Текст книги "Одержимый (ЛП)"

Автор книги: Ава Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Ава Торн
Одержимый

Предупреждение о содержании

Эта книга содержит материалы, которые некоторые читатели могут счесть тревожными или неприятными. Пожалуйста, читайте на своё усмотрение.

– Откровенный сексуальный контент

– Дубкон / сомнительное согласие

– Кровавые игры

– Элементы хоррора / описания обгоревших человеческих тел

– Смерть в огне

– Кошмары

– ПТСР

– Попытка сексуального насилия над главной героиней – не со стороны главного героя, сцена прерывается

– Упоминание подразумеваемого сексуального насилия над несовершеннолетней со стороны супруга

– Использование трав как абортивных средств для прерывания беременности

– Пытки

– Токсичная динамика отношений / одержимость

– Смерть животного на ферме

– Ненадлежащее использование католической религиозной лексики и артефактов

– Неправомерное поведение со стороны религиозных властей

Примечание автора

Действие этой книги происходит во времена Бамбергских процессов над ведьмами – одних из крупнейших известных судебных процессов над ведьмами в период Нового времени. Считается, что в 1626–1632 годах было казнено более 900 человек.¹

При работе над этой книгой я уделила, возможно, даже слишком много внимания сохранению исторической достоверности эпохи, включая некоторые имена реальных участников этих процессов. Однако книга не претендует на точное изображение исторических событий. Это альтернативная история. Пожалуйста, не воспринимайте её как источник достоверных фактов.

Католической церкви – спасибо за травмы, но надо признать: вы сделали это с потрясающей символикой и безупречным стилем.

Пролог

Катарина

Злые, узловатые пальцы сжимали мое лицо, пока я смотрела, как горит мать. Огонь только-только лизнул подол ее платья, но лицо уже исказилось от страха. Пот прилепил золотистые волосы ко лбу и пропитал тонкую ткань сорочки, пока она билась в путах.

Я хотела закрыть глаза, но даже когда я это сделала, свет пламени продолжал алеть сквозь веки. Ничто не могло заглушить крики.

Крики толпы.

Ее крики.

Ведьма. Ведьма. Ведьма.

Толпа скандировала в один голос, одним ртом, с бездонной жаждой страданий. Я порывалась броситься к ней, но эти ужасные руки крепко держали меня. Я приросла к булыжникам так же надежно, как она была привязана к столбу.

Я закричала, и мой голос влился в жуткий хор на городской площади Бамберга, но тут мне в рот засунули палец, заставив подавиться криком. Языки пламени ползли по ее ногам, и издали это казалось почти нежным. Сначала почернела сорочка, и я увидела тот миг, когда огонь добрался до плоти. Кожа пошла волдырями и лопнула, слезая, словно кожура перезревшего на солнце фрукта. Жир под ней начал плавиться, стекая желтыми ручейками, которые шипели и плевались, встречаясь с голодным пламенем.

Вонь ударила мне в нос вместе с дымом. Дым – я молилась, чтобы дыма было больше, чтобы он задушил ее, чтобы избавил от боли. Я молилась о ее смерти, чтобы все это наконец закончилось.

Ты молилась об этом. Это твоя вина.

Огонь добрался до ее живота, и что-то внутри разорвалось. Я услышала это – мокрый, омерзительный звук за ревом пламени. Теперь ее сорочка сгорела дотла, белый блеск ребер проступал сквозь обугленные мышцы, раскрываясь, словно цветок, распускающийся в адском пламени.

Она посмотрела на меня.

Сквозь дым, мерцающий жар и агонию, которая, должно быть, не поддавалась осмыслению, она нашла мое лицо в толпе и посмотрела на меня. Ее губы шевельнулись, складываясь в слова, которые огонь проглотил прежде, чем они успели достичь моих ушей.

Хватка на моих руках усилилась, и это были уже не руки, а веревки. Я больше не была в толпе, я была привязана к тому же столбу, пока они выносили мне приговор.

