Текст книги "Развод. Искушение простить (СИ)"
Автор книги: Ася Вернадская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Глава 17
Макс стоял ко мне спиной, опираясь на костыль. Высокий. Спина прямая. Капли дождя стекали по кожаной куртке, собирались на непокрытой голове, но он не дёргался. Не пытался спрятаться. Просто смотрел вдаль, туда, где в мокрой тьме расплывались огни машин.
В этой фигуре – в напряжённых плечах, в прямой линии спины, которая даже сейчас не гнулась, – читалось негодование. Ярость, кипящая под кожей. И… недоумение. Как у раненого волка, которого вышвырнули из стаи. Он не понимал – за что.
Жёлтая машина такси вынырнула из серого тумана. Он распахнул дверь, коротко сказал что‑то шофёру. А потом сквозь шорох дождя, сквозь приоткрытую форточку я чётко услышала: «…на Ленинский, 42…»
Мой адрес. Наш.
Он что, собирается ночевать там?
Удар паники. Он направляется в нашу квартиру. В квартиру, где всё ещё живёт наша общая история. Книги на полках. Его шарф в прихожей, словно забытый привет из прошлого. А в спальне – наш запах. Его одеколон и мои духи. Теперь он казался отравой. Миражом. Макс будет среди руин того, что мы называли счастьем.
Телефон задребезжал на столе. Незнакомый номер. Чего ещё ожидать? Я уставилась на экран. Ответить? А вдруг это… он?
– Алло? – хрипло выдавила я, словно голос застрял где‑то в горле.
– Анна Александровна? – мужской голос в трубке, а на фоне – больничный гул: голоса, колёса каталки, чей‑то кашель. – Это доктор Ковалёв. Мы не можем найти вашего мужа. Его нет в палате. Вы ничего не знаете? Он не выходил на связь?
Меня прошибло жаром.
– Я… я видела его. Он был здесь, в ресторане. Полчаса назад.
– В ресторане?! – в голосе врача слышалась нескрываемая тревога. – При его состоянии! Сотрясение, давление – это же опасно для жизни!
Я зажмурилась. В памяти всплыла его фигура, жёсткая, несгибаемая.
– Он не жаловался, – сказала я тихо.
– Он и не должен жаловаться! – оборвал доктор. – Он должен быть в больнице! Анна Александровна, где он?!
– Его сейчас нет со мной, – перебила я его. – По всей видимости, он отправился домой. Я… я не стала настаивать, чтобы он возвращался в больницу.
На том конце повисла тяжёлая пауза. Я слышала, как доктор шумно выдыхает, будто пытается остудить горячую кружку с кипятком.
– Понимаю, – наконец произнёс он. – Знаете… С точки зрения медицины – это полный беспредел. Но… парадокс в том, что для его психики это может быть лучшим выходом. Хорошим знаком.
Я хмурюсь. Хорошим? Когда он где‑то там, под дождём, с сотрясением и без присмотра?
– Как это?
– Память работает через эмоции, – доктор говорил так, будто читал лекцию. – Через якоря. Через чувство безопасности. Больница – стресс, она глушит сигналы. А дом… Свои стены. Запахи. Вещи, которые трогал тысячи раз… – пауза. – Это катализатор. Может запустить процессы, которые в стерильной среде не запустишь.
Будто нырнула в прорубь. Я упала в кресло, колени подкосились.
– Вы хотите убедить меня, что дома он исцелится быстрее, чем в палате? – в голосе прозвучала ирония.
– Его подсознание цепляется за своё, за знакомое. Это точка опоры. Да, есть риск. Но вероятность того, что всё наладится… Она резко возросла. Сегодня постарайтесь его не волновать. Завтра я загляну и оценю его состояние в родных стенах.
– Хорошо. Спасибо, доктор.
Я бросила телефон на стол.
Максим вернулся. В наш дом. В пространство, которое, по словам врачей, должно стать катализатором воспоминаний. Не только как мы смеялись на кухне. Не только как целовались в дверном проёме.
И как он восемь лет держал в тайне от меня свою дочь. И как в день нашей годовщины, бесстрастно, словно робот, произнёс: «Я ухожу».
Сейчас все фрагменты, все обломки, все разломы нашей общей истории должны были выстроиться в его голове в безупречную, страшную последовательность.
Пусть вспомнит всё. Пусть осознает. Пусть захлебнётся этой правдой.
А я… я должна была сейчас ехать туда. В эпицентр этого урагана памяти. Смотреть ему в глаза, когда он будет вспоминать. Быть свидетельницей его прозрения.
Закрыла глаза. За окном дождь усилился, превратившись в сплошной, монотонный шум. Похожий на белый шум в голове.
В этом гуле тонули мысли. Тонули страхи. Тонула я. Но нельзя оставаться здесь.
Однако перспектива оказаться с ним лицом к лицу в стенах нашего дома казалась мне невыносимой.
Ночь. И вопрос: где её пережить?
Глава 18
В дверь кабинета постучали. Вошёл Игорь.
– Я всё проверил, ресторан готов к завтрашней смене. – Он опустился на стул, и тот скрипнул. – Ты чего такая? Вид, будто тебя разобрали на запчасти, а собрать забыли.
– Макс уехал домой, – выдохнула я, уставившись в непроглядную тьму за окном. – Только что Ковалёв звонил, его врач. Уверяет, что так лучше. Что дома память восстановится быстрее. Но верится с трудом…
Игорь присвистнул.
– Ну конечно… Наш Максим как всегда на высоте. Удрать из больницы – это сильно. И что дальше? Ты‑то как поступишь?
– Сегодня домой точно не поеду, – твёрдо заявила я. – Не готова его видеть.
Игорь помолчал, изучая моё лицо.
– Ладно. Поехали ко мне. Не в ресторане же тебе оставаться, – предложил он просто. – У меня прекрасный диван в гостиной. Тебе нужно выспаться и отдохнуть.
Я хотела отказаться. Сказать, что поеду в ближайшую гостиницу, что мне нужно подумать. Но потом мысленно увидела этот номер, эти белые стены и это жуткое одиночество. Нет, спасибо. Лучше я соглашусь на смелое предложение Игоря.
– Хорошо, – сдалась я.
– Отлично, шеф. Я заварю тебе дома прекрасный чай.
Всю дорогу до дома Игоря мы молчали. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу такси, и смотрела, как неоновые вывески сменяются одна за другой. Мне казалось, что всё это происходит не со мной. Не по‑настоящему.
Квартира Игоря была лаконичной мужской берлогой. Ничего лишнего, всё на своём месте. Воздух пропитан запахами дорогой кожи дивана, воска для мебели и едва уловимого древесного одеколона с горьковатой ноткой.
На полках стояли аккуратные стопки книг: менеджмент, история, пара потