз, всего один раз, и то, как он это сказал, полностью лишило меня рассудка.

А затем не осталось ничего, кроме экстаза.

Зародившись в груди – то же самое тепло, что я чувствовала раньше, – но на этот раз оно не растекалось медленно. Оно прорвалось сквозь меня, неистовое в месте покоя. Это было крушение башен и расступление моря. Оно было безграничным за пределами понимания, и все же каким-то образом умещалось внутри меня.

Я выгнулась навстречу ему и не смогла бы сказать, к кому из них я тянусь, потому что в этот момент не было никаких различий. Мы не были тремя отдельными сущностями. Мы были одной душой в трех телах, одним светом, рассыпающимся на бесконечное множество цветов.

Сначала оно пришло от нашего ангела, из того места в его сердцевине, которого падение никогда не касалось, которое ничто никогда не могло погасить, как бы долго ни длилась тьма. Оно хлынуло из него в нас, протекая через Генриха рядом со мной; все его тело напряглось, когда его пальцы впились в мягкую плоть моих бедер.

А затем оно пришло и от меня.

Я видела это сквозь закрытые веки, когда мой разум ослепительно вспыхнул от удовольствия, пульсируя и накатывая на них волнами, пока их обожание стекало по моим ногам.

Над нами полыхало дерево, и мы рухнули под ним.

Руки Генриха обвили меня, его голова покоилась на моей груди, пока мои пальцы танцевали по резким линиям его носа.

Наш ангел лежал на спине рядом с нами, его рука очерчивала изгиб моего живота и линии плеч Генриха. Его крылья были сложены под ним, и он смотрел сквозь крону с выражением, которого я не понимала. Но оно было умиротворенным, словно он очень давно не отдыхал, а теперь отдыхает.

Окруженная ими обоими, я кое-что поняла.

Мой ангел любил меня так, как хищник любит свою избранную добычу. С отчаянием, с потребностью, которая была фундаментальна для самого его существования. Он любил те части меня, которые были сложными, острыми и опасными, те части, которые другие люди просили меня прятать. Он ни разу не просил меня стать меньше. Он хотел всего этого – голода, ярости и грубых, необработанных краев – и у его желания не было предела и извинений.

Любовь Генриха была другой. Это было то, что стоит между тобой и холодом, надежное, теплое и абсолютно безусловное. Он верил в мою доброту тогда, когда я сама в нее не верила; он видел очертания того, кем я становлюсь, и тихо оберегал это, ничего не прося, просто оставаясь рядом. Его преданность была самого древнего толка – того, что не требует взаимности.

Между ними я была всем тем, чем всегда была и чем мне никогда не позволяли быть одновременно: желанная за свою дикость, лелеемая за свою мягкость. Охваченная так всецело, что впервые в жизни я не чувствовала необходимости выбирать, какая из них правильная.

Я купалась в их совершенно разных видах преданности, любви. Я могла бы остаться в этом навсегда.

Мой ангел знал это. Возможно, именно поэтому он попросил:

– Останьтесь. – Его голос теперь был тише, лишенный своего громового раската. – Вы оба. Останьтесь здесь со мной. Этот сад – ваш. Он всегда был вашим. Там нет ничего, чего не могло бы дать вам это место.

Я отвела от него взгляд и встретилась глазами с Генрихом. Я увидела это на его лице еще до того, как кто-либо из нас произнес хоть слово; то же самое, что я чувствовала в собственной груди, уверенное и немного печальное.

Это было желание. Желание невыносимого дискомфорта неизвестности. Понимание того, что кем бы мы ни были, для чего бы ни были созданы, это требовало трения реального мира – его трудностей, его уродства и его великолепной неопределенности.

Потому что ты не можешь стать тем, кем тебе суждено быть, в месте, где ничто не может причинить тебе боль.

Генрих понимал это так же хорошо, как и я. Наша любовь расцвела во тьме, поэтому нам не нужен был свет сада. Нам нужны были только мы сами.

– Что думаешь? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Я думаю, ты никогда не была создана для клетки, какой бы прекрасной она ни была.

Я протянула руку и взяла ладонь моего ангела, сплетая ее с ладонью Генриха и своей. Он посмотрел на меня; его красные глаза ничего не выражали, но он не отстранился.

– Ты знаешь, что мы не можем, – пробормотала я.

Он долго молчал. Дерево дышало над нами.

– Да, – произнес он наконец. – Знаю.

– Ты всегда знал.

Его лицо дернулось – не совсем улыбка и не совсем скорбь.

– Я надеялся, возможно, что в этот раз все будет иначе. – Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня прямо; в его взгляде читалась тяжесть множества жизней. – Как и всегда.

Он протянул руку, его пальцы скользнули вниз по моей руке, а затем по руке Генриха.

– Вы оба были созданы для большего, чем это все, чем это место. Вы были созданы для того, чтобы формировать мир по своим желаниям, а не для того, чтобы жить как цветок под стеклянным колпаком, идеальный и сохраненный в вечности. Вы были созданы, чтобы цвести с неумолимой яростью, чтобы вгрызаться и врываться в эту жизнь своими корнями. Вы оба прекрасны, необузданны и несовершенны. Вы заслуживаете всего.

Генрих сел рядом со мной и внимательно посмотрел на него.

– Ты мог бы пойти с нами.

Тишина затянулась настолько, что я подумала, он не ответит.

Затем он рассмеялся. Это был настоящий смех, вырвавшийся у него от удивления – теплый и совсем не похожий на гром. От этого он стал похож на кого-то, кто когда-то был молод.

– Нет, думаю, мы уже видели, чем это закончится, – ответил он. – Но я найду вас. Я всегда нахожу.

Он посмотрел на нас в последний раз, и в его глазах я увидела сад, змея и каждую версию этого момента, что когда-либо случалась, уходящую в прошлое до самой первой.

– Идите же, – выдохнул он. – Идите и будьте великолепны. Вы знаете, что должны сделать.

Мы все поднялись, и он вовлек меня в глубокий поцелуй. Он начал нежно: его губы встретились с моими, мягко лаская меня. Я открылась ему, и его язык захватил каждую частичку меня – заявление прав на нечто большее, чем просто мое тело и душа. Его пальцы обвили мой затылок, скользя между прядями волос и притягивая меня к себе еще крепче, зная, что это прощание. Я открыла глаза и увидела, что он сияет небесным светом, который не суждено было видеть ни одному смертному. Я снова крепко зажмурилась, и глубоко в животе вернулся тот самый страх. Я не была для этого создана.

Затем он отпустил меня и, прежде чем я успела даже перевести дыхание, отвернулся.

Генрих не сдвинулся с места, наблюдая. Его лицо было открытым, как я редко видела; лишенное своего обычного осторожного самообладания, в его выражении читалось нечто изумленное и беззащитное. Наш ангел долго смотрел на него этими древними, горящими глазами, и Генрих ответил на его взгляд, не дрогнув.

Затем он подошел к Генриху, взял его лицо в обе руки и поцеловал с той же пугающей нежностью. Глаза Генриха закрылись. Одна из его рук медленно поднялась и сжала запястье ангела – не отталкивая, просто держась, словно ему нужно было что-то, чтобы привязать себя к земле. Я смотрела, как свет движется под кожей нашего ангела, и смотрела, как Генрих впитывает его, не ломаясь.

Когда они разомкнули объятия, Генрих медленно выдохнул. Он открыл глаза и нашел мой взгляд сквозь небольшое расстояние между нами, и от того, что было на его лице, у меня защемило в груди.

Наш ангел положил руку мне на плечо; его свет померк, когда тени снова окружили его, а в следующее мгновение его кожа изменилась, и он обвился вокруг моей руки. Его чешуя была прохладной и гладкой на моей разгоряченной коже, его вес – знакомым и успокаивающим.

– Пора.

Я потянулась к отягощенным ветвям наверху, и они склонились, пока один идеальный плод не лег мне в ладонь. Я крепко сжала его, отрывая от ветки. Кожица была бархатисто-мягкой, и я без колебаний вонзила зубы в его упругую мякоть.

Плод был приторно-сладким, как и все здесь. Густой сок потек по моему горлу, когда я откусила от него, обволакивая каждый дюйм моего рта своей сахарной эссенцией. Но пока я кусала раз за разом, проступило нечто новое. Нечто резкое. Сначала оно было кислым, как свежий цитрус, а затем перетекло в горечь, подобно цедре того же фрукта. Оно прорезало глубокую, бесконечную мягкость сладости, словно зазубренный нож. Сладость плода – моей здешней жизни – была навсегда испорчена, нотки пепла и терпкости цеплялись за язык. Но я не могла остановиться.

Я вгрызлась в плод, разрывая его пополам голыми руками. Когда он треснул, еще больше сока пролилось на мои руки, и меня тянуло к нему, как пчелу к нектару. Я провела языком по рукам, слизывая дорожки сока. Я проследила эти непреодолимые линии обратно к плоду. Глубокая рана зияла в его сердцевине, переполненная этим непреодолимым нектаром на вкус как мед, пепел и грех. Мой язык ласкал края мягкой плоти, прежде чем погрузиться в теплую сердцевину, направляя все больше и больше сока мне в горло.

– Вот так, – прошипел змей. – Возьми все.

Пока я ела, видения проносились в моем разуме. Все, везде, и каждый, кто когда-либо был или будет, проходили сквозь меня, даже когда я не могла за них ухватиться. Меня подхватило течение знаний, но я не могла остановиться, съедая все больше и больше плода, пока больше не смогла сделать ни укуса, и река всего сущего выбросила меня на свой песчаный берег; я лежала на земле, тяжело дыша.

Мир медленно собирался воедино вокруг меня.

Генрих стоял на коленях рядом со мной. Его рука лежала на моем лице, теплая и уверенная, а глаза скользили по мне; в опущенных уголках его губ застыло беспокойство.

Я заставила себя сесть. Мои руки все еще были липкими от сока, запах – густым и непреодолимым; я взглянула на него – на этого человека, который стоял в свете, не ломаясь, который стал моим фундаментом, позволившим мне стать сильной.

Я протянула ему то, что осталось от плода.

Он посмотрел на него. Затем на меня.

Какое-то мгновение он молчал. Сад дышал вокруг нас, терпеливый.

Затем он взял его из моих рук и откусил; я смотрела, как его глаза закрываются, когда вкус обрушивается на него, на тот миг, когда сладость меняется, на легкую складку между его бровями, когда проступает горечь, а затем на следующий миг, когда что-то в его лице становится очень тихим и очень открытым, когда течение подхватывает и его.

Я держала его за руку, пока река несла его, и не отпускала, когда она увлекла нас обоих прочь.

¹ Давайте, и дастся вам (Евангелие от Луки, 6:38)

² …будут переполнены (Притчи, 3:10)

³ Я изолью на вас благословение до избытка (Книга пророка Малахии, 3:10)