Ведьма. Ведьма. Ведьма.

Пламя поползло вверх по стопам моих ног, словно плотоядный плющ. Скандирование поднималось вместе с дымом, и я чувствовала на ветру вкус имени моей матери – Анна Мюллер, акушерка, целительница, осужденная как ведьма. Огонь добрался до моих колен, и я попыталась закричать, но горло наполнилось пеплом. Оно всегда наполнялось пеплом. Я посмотрела вниз и увидела, как моя собственная плоть чернеет и обугливается. Боль не поддавалась описанию; она воплощала в себе все те ужасы, что они сулили мне с тех пор, как забрали ее.

Десять лет я проглатывала ее смерть, и все же она всплывала в моих снах, покрывая язык воспоминаниями о том летнем утре, когда мне было тринадцать и я узнала, что любовь может сжигать дотла.

И все это было по моей вине.

Глава 1

Катарина

Бамберг, Германия, 1629 год от Рождества Христова

Я проснулась, задыхаясь, в предрассветной тьме своей тесной холодной каморки, моя сорочка насквозь промокла от пота, пахнущего гарью. Каменные стены монастыря давили на меня – осязаемые и реальные, – но я все еще чувствовала призрачный жар, лижущий мои ноги. Руки дрожали, когда я прижала их к лицу, ощупывая кожу, не сползает ли она, словно пергамент в огне.

– Всего лишь сон, – прошептала я в ладони слова молитвы, которую повторяла бессчетное количество раз. – Просто дурной сон.

Но в Бамберге сны имели власть. Сны могли стать уликой. Сны могли затянуть веревку на твоих запястьях и сложить костер под твоими ногами.

На колокольне пробило пять раз, звук раскатился над спящим городом. Скоро люди проснутся. Здешние сестры уже несколько часов были на ногах, пекли хлеб и хлопотали на кухне.

Я поднялась с узкой кровати, босыми ногами бесшумно ступая по холодному каменному полу. Я научилась скользить по этим коридорам, словно тень, сливаться с углами, опускать глаза, казаться маленькой и незаметной. Детей не должно быть видно и слышно, говорила матушка Агнес, особенно тех, чье само существование напоминает городу о его праведной жестокости.

Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам. Выживи.

Слова матери эхом отдавались в моей голове, как это часто бывало. Они были мне привычнее, чем ежедневные псалмы, которые мы твердили во время мессы. Ее больше не было, но я все еще чувствовала ее направляющую руку, пробираясь сквозь раннюю утреннюю мглу – всего лишь тень в мире, который предаст огню все, что излучает свет.

Мое платье висело на крючке у двери, грубая шерсть все еще слегка пахла вчерашним дождем. Я натянула его через голову, стараясь не порвать швы, которые и так расходились после моей последней починки. Мне оно досталось от кого-то из паломников, оставленное в покоях для мирян, и по правде говоря, сидело на мне не слишком ладно. Но у меня не было денег на новое, к тому же крашеная в красный шерсть пришлась мне по душе – маленькая роскошь, какой у меня никогда прежде не было. Я зашнуровала его спереди и заправила под вырез вставку, чтобы хоть как-то согреться в это зябкое апрельское утро.

Я выскользнула из своей каморки, по памяти пробираясь по темным коридорам. Десять лет я прожила в этих стенах, и камни уже знали мои шаги, отшлифованные на дорожках, по которым я ходила, выполняя свои ежедневные обязанности.

Сперва я направилась на небольшое поле за нашим каменным зданием. Оттуда уже доносилось недовольное мычание Лайбхен, единственной дойной коровы монастыря.

– Да, да, я здесь, – сказала я, поглаживая ее по боку и подставляя жестяное ведро.

В каком-то смысле Лайбхен была моим старейшим другом. Она носила своего первого теленка, когда я прибыла в монастырь в тринадцать лет, новоиспеченная сирота, от которой все еще несло дымом материнского костра. Сестры не знали, что со мной делать. Я была слишком взрослой, чтобы меня воспитывать, слишком юной, чтобы принести обеты, и несла в самой своей крови скверну колдовства. Поэтому мне поручили работу, за которую никто другой браться не хотел: чистить стойла, таскать воду и доить Лайбхен дважды в сутки, изо дня в день, так что моя спина сгорбилась и начала болеть еще до того, как я перестала расти.

– Ты спасла меня, знаешь ли, – пробормотала я ей, пока мои руки вошли в привычный ритм. – Хоть поначалу чуть не убила.

Она тихонько замычала. Через три месяца после того, как я начала ее доить, пришла коровья оспа – гнойники покрыли мои руки, из-за лихорадки я несколько дней бредила. Матушка Агнес ухаживала за мной с обычной мрачной отрешенностью, бормоча, что, возможно, Господь все-таки решил забрать дочь ведьмы. Но я выжила, покрытая шрамами, но окрепшая.

Затем, две зимы спустя, по Бамбергу прокатилась черная оспа, подобно самому гневу Господнему. Она забирала и молодых, и старых без разбора – всех, кроме меня. Я ходила среди умирающих, приносила воду и обрабатывала раны, когда священники боялись войти в монастырский лазарет, а монахини умирали одна за другой. Ни одна пустула не тронула мою кожу.

– Вот тогда-то и поползли слухи, – сказала я Лайбхен, которая вильнула хвостом – как мне хотелось верить, в знак сочувствия. – Дочь ведьмы, которую не берет болезнь. Даже сестра Маргарета стала смотреть на меня по-другому. Сестра Маргарета, которая научила меня ухаживать за больными, чьи руки были покрыты такими же шрамами, как и мои.

Молоко со звоном ударялось о стенки ведра, издавая уютный, знакомый звук. Лайбхен была уже старой, старше, чем полагалось любой дойной корове. Не меньше двенадцати лет, тогда как большинство отправляли на бойню после восьми-девяти. Ее молоко стало жидким, и с каждым сезоном его становилось все меньше. На прошлой неделе я случайно услышала, как матушка Агнес обсуждает ее участь с мясником.

– Но ты все еще здесь, не так ли, старая подруга? – я погладила ее по боку, чувствуя выпирающие кости под шкурой. – Все еще достаточно полезна, чтобы избежать ножа. Хотя и едва-едва.

Она повернула свою большую голову и посмотрела на меня, и в ее терпеливых карих глазах я увидела свое собственное будущее. Как быстро мир избавляется от женщин, переживших свою полезность.

Помогай тем, кто не может помочь себе сам.

Я наклонилась и угостила ее пригоршней овса с пажитником, который приготовила специально для нее.

– Мы будем держаться, правда? – прошептала я, прижавшись лбом к ее теплому боку. – Ты будешь давать молоко, даже если это будет всего лишь струйка. А я буду продолжать исцелять – дело, которое оставила мне мать. Мы выживем.

Ведро было наполнено лишь наполовину, когда молоко у нее иссякло. Раньше оно наполнялось до краев, и иногда требовалось второе. Но я все равно с благодарностью похлопала ее по шее.

– Каждая капля – это бунт, – сказала я ей. – Каждый день, что ты живешь, перестав приносить пользу, – это маленькая победа над миром, который измеряет нашу ценность тем, что мы можем дать: молоком, детьми… молчанием.

Я отнесла ведро в монастырь и оставила его на кухне, где в муке и поту трудились многие сестры. Одна из них без церемоний схватила ведро и принялась готовить молоко для сыра. Я выскользнула из кухни, так же бесшумно. Навстречу своему следующему поручению.

Калитка монастырского сада скрипнула на древних петлях – единственная брешь в каменных стенах, отделявших его от крытых галерей. С рассветом передо мной раскинулись растения: ряды трав и ранних овощей, за которыми я ухаживала и которые превратились в сад, достаточно плодородный, чтобы прокормить монастырь. При моем появлении поднялся ветер, и все цветы словно повернулись ко мне, окутывая привычным и утешительным ароматом.

Здесь тяжесть в груди отпускала. Почва под ногами была темной и тучной, и я знала каждый ее дюйм. Знала, где земля хорошо впитывает воду, а где задерживает влагу, где слишком рьяно разрастается мята и где ее нужно подрезать каждую весну. Это было единственное место в Бамберге, где за мной никто не наблюдал. Растениям было безразлично, чья кровь течет в моих жилах. Им было важно лишь то, чтобы я поливала их, пропалывала, разговаривала с ними ранним утром, когда все еще спали, как учила меня мать.

Говори с ними. Растения слушают, и то, что они слышат, они рассказывают пчелам. То, что знают пчелы, они передают ветру, а ветер разносит секреты всем, кто умеет слушать. Так мы молимся земле, которую Господь Бог создал для нас.

Сегодня пчелы проснулись рано. Две опустились на тыльную сторону моей ладони; их крошечные лапки перебирали по шрамам на моей руке, пока они кружились в тандеме.

– Доброе утро, есть для меня сегодня новости? – спросила я, подняв руку к лицу.

Они продолжили кружить, а затем в унисон взмыли в воздух и улетели. Но прежде чем вернуться в свой дом, они задержались на лепестках пурпурных цветов, которые росли узелками вдоль высоких стеблей, спрятанных в тени. Значит, новости на сегодня были…

Ибо в этом саду росли и другие растения, те, что прятались в тени между дозволенными травами, укрывшись за шалфеем и розмарином, где их могли заметить лишь знающие глаза.

Пурпурные цветы болотной мяты стелились вдоль северной стены, достаточно безобидные для тех, кто не знал их предназначения, и кто, возможно, даже принимал их за лаванду. У колодца буйно разрослась пижма, ее желтые пуговки ярко светились даже в полутьме. Синий стеблелист прятался под яблонями, а рута пышно разрослась в углу, куда почти никто не заходил. Я их не сажала. Они были здесь, когда я только начала свою тихую работу, словно сам сад знал, в чем нуждаются женщины Бамберга, и позаботился об этом.

Однажды, три лета назад, сестра Маргарета застала меня здесь, когда я собирала руту в предрассветные часы перед заутреней. Я замерла, уверенная, что она поднимет тревогу, что потащит меня к самому Епископу ведьм. Вместо этого она опустилась рядом со мной на влажную землю и показала, как собирать листья, не повреждая способность растения к восстановлению.

– Божье творение служит многим целям, – тихо сказала она, ее огрубевшие руки нежно касались стеблей. – И лишь о немногих из них написано в травниках, одобренных священниками.

Больше она никогда об этом не заговаривала, но иногда я находила в садовом сарае связки свежих сушеных трав – растений, которые я не собирала сама, – перевязанные особым узлом. Возможно, они предназначались для священников, чтобы те окропляли их святой водой, но я так не думала. Тайна, которую мы с сестрой Маргаретой негласно хранили уже почти десять лет.

Туман поднимался от земли, словно ладан, с каждым моим шагом, когда я направлялась в дальний угол, где гуще всего росла рута, ведомая призраком руки моей матери… и знаниями, которые она оставила мне перед смертью.

– Доброе утро, бабушка-рута, – прошептала я, ласково касаясь серебристых листьев. – Сегодня мне нужна твоя горькая мудрость. Пришла девушка за помощью. Отец устроил ее брак с мужчиной, который уже похоронил двух жен в родах. Ей едва минуло пятнадцать весен, и ее ежемесячная кровь только-только начала свой ритм. Кажется, он питает слабость к девушкам слишком юным.

Растение словно задрожало в неподвижном воздухе, отражая холодок, пробежавший по моей спине. Я приняла это за разрешение и осторожно срезала три стебля, прошептав слова благодарности.

– Скажите рою, что я не желаю зла, – пробормотала я в сторону ульев, где монастырские пчелы все еще просыпались. – Скажите им, что я беру лишь то, что необходимо, и только для того, чтобы сохранить жизнь, а не оборвать ее.

Я подождала, и из ближайшего улья вылетела одна пчела. Облетев меня один раз, она опустилась на мою руку, ее крошечные лапки защекотали кожу. Я замерла, пока она прогуливалась по линиям моей ладони. Это была единственная истинная исповедь, которую я все еще совершала.

Какую бы судьбу ни сулила мне пчела, она ее не открыла, а полетела обратно к своим сестрам, и я знала, что мое послание будет передано через сны колонии.

Небо на востоке посветлело, окрашивая серые облака, которые, казалось, никогда не покидали Бамберг. Город просыпался, а вместе с ним и неутолимый аппетит суда Епископа ведьм. Вчера они забрали жену пекаря, обвинив ее в том, что она прокляла хлеб своего соседа, и он не удался. На прошлой неделе – мать восьмерых детей, жившую у речных ворот. За неделю до этого – трех сестер, имевших несчастье остаться незамужними после тридцати. В Бамберге одного обвинения было достаточно для смертного приговора, и костры никогда не оставались надолго неподожженными.

В эти голодные времена дети стали ценностью. Война забрала мужчин, голод – слабых, а чума – всех, кто имел глупость верить, что Господь явит милосердие. Возможно, поэтому мне позволили жить после того, как сгорела моя мать – ребенок, любой ребенок, стоил больше, чем месть. Особенно тот, которого можно заставить работать.

Иногда я задавалась вопросом, что случилось бы, если бы этот город узнал всю правду о том, чем я занимаюсь в эти предрассветные часы: что я могу почувствовать вкус перемены погоды в меде из наших ульев, что иногда, прикоснувшись к животу женщины, я могу ощутить, выживет ли шевелящийся ребенок или погибнет. Что я могу сделать так, чтобы он погиб.

Моя мать сгорела за меньшее.

По мере того, как я взрослела, то, что начиналось как шепот, с каждым месяцем разгоралось все ярче – внутри меня бушевало пламя, гнев за каждую отобранную женщину, за каждого ребенка, оставшегося без семьи. Но дело было не только в судах. Дело было в каждой девочке, выданной замуж слишком рано, которую так и не научили понимать, как устроено ее собственное тело, которую так и не научили читать, чтобы она могла узнать больше. Чтобы она могла сбросить поводок, надетый на нее при рождении. Рожденная служить мужским целям и ни для чего больше.

В свете ранней зари я чувствовала, как внутри меня разгорается пламя, клянусь, я чувствовала, как оно лижет кончики моих пальцев.

Держись в тени.

Я медленно выдохнула, когда огонь пригрозил поглотить ту самую тьму, в которой я пряталась, и затолкнула его глубоко в живот. Выживи. Ее последний наказ мне. Я почувствовала вкус пепла и поняла, что должна оставаться незаметной, должна любой ценой сдержать этот огонь, чтобы он не поглотил меня.

Калитка в сад снова скрипнула, и я напряглась, но тут же узнала шаркающую походку сестры Маргареты. Она направилась к травам, собирая пиретрум своими скрюченными от артрита руками.

– Девчонка Вельзеров трется у колодезного домика, – произнесла она, не глядя на меня. Этот танец мы исполняли уже много раз.

Я кивнула, хотя она не смотрела. Она отшаркала прочь, оставив меня наедине с моим горьким урожаем и разгорающимся светом, прогоняющим таких теней, как я. Где-то в городе пропел петух, и я услышала стук первых тележных колес по булыжной мостовой. Времени было в обрез, скоро хватятся девчонки.

Я собрала травы и направилась обратно, уже смешивая в уме пропорции, уже подбирая слова, чтобы утешить испуганную девочку. Это было мое наследство – истинное наследие моей матери. Не ночные кошмары об огне, а знание того, как разжечь надежду в отчаявшихся сердцах и как сохранить жизнь в городе, преданном смерти.

Они отняли у меня мать, но не отняли то, чему она меня научила. И я не позволю им отнять и мою цель.

Даже сейчас я не знала, что хуже – костры, которые грозили мне на каждом шагу, или тени вины, которые мало-помалу съедали мое сердце.

Глава 2

Катарина

Дверь колодезного домика была слегка приоткрыта. Я накинула на голову и лицо вуаль, прежде чем скользнуть внутрь и увидеть девчонку Вельзеров, вжавшуюся в угол, словно раненое животное, ее худые плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Ей едва исполнилось пятнадцать, ее светлые косы выдавали в ней выходца из купеческой семьи. Семьи, у которой, несмотря на войну, все еще водились монеты на ленты.

– Грета? – я старалась говорить тихо и мягко, тем самым тоном, которому научилась у сестры Маргареты в лазарете. Таким же тоном успокаивают напуганную лошадь. Этим же тоном я пользовалась, когда мне нужно было затаиться.

Она вздрогнула, услышав свое имя, ее глаза расширились от ужаса.

– Вы – она. Та самая…

Она не решалась произнести это слово, словно оно само по себе могло навлечь на нас викария и его шергенов. Она не произнесла этого, но страх перед ведьмой не остановил ее.

– Тебе нужна моя помощь.

– Я не знала, куда еще… – Ее голос сорвался. – Мой отец убьет меня, если узнает об этом. Но если я этого не сделаю… Я не хочу умереть, рожая ребенка господина Брауна, как его предыдущие жены.

Я медленно подошла ближе, ставя свою корзинку с травами на грубый деревянный стол.

– Сколько времени прошло с твоей последней ежемесячной крови?

– Два месяца. – Она обхватила себя руками за живот. – Может, три. Я не уверена, они никогда не приходили в срок. – Ее взгляд метнулся к двери, затем обратно ко мне. – Говорят, вы переняли темные искусства у самого дьявола, прямо как ваша мать.

– И все же ты пришла.

У нее вырвался смешок, слишком горький для ее возраста.

– Дьявол кажется добрее, чем господин Браун.

Я принялась готовить смесь, растирая травы в небольшой ступке. Резкий запах болотной мяты наполнил комнату, сменившись более землистыми нотками синего стеблелиста. Грета следила за моими руками. В ее взгляде очарование боролось с отвращением.

– Моя мать не была ведьмой, – тихо произнесла я, не отрываясь от работы. – Она была акушеркой, которая знала, какие травы могут помочь женщинам, когда больше ничто не в силах. Эти знания ее и убили. Это и…

Я покачала головой. У меня была работа.

– Все говорят, что она прокляла сестру Епископа во время родов, – прошептала Грета. – Поэтому ребенок родился уродливым.

Я тоже слышала эту историю, с дюжину ее версий. В одних моя мать съела младенца. В других – совокупилась с самим дьяволом прямо в родильной комнате. Правда была проще и печальнее: сестре Епископа было сорок три года, ее тело было изношено восемью предыдущими родами. Ребенок лежал неправильно, он был мертв еще в утробе. Моя мать спасла женщине жизнь во время родов, и это жестокое милосердие извратили, превратив в доказательство колдовства.

– Младенцы умирают, – ответила я, добавляя к травам горячую воду. – Женщины умирают. Это случается в самых богатых домах с лучшими лекарями так же часто, как и в лачугах, где из помощниц – лишь перепуганные девчонки. Но когда пациентку теряет акушерка, ее клеймят ведьмой. А когда лекарь – это божья воля.

Смесь настаивалась, испуская горький пар.

– Тогда почему вы прячете лицо? – спросила она.

Я ничего не ответила. Вместо этого я перелила настойку в выщербленную кружку и протянула ей.

Руки Греты дрогнули, когда она потянулась за чашкой, но тут же отдернула их.

– Будет больно? – спросила она.

– Да, – честно ответила я. – Твое лоно будет сводить судорогой, и оно будет кровоточить. Тебе нужно будет оставаться в безопасном месте день и ночь.

– А что если… – Она с трудом сглотнула. – Что если Бог накажет меня? Что если это обречет меня на проклятие?

Я подумала обо всех женщинах, приходивших на это место встречи до нее, крадущихся сквозь тени с теми же страхами, с тем же отчаянием. Благородные дамы, пившие мои отвары из золотых кубков. Крестьянские девушки, расплачивавшиеся яйцами, когда у них не было монет. Однажды даже монахиня – юная сестра Берта, – рыдавшая во время своей исповеди о минутной слабости со странствующим торговцем.

Я старалась не думать о том, как часто задавалась тем же вопросом.

– Я не священник, но если Бог наказывает женщин за то, что они выживают, значит, это не тот Бог, которому, как утверждают священники, они служат, – сказала я, пододвигая к ней кружку. – И если обращение ко мне за помощью обрекает тебя на проклятие, что ж, в аду у тебя будет отличная компания. Половина женщин в Бамберге стучалась в мою дверь.

Она взяла кружку дрожащими пальцами, но затем замешкалась.

– А вы не боитесь? Каждую женщину, которую они сжигают, сначала допрашивают.

По правде говоря, я ждала этого каждый день. Всякий раз, когда мимо маршировала стража Епископа ведьм, всякий раз, когда я слышала крики из Друденхауса, я задавалась вопросом: не сегодня ли кто-нибудь сложит два и два, не вспомнит ли о той маленькой девочке, которую заставили смотреть, как горит ее мать. О том, как ее заперли в монастыре, чтобы она горбатилась и влачила жалкое полусуществование. О том, что колодезный домик, где можно найти тайные снадобья, находится всего в двух шагах…

– Моя мать держала язык за зубами на протяжении трех дней допросов. Она не назвала ни единой женщины, которой помогла. Ни разу не подтвердила ни единого обвинения. Вот истинная причина, почему они сожгли ее – не за колдовство, а за молчание.

Грета выпила настойку в три быстрых глотка, морщась от горечи. Я протянула ей крошечный пузырек с гвоздичным маслом от боли, которая скоро придет, и тряпичный сверток с чистыми лоскутами.

– Когда начнется, не сопротивляйся, – наставляла я ее. – Позволь своему телу делать то, что ему необходимо.

Она снова начала всхлипывать, и, несмотря на свои сомнения, я прижала ее к груди. Она была такой крошечной, совсем еще ребенком. Я обняла ее крепче, пока в моем сердце разгорался гнев оттого, что именно ей приходится расплачиваться за действия таких ужасных мужчин, как господин Браун. Мои пальцы впились в ее сорочку, я начала дрожать, а воздух наполнился слабым запахом дыма.

– А что… в… следующий… раз? – попыталась проговорить она сквозь икающие рыдания. Да, в следующий раз. В конце концов, это был ее муж.

– Твоя мать учила тебя, как работает твоя фертильность? – спросила я. Она покачала головой, уткнувшись мне в грудь. Я вздохнула. Конечно же нет. И это не обязательно вина ее матери – возможно, та и сама не знала. Я объяснила девочке про ежемесячный цикл, в какие дни ей следует воздерживаться, чтобы предотвратить беременность.

– Он… он никогда не оставляет меня в покое. Он не остановится просто потому что… – Она снова зарыдала мне в грудь. Я на мгновение прикрыла глаза, беря себя в руки, затем мягко отстранила ее и потянулась к своей корзинке с травами.

– Есть и другой способ, – пробормотала я, доставая небольшую бутылочку с настойкой, которую приготовила несколько недель назад, хотя и надеялась, что никогда ею не воспользуюсь. – В основном корень валерианы. С каплей мака.

Глаза Греты округлились.

– Чтобы убить его?

– Нет. – Я вложила пузырек в ее руки. – Чтобы заставить его спать. Крепко. В те ночи, когда ты наиболее плодовита, или когда тебе просто нужен покой.

