Текст книги "Металл дьявола"

Автор книги: Аугусто Сеспедес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Одиннадцать часов вечера. Снаружи слышатся голоса. Это прошли пограничники. Раздаются звуки клаксонов. Вдруг солдаты входят в зал, но тут же покидают его, громко переговариваясь. Омонте вспомнил – это было тысячу лет назад, – как он застрял на почтовой станции Сан-Хосе-де-Оруро и вынужден был ночевать с чужими людьми в душном помещении, заставленном корзинами с кокой, мешками с овсом, конской упряжью. Тогда, как и теперь, всюду сновал народ, не обращая на него никакого внимания, а в соседней комнате горланили погонщики мулов. И дети ревели так же, как этот белобрысый младенец, что сидит на коленях у женщины в меховом пальто.

Чем он так прогневал судьбу? Что теперь с его акциями, с его дворцом, с его замком? Может быть, в нем устроили казармы? Или разбомбили? Машина потеряна в дороге. Британское правительство задерживает золото. Что делается в Малайе? А вдруг бомбы разрушили плавильни «Вильямс Харвей»?

Кто-то надсадно кашляет. Снаружи слышны крики и рев мотора. Донья Антония опит. Уже много лет он не видел ее спящей рядом с собой.

– Посол Боливии! Сеньор посол Боливии.

Светает. Входит секретарь с помятым лицом и будит Омонте, который спит, прислонившись к стене.

Есть приказ пропустить его превосходительство дона Омонте. Сеньора Омонте тоже встает. Секретарь берет чемоданы.

Они идут первыми. Поблескивает река. На ней покачиваются маленькие лодчонки. Кордон из солдат и пограничников расступается, чтобы пропустить двух помятых, растрепанных стариков и секретаря. В Ируне они не задерживаются и на машине следуют до Сан-Себастьяна. Их встречает мажордом. Сеньор Омонте готов надавать ему пощечин за то, что тот не проявил расторопности и не выехал им навстречу к границе. Потом он ложится отдыхать, но в два часа встает и велит соединить его с Мадридом. Нацисты уже в пригородах Парижа, а английские войска бегут к берегам Бретани.

Омонте смотрит на залив. По лазурному морю катятся волны с белыми гребнями и умирают, бросаясь на скалы. Весенний соленый воздух, пахнущий рыбой, резко бьет в ноздри. Внизу он видит поросшую травой дорогу, сбегающую между двумя каменными стенами к берегу. Прямо напротив – зеленый остров Санта-Клара с белыми домиками.

Завтрак и ласковый ветер рассеивают мрачные воспоминания о прошлой ночи.

– Ваше превосходительство, Мадрид на проводе.

Через четверть часа он возвращается на террасу. В шезлонге сидит его жена и смотрит на море, на город, на островки, на зеленые холмы с белыми домиками.

– Что теперь будем делать?

– Ничего, – отвечает Омонте.

– Я имела в виду, останемся ли мы здесь?

– Нет. У меня много дел. Мои помощники сообщают, что Лондон просит меня поехать в Соединенные Штаты. Теперь боливийское олово будет стоить дороже, чем в минувшую войну.

XVII

Убийство, замышленное в Нью-Йорке

Кровавый ручей бежал по земле, питаемый кровью индейцев, и орошал берега.

Серый утренний свет разливается по голым горам, выхватывая из долин и расселин цинковые и соломенные крыши, лесные вырубки и проторенные тропы. На рудниках – никаких признаков жизни.

В чреве гор потухли карбидные звезды. Остановились вагонетки в галереях. На стальных тросах зависли клети. Погасли светофоры: стоят поезда во всех двадцати пяти горизонтах – их не о чем предупреждать. Молчит диспетчерская служба: вся дистанция длиной в сто шестьдесят километров погружена в темноту.

На дневной поверхности не слышно шума электростанции. Молчат турбины. Молчат дизеля. Бессильно повисли сотни приводных ремней в цехах обогатительной фабрики. Умолкли грохоты, движки рудничных насосов, сортировальные столы, решета, мельницы с коническими валками, сортировочные машины и центрифуги. Вагончики и подъемники не перевозят уже просеянную, отсортированную и очищенную руду. Железнодорожные платформы пусты. Не слышно паровозных гудков.