Она уставилась на янтарную жидкость.

– Сколько?

– Три капли в его вечерний эль. Не больше. – Я схватила ее за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза. – Слушай меня внимательно, Грета. От трех капель он будет спать как убитый до самого утра. От пяти капель проспит целый день. Десять капель… – Я замолчала. – Десять капель, и он может не проснуться вовсе. Грань между сном и смертью тоньше, чем ты думаешь.

– А кто-нибудь узнает? Если я…

– Стой. – Я прижала палец к ее губам. – Даже не думай об этом. Не потому, что он этого не заслуживает – видит Бог, он заслуживает. А потому, что за это сожгут тебя. Молодая жена, ее престарелый муж мертв? Они назовут тебя ведьмой еще до того, как остынет его тело.

Я подумывала о том, чтобы выхватить бутылочку обратно. Она была слишком юной, безрассудной и страдающей. Пузырек блеснул в ее ладони – искра, способная разжечь что угодно.

Она кивнула, сжимая пузырек, как спасательный трос.

– Три капли.

Мои плечи опустились.

– И только по необходимости. Организм вырабатывает привыкание – если использовать слишком часто, оно перестанет действовать. Побереги его для тех случаев, когда оно понадобится тебе больше всего.

– Почему вы так мне помогаете? – прошептала она.

– Это предотвращение, – твердо сказала я. – Моя мать часто говорила, что целительство – это не только лечение болезней, это предотвращение страданий. Твои страдания тоже имеют значение, Грета. Твое тело – не его собственность, что бы ни говорил закон.

– Моя бабушка рассказывала мне, что ведьмы крадут мужскую силу. Делают их неспособными исполнять свой супружеский долг.

Я почти улыбнулась.

– Это не ведьмы. Это мудрые женщины, которые знают, какие травы вызывают временные… трудности. Мята, если использовать ее в избытке. Корень солодки. Даже слишком большое количество эля способно на это, хотя мужчины никогда не винят выпивку.

– А вы могли бы…

– Это сложнее скрыть. Мужчина, который ни на что не способен, начинает задавать вопросы, начинает искать виноватых. Мужчина, который крепко засыпает после вечернего эля? Это не вызывает никаких подозрений. – Я мягко коснулась ее щеки. – Тщательно выбирай свои битвы. Сначала выживи, потом сражайся. Держись в тени.

Она кивнула, пряча припасы в корзинку под слоем свежего хлеба – ее алиби для этой ранней утренней вылазки. У двери она задержалась.

– Однажды моя мать рассказывала мне, что ваша мать помогла появиться на свет половине детей в Бамберге – что у нее были нежные руки и она знала песни, чтобы облегчить боль. – Она встретилась со мной взглядом. – Женщины на рынке шепчутся о вас. Говорят, что вы прокляты, что сгорите, как и ваша мать. Но… – Она сделала успокаивающий вдох. – Я думаю, вы самое близкое к ангелу из того, что есть в этом городе.

Я едва не улыбнулась.

– Ангелы не учат молодых женщин подпаивать своих мужей зельями.

– Нет, – согласилась она. – Наверное, нет. И именно поэтому вы нужны нам больше, чем ангелы.

После ее ухода по задней тропинке через фруктовый сад, я вычистила свои инструменты и сожгла остатки трав. Никаких улик. Никогда никаких улик. Именно так я и выживала все это время – благодаря этому и тому факту, что страх перед родами все еще перевешивал страх перед колдовством в отчаянной арифметике женских жизней.

Снаружи пробили часы, низко и торжественно. Отец Генрих, наверное, уже гадает, куда я запропастилась. Я разгладила юбку. Мое сердце начало биться чаще при мысли о затаенном веселье в его глазах, когда я тайком проскользну внутрь с опозданием. Я уже расплывалась в улыбке, представляя себе эту картину.

Но я мысленно вернулась к словам девочки. Если я не ангел, не делает ли это меня дьяволом?