Все остановлено забастовкой, начавшейся три дня назад: рудник, фабрика, мастерские; бездействуют пакгаузы, склады древесины, труб, смазочных веществ, нефтехранилища, бензобаки. Все охвачено забастовкой: канатная дорога, сортировальные машины, фабрика, рудник, электростанция, пороховые погреба, поселок. Всеобщая забастовка.

По требованию предприятия лавочники объявили локаут.

Десять часов утра. Солнце высветило обширное пространство между горами. Стал виден перекресток дорог из Унсии и Льяльягуа. Слившись воедино, дороги вьются по склону горы вниз, к долине и дальше – в сторону обогатительной фабрики и поселка. Там их перерезает железнодорожная линия. На рельсах – одна-единственная забытая платформа.

Мир и покой. Мертвенно-бледная порода залита утренним светом. Ни ветерка, ни тени. В воздухе, насыщенном металлической пылью, преобладают два цвета: цинковый цвет крыш – на фабрике и в поселке, задвинутых в ущелье, и серый – в отвалах пустой породы.

Обманчивая тишина: в размытых светом складках гор притаилось три сотни зарывшихся в землю солдат, вооруженных десятком пулеметов и двумя пушками.

Одиннадцать часов утра.

«Идут… идут!»

На дороге, которая спускается по склону горы в долину Барсолы, со стороны Льяльягуа, поднимается облако пыли. Внутри его – темная масса, похожая на фантастическое чудовище, выросшее прямо из подземелья. Ослепленное солнечным светом, оно медленно и тупо ползет навстречу собственной гибели.

«Идут… идут!»

Дистанция две тысячи метров. Гигантская неуклюжая гусеница увеличивается в размерах; она кажется неподвижной, но все же приближается, сползая вниз по пыльней дороге.

Дистанция тысяча шестьсот метров. Медно-красная масса, словно щебень из самосвала, вываливается с горы на равнину, заполняя неровности на каменистой земле.

Дистанция тысяча двести метров. Масса снова стягивается, вползает на дорогу, заливает складки земли, и уже в облаках пыли можно различить очертания человеческих фигур: тысячи темных пончо, шерстяных шарфов, цветных юбок, белых широкополых шляп, фуражек. Над ними развевается трехцветное боливийское знамя.

Дистанция тысяча метров. Они проходят сквозь густые заросли и достигают перекрестка дорог, идут, спотыкаясь о камни, разбредаются, словно потревоженные муравьи, снова сбиваются в кучу.

Теперь они совсем близко: уже перевалили насыпь и длинной вереницей движутся вперед.

«Восемьсот метров… Огонь!»

Взрывы снарядов раздирают воздух в клочья, истерично заливаются пулеметы. Эхо выстрелов разносится по горам и долинам. Голодное чудовище вздрагивает и печально смотрит тысячами глаз туда, откуда летит смерть, – в сторону рудников.

«Огонь!»

Падают раненые, падают убитые. Падает знамя, прошитое пулеметной очередью, и укрывает своим полотнищем убитую женщину.

Гигантские стальные ножницы режут воздух. Сухим дождем сыплются пули, громом грохочут пушечные выстрелы. Шуршит сухая трава под ногами бегущих мужчин и женщин. Они бегут за насыпь, валятся в ямы, многие остаются там лежать, другие бегут дальше от смертоносного шквала. Воздух сотрясается от выстрелов, криков мужчин, воплей женщин.

Толпа рассеивается. Те, кого миновала смерть, разбегаются по тропам, карабкаются вверх по склонам гор, бегут по дороге, не останавливаясь, не переводя дыхания, до самого поселка, гонимые огненным шквалом.

Из жилищ выходят люди, присоединяются к бегущим, таща на себе матрацы, белье, кур, волоча за собой детей.

Они ползут по склонам, выбираются на дороги, сбиваются в караваны, часами шагают в вечерних сумерках к горизонту, на запад, – прочь от рудников! – пока не скрываются за горным перевалом, где плотные облака черными глазницами смотрят, на них с холодного кроваво-красного неба.

В вечерних сумерках скалятся рядами золотых зубов окна небоскребов. Хлопья снега убелили сединой черную шапку Парк-авеню. Свет струится по тротуару перед «Уолдорф-отелем», отражаясь в стеклах витрин и дверей, освещая лица женщин.

Внутри мраморной пещеры, возле лифтов блестят золотые пуговицы на оливковых униформах белокурых грумов. Два дюжих журналиста в пальто нараспашку, в сдвинутых на затылок шляпах, с развевающимися галстуками подлетают к советнику с гробовидной челюстью и к адвокату с лошадиными зубами:

– Извините, извините… Одну минутку!

Они норовят войти в соседний лифт, но сталкиваются с двумя другими журналистами в пальто нараспашку, в сдвинутых на затылок шляпах, с развевающимися галстуками.

– Извините, извините… Мы хотели бы узнать, что произошло в Боливии.

Помощники Омонте переглядываются…

– Ничего особенного: самая обыкновенная забастовка…

– Причина забастовки – зарплата?

– Нет, с этим – в порядке.

– Тридцать сентаво в день – это называется «в порядке»?

– Нет… Зарплата значительно больше…

– Правда, что было триста убитых?

– Нет, конечно. Всегда нужно уменьшать в десять раз. Вы же знаете, люди любят преувеличивать…

– Правда ли, что сеньор Омонте одарил Боливию одним-единственным подарком – собственной статуей для мавзолея?

– Сказки, выдумка. Сеньор Омонте – человек умный, деятельный предприниматель и в этом смысле ничем не отличается от американцев. Трудно даже перечислить все, что он сделал для Боливии.

– И все-таки почему же вспыхнула забастовка?

Адвокат с лошадиными зубами моргает и смотрит на своего коллегу с гробовидной челюстью.

– Нацисты…

– Ах, так!

Четверо журналистов с блокнотами в руках буквально замерли.

– Да, это дело нацистов. Забастовкой руководили из Берлина.

– Забастовкой боливийцев?

– Разумеется! У нескольких рабочих нашли автографы Гитлера, у других – оружие, которое было доставлено германскими подводными лодками. Они хотели сорвать добычу олова, ведь это стратегический материал, сами понимаете.

– О да, из него делают фольгу для сигарет.

Четыре авторучки забегали по бумаге.

– У них обнаружили немецкие шифры. Между армией и штурмовиками-шахтерами завязалось ожесточенное сражение. Компания встала на защиту демократии.

– На них были коричневые рубашки?

– Именно… И они шли в бой с криками: «Хайль Гитлер! Долой демократическое правительство!» За рудники разгорелась ожесточенная битва.

– И при этом всего тридцать убитых? Удивительно. И ни одного убитого или раненого солдата?

– Трудно назвать точную цифру. Вы же знаете, что нацисты прячут трупы. А теперь – извините. Мы с большим удовольствием сообщим вам уточненные данные на Уолл-стрите.

– Можно повидать сеньора Омонте?

– Это невозможно. Он очень добр, очень обходителен, но очень устал. Он такой впечатлительный. В другой раз. Очень приятно, до свидания.

Лифт плавно ползет вверх.

– Как мы их, коллега?

– Здорово!

И вот они уже в апартаментах сеньора Омонте. Мягкий, неяркий свет от плафона и дрожащие, прыгающие блики от огня в камине освещают солидную мебель.

Опираясь на слугу, появляется миллионер. На нем – теплые фетровые сапоги, пиджак из толстой шерсти и фланелевые брюки.

Не ответив на приветствие своих советников, он садится к камину.

– Нет, плед не нужен…

Ставит ноги на низкую скамеечку.

– Что там?.. Опять морока.

– Они вели себя по-джентльменски…

– Кто они?

– Правители Боливии. Обещали дать примерный урок и выполнили обещание.

– Посмотрим, сколько они за это запросят… Каждый хочет стать президентом, ха-ха… (Кашляет.) Плохо они сработали. Очень много убитых.

– По официальным данным – только девятнадцать.

– А эта кретинка… Итак, пятьсот тысяч долларов за право по-прежнему ставить на визитных карточках мою фамилию… Не дурно. Это мысль! Что вы там бормочете? Шепчетесь?

Омонте ворочает челюстями, шамкает, будто что-то жует, и неотрывно. смотрит на пламя.

– Никак нет, сеньор.

– Это мысль… Полмиллиона долларов. Король Альфонс всегда меня высоко ценил. Но это ничтожество, она-то что обо мне думает? Все липнут ко мне, норовят ограбить. А тут еще газетчики… Все шпионят за мной. Вы тоже, наверное.

– Помилуйте, сеньор, сами заинтересованные лица все выбалтывают газетам.

– Я трачу деньги… Итак, девятнадцать долларов за девятнадцать убитых? Нет! Полмиллиона да полмиллиона – целый миллион! Моему сыну это никогда ничего не стоило… Пошли вон отсюда!

– Не убивайтесь так, сеньор, успокойтесь, пожалуйста, не нервничайте.

– Я в порядке. Я еще могу любому вправить мозги.

Советники и слуга переглядываются. Поправляют плед. Омонте успокаивается. «Может быть, начать теперь?» – «Да, теперь».

– Сеньор, есть одно дело, не терпящее отлагательства, необходимо ваше распоряжение, – говорит адвокат.

Усталыми слезящимися глазами Омонте смотрит на своего мучителя.

– Сеньор… Сеньорита Жоржетта тоже требует…

– Кто?

– Сеньорита Жоржетта… Нам нужны некоторые данные, чтобы оградить вас… Другого выхода нет…

– Что значит, нет другого выхода? Что она хочет?

– Ежемесячно тысячу долларов.

– Пятьсот тысяч, тысячу раз тысяча… Кажется, она приходила… тогда… приходила… Никаких записок не было, да – не было… Я ей подарил, вы купили, пальто… Это вы?

– Нет, это не я, сеньор.

– Значит, вы… Ах, да – вы…

Советники переглядываются.

– Будем судиться! Судиться!.. Опротестуйте иск. Я никому ничего не должен. Я не позволю себя грабить. Никому!.. Ничего!..

Его душит кашель. Все трое стоят и смотрят. Один играет связкой ключей в кармане, другой перебирает пальцами, заложив руки за спину. Слуга стоит навытяжку, стараясь подавить зевоту.

Вдруг Омонте движением ноги отбрасывает плед, наклоняется вперед и хрипло кричит:

– Вон, вон отсюда, бездельники! Не хочу никого видеть!

Они бесшумно пятятся по мягкому ковру, кланяются, не сводя глаз с лица старика, на котором играют отблески языков пламени, и оставляют его одного.

Невозможно, нет, просто невозможно побыть одному. Всюду его подстерегали фотокамеры, а штурмовики-газетчики нацеливали на него свои отточенные карандаши. Стоило ему где-нибудь появиться, как его сразу окружали какие-то праздные рожи: на переднем плане – белые, странно размытые, на заднем – краснокожие. Белые уроды напяливали на голову пестро размалеванные дьявольские маски и бешено плясали вокруг него, а индейцы колотили в барабан упрямо и монотонно, и это напоминало ему тягостные споры с правительством о налогах или о зарплате. Разве он не прорычал им: «Ничего не хочу знать! Вон, бездельники!»

Хотя он их и прогнал, бездельники должны были возвратиться, чтобы прислуживать ему. Впрочем, они не могли уберечь его от огорчений, оградить от докучливой шумихи. Будучи олицетворением всемирной оловянной компании, сеньор Омонте не мог не вызывать шума и тарарама, словно он волочил за собой целую связку пустых консервных банок, которые гремели при малейшем его движении.

Например, шум поднялся тогда, когда Милагрос, помирившись с Арнольдо за полмиллиона долларов, задумала округлить сумму до миллиона и пошла на прямой грабеж, называемый компенсацией за неверность. Адюльтер был совершен втайне, по вся пресса Соединенных Штатов обсуждала его в мельчайших подробностях.

Милагрос была еще хороша собой, носила дорогие меха, нейлоновые чулки и такие драгоценности, что адвокаты знаменитой нью-йоркской конторы на углу Тридцать четвертой улицы готовы были пойти на большие издержки, понимая, что они выгодно помещают свой капитал. Они оплатили частных детективов и сутенеров, специалистов по таким делам. Сутенерам удалось подкупить слуг, грумов и подставную лошадку, брюнетку-манекенщицу, с которой Арнольдо должен был быть накрыт за прелюбодеянием.

В один прекрасный момент вспышки магния осветили спальню отеля и высветили полуголого дона Арнольдо в недвусмысленной позе и валящуюся навзничь манекенщицу с обнаженной грудью.

Своей элегантностью и самоуверенностью Милагрос затмила братца Фелипе, и ее фотографии – сидя и стоя – публиковались теперь в газетах миллионными тиражами.

Репортеры, беря интервью, не спускали глаз с ее ножек, и все репортажи свидетельствовали против сына миллионера.

– Да, он очень безобразен, и тем не менее именно он оставил меня.

– Подумайте, какое вероломство со стороны этого хама!

– Справедливость требует, чтобы он заплатил мне за причиненное огорчение…

– Разумеется! Позвольте сделать снимок, мадам. Вот так… юбку чуть повыше. Публика любит читать, когда видит хорошенькие ножки.

Урод Арнольдо, будучи боливийским послом в Италии, попытался было укрыться под сенью закона о дипломатической неприкосновенности. «Дипломат в Риме с постоянным местопребыванием в Палм-Бич!» – вопили газетчики и адвокаты. Суд высшей инстанции Манхеттена приговорил его к уплате пятисот тысяч долларов плюс судебные издержки.

Сеньору Омонте хотелось прожить жизнь свободным от нужды и свободным от страха, но едва он делал шаг, как раздавался сигнал тревоги, предупреждающий о новом вымогательстве. У него до сих пор шумело в голове от скандала, учиненного Жоржеттой. Покинутая восьмидесятилетним кавалером, она чувствовала себя оскорбленной и требовала компенсации. Еще один лакомый кусок мяса для газетчиков! И это в то время, когда выдача мяса строго лимитирована. А тут еще семейные дела: его зять граф Стефаничи Мюрат, хрупкий и хилый, как все аристократы, от легкого толчка в машине вывихнул позвонки.

И хотя советники ходили на цыпочках, устанавливая глушители на все общественные выхлопные трубы, они не могли скрыть от магната, что рабочие его рудников, проголодав трое суток, выступили против локаута лавочников, требуя возобновить продажу продуктов, но были встречены пулеметными очередями и пушечными выстрелами, эхо которых докатилось до Вашингтона, подорвав доверие к тем демократическим лозунгам, которыми компания и правители Боливии пытались прикрыть свои темные делишки.

А позже пришло и это: «Восстание в Боливии!» Все газеты Соединенных Штатов сообщали о нем на первых страницах. И сеньора Омонте снова охватило крайнее раздражение, когда его информировали о том, что новое правительство не склонно издавать декреты под диктовку горнорудных компаний.

Массы поднимались на борьбу, и никто уже не мог спать спокойно – ни Омонте, ни «другие». Утомленные изнурительной бессонницей, они то и дело прислушивались: не прекратился ли шум машин, – ведь они должны работать круглосуточно! – и каждую минуту своего существования тратили на то, чтобы каждая минута жизни пролетария, черной магией капитализма превращенного в робота, тратилась на них.

XVIII

В этот год умер в Потоси тот старик богач… Несчастный умер ужасно. На следующую ночь он явился исповеднику и сказал ему, что обречен на вечные муки в аду.

Теперь мы снова вместе, Сенон Омонте. Я не видел тебя с тех пор, как встретился с тобой, мальчуганом-метисом, в каньоне Карасы. Ты стрелял тогда из рогатки в птиц и гонялся за местными девчонками.

С тех пор прошло шестьдесят лет. И вот я снова вижу тебя: ты дремлешь, сидя у камина, твоя жирная туша, кажется, заполонила всю квартиру на Парк-авеню, украшенную дорогими персидскими коврами; тебя все уважают и все боятся; ты превратился в легенду. Как ты изменился, кум! Но больше ты не изменишься, ибо время ничего не сможет сделать с твоим обликом, он уже отчеканен и таким будет фигурировать среди других магнатов капитализма в мрачной галерее, ведущей прямо в ад. Твое изображение из олова будет согреваться только адским огнем…

. . . . . . . . . .

Лицо Омонте – словно на него упал слабеющий луч света после вспышки магния – отпечаталось крупным планом на киноленте времени сетью морщин и складок; между верхней губой и носом, между скулами и провалами глазниц легли густые тени и дугами протянулись до височных костей, выступающих как два рога на опушенном сединой черепе. Ни дать ни взять – дьявольская маска в карнавальном шествии шахтерского города Оруро. Снимки ее не раз печатали газеты.

Да, газеты… На каждом шагу – газеты, и там его безобразный портрет. О чем они болтают? О расстреле рабочих? О восстании? Они шпионят за ним. И за его сыном. Угораздило же этого несчастного жениться на женщине, которая вовсе не герцогиня. И теперь – гони полмиллиона долларов! Она забирает их. Но не у этого дурака, который дал себя обольстить, а у него, его кровные денежки, из его кармана. «Я не позволю себя грабить. Никому не удавалось меня ограбить… Никогда. Где мои адвокаты? Где эти лакеи? Пусть войдут!»

. . . . . . . . . .

Кажется, они были и ушли. Да, ушли. Один из них, покидая комнату, едва не опрокинул фарфоровую Афродиту. Но она осталась невредима. Купается в отсветах пламени; светлые блики играют на ее теле; она движется. Точно так же двигалась обнаженная Жоржетта, разрисованная полосками лучей, проникавших сквозь жалюзи.

. . . . . . . . . .

Одиннадцать вечера. Никто не смеет войти к нему. Все замерло в почтительном ожидании. Из глубин сознания, словно летучие мыши, выпархивают какие-то голоса, темные пятна заволакивают мозг, кружатся и, разрываясь, сменяются другими. Но что это за дыра? Кажется, это устье шахты, куда скрывается женщина, ведя за руку самоубийцу. А это кто? Неужели его больной сын? Проснись, Омонте! Тебе следует уплатить казначейству Соединенных Штатов налог на ренту в долларах. Да, именно в долларах. А раньше были фунты. Но теперь состояние измеряется в долларах. Они хранятся в пещерах из бетона и стали, в банках. Из земли пришло богатство и в землю уходит, в подвалы банков. Там оно в безопасности: надежно укрыто от тяжб, войн, революций. «Никто никогда его не отнимет у меня. Никогда!» Но хватит копить, кум, хватит тратить на графов, на лошадей, на шантажистов.

. . . . . . . . . .

Двенадцать часов ночи. Черное негритянское небо осыпается белыми печальными хлопьями. Они медленно кружатся в нью-йоркском воздухе, заточенном в узкие щели-улицы из прокопченного бетона и железа. Но разве он может перестать накапливать богатства? Разве он не был пленен на всю жизнь этим многоруким чудовищем, которое выползло из штольни, некогда открытой Тахуарой, швырнуло в него пригоршни высокопробного олова, схватило за уши и ввергло в вечный долларовый ураган?

. . . . . . . . . .

Кажется, что свет на каминном экране погас. Но нет: просто миллионер закрыл глаза. Угли в свинцово-серой золе едва тлеют. На душу его оседают черные хлопья, словно в затухающем камине, где совсем недавно играли язычки пламени и сыпались огненные искры.

Он медленно опрокидывается в вязкую тьму, где нет уже никого из тех, кого он любил. И даже кровь рабочих Боливии не трогает его сердца. Но в золе еще мигают бесчисленные огоньки. Это – безмолвная толпа советников, компаньонов, директоров, управляющих, адвокатов, президентов компаний, банкиров, журналистов – все незнакомые лица, они яростно жестикулируют и волокут его оловянную душу по холодным, выложенным изразцами туннелям, чтобы отдать дьяволу. В голове и в душе старого короля оловянной державы так сумрачно и тяжело, будто миллионы тонн металла, добытого из его боливийских рудников, давят на него своей тяжестью.

Здесь кончается повесть о жизни Сенона Омонте. Теперь очередь за дьяволом: пусть он явится и заберет его душу.

INFO

Сеспедес Аугусто.

С-33 Металл дьявола. Роман. Пер. с исп. Р. Линцер и Г. Степанова. Предисл. С. Мамонтова. Худ. Т. Кафьян. М., «Худож. лит.», 1974.

272 с. (Зарубежный роман XX века)

И(Латин)

С 70304-037/028(01)-74*193-74

Аугусто Сеспедес

МЕТАЛЛ ДЬЯВОЛА

Редактор С. Шмидт

Художественный редактор Д. Ермоленко

Технический редактор Г. Лисенкова

Корректоры Л. Фильцер и Г, Цветкова

Сдано в набор 25/VII 1973 г. Подписано в печать 14/1 1974 г. Бумага типогр. № 3. 84х108 1/32. 8.5 печ. л. 14,28 усл. печ. л. 14,91 уч. изд. л. Тираж 75 000 экз. Заказ № 339. Цена 88 коп.

Издательство «Художественная литература»

Москва, Б-78. Ново-Басманная, 19

Полиграфкомбинат имени Я. Коласа Государственного комитета Совета Министров БССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли Минск, Красная, 23.

…………………..

FB2 – mefysto, 2023

notes

Примечания

1

Augusto Céspedes. El Dictador Suicida. Stgo, 1956, p, 43.

2

Augusto Céspedes. Metal del Diablo, Prólogo de Manuel Galich. La Habana, 1965, p. XI.

3

Прототипами деятелей «мозгового треста» Омонте были реальные лица. В частности, доктор Лоса «срисован» с наместника Патиньо в Боливии – доктора Артуро Лойасы.

4

В высокоразвитых индустриальных странах принят определенный стандарт при требовании возмещения убытков от миллионеров. Так, например, дон И. Патиньо и его супруга донья Альбина Родригес, согласно подробному сообщению отдела хроники «Нью-Йорк геральд трибюн» от 16 января 1943 года, проиграли в верховном суде процесс, возбужденный против обоих Алисой Аппиато Мьюзич, служанкой миссис Патиньо. Аппиато заявила, что ранее работала у киноактрисы Марион Дэвис, у вдовы сэра Генри Детердинга, главы «Роял датч петролеум К⁰», – леди Детердинг и у других богатейших женщин; но теперь не может работать постоянно, так как ссора с супругами Патиньо, происшедшая в мае 1941 года, расстроила ее здоровье и нервную систему.

Ссора в «Уолдорф-Астории», по словам миссис Аппиато, произошла в день, когда она заявила, что оставляет свое место по той причине, что во время путешествия миллионеров в Панаму «миссис Патиньо давала мне всего лишь полтора доллара в день на еду, а этого мне не хватало, так как там все очень дорого». В упомянутый день, закончив уборку комнат, девушка вернулась к себе, в комнату для прислуги в апартаментах Патиньо, и застала там своих хозяев, которые рылись в ее вещах. В ответ на вопросы Аппиато миссис Патиньо обвинила ее в исчезновении каких-то часов и, схватив чемодан служанки, заявила, что забирает его себе. Аппиато сказала, что вызовет полицию, но мистер Патиньо заметил, что это ему безразлично, поскольку он пользуется правом неприкосновенности как боливийский дипломат (посол в Виши с резиденцией в Нью-Йорке). Тогда Аппиато заперла дверь и направилась к телефону, а супруги-миллионеры, желая помешать ей, набросились на нее, осыпая ругательствами, разорвали на ней платье и наконец, после грубой драки, отняли у нее ключ и открыли дверь, за которой тем временем собрались управляющий отелем и многие служащие.

С небольшими изменениями этот рассказ появился и в других нью-йоркских газетах. Чувствительная служанка добилась, что супругов Патиньо приговорили к уплате шести тысяч долларов в возмещение убытков. (Прим. автора.)

5

Тата (тайта) – уважительное обращение к старшим, буквально – отец.

6

Чича – алкогольный напиток, приготовляемый из маиса или различных фруктов.

7

Пуна – высокогорное плато.

8

Чичерия – таверна, где торгуют чичей.

9

Гринго – презрительное прозвище иностранцев в Латинской Америке.

10

Чоло – сын белого и индианки, женский род – чола.

11

Мельгарехо Мариано – военный диктатор, президент Боливии с 1865 по 1870 год.

12

Камачо Элиодоро – главнокомандующий боливийской армией во время войны с Чили 1879–1880 годов.

13

Пульперия – мелочная лавка и кабачок.

14

Боливиано – серебряная монета, денежная единица Боливии.

15

Чаранго – маленькая индейская гитара, сделанная из панциря броненосца.

16

Алонсо Фернандес Северо – президент Боливии с 1896 по 1899 год; консерватор.

17

Пандо Хосе Мануэль – вождь либеральной партии, президент Боливии с 1899 по 1904 год.

18

Эстадо – мера длины, примерно равная среднему человеческому росту.

19

Вара – мера длины, равная 83,5 см.

20

Инти – у инков храм бога Солнца.

21

Писко – виноградная водка, которую изготовляют в городе Писко.

22

Кинтал – мера веса, равная 46 кг.

23

Марка – мера веса для золота и серебра, равная 230 г.

24

«Федеральная революция». – Имеется в виду восстание 1898 года, возглавленное либеральной «революционной хунтой»; в результате восстания к власти пришел Пандо.

25

Агуардьенте – виноградная водка.

26

Санта-Крус Андрес – президент Боливии с 1831 по 1839 год.

27

Анисето Арсе был президентом Боливии с 1888 по 1892 год.

28

Кинто – пятая часть всех доходов, получаемых колонистами в завоеванных странах, которая по закону шла королю.

29

Фанега – мера площади, равная 0,65 га.

30

Поль Фор – французский поэт (1872–1960).

31

Муне-Сюлли Жан – французский трагический актер (1841–1916).

32

Режан Габриэль – французская актриса (1856–1920).

33

Бернстейн Анри – французский драматург (1876–1953).

34

«Шантеклер» – пьеса Эдмона Ростана (1868–1918).

35

Этот кабальеро, отец миллионера-горнопромышленника дона Карлоса В. Арамайо, был сыном одного из пионеров боливийской промышленности– Авелино Арамайо, который с похвальной честностью заявил в своих «Воспоминаниях», что до пятнадцати лет был неграмотен и прислуживал погонщикам, присматривая за их мулами. Это гордое признание не приведено в аристократической биографии, которую сочинил Адольфо Коста дю Рельс для дона Феликса Авелино, – очевидно, оно показалось ему недостаточно «изысканным». (Прим, автора.)

36

Триста сорок пять франков, мосье (франц.).

37

Аретино Пьетро (1492–1557) – итальянский сатирик, известный вольностью своего стиля.

38

Позади, позади… вот так, позади… (франц.)

39

Клео де Мерод – французская танцовщица, известная своей красотой.

40

Блошиная конура (кечуа). Так называют грязные камеры в полицейских участках. (Прим. автора.)

41

Здесь: слуга (англ.).

42

Очевидно, имеется в виду Хуан Баутиста Сааведра, президент Боливии с 1921 по 1925 год.

43

Ради чести (лат.).

44

Кэ д’Орее – набережная в Париже, где расположены министерство иностранных дел, испанское и другие посольства.

45

Агентство Гавас – французское информационное агентство, основанное журналистом Шарлем Гавасом (1785–1858).

46

Хуан Марч (Хуан Ординас Марч; 1884–1962) – испанский финансист и предприниматель, наживший состояние крупными махинациями и контрабандой; был прозван «пиратом Средиземного моря».

47

Лодовико Феррарец (Лодовико Маццолини; ок. 1480–1528) – итальянский художник феррарской школы.

48

До свидания… (англ.)…

49

Кольт Самюэл (1814–1862) – американский инженер, основатель завода и компании по производству стрелкового оружия.

50

Воронов С. А. – русский ученый, занимавшийся в 20-е годы нашего века вопросами омоложения.

51

«Дикие» – одно из течений во французской живописи начала XX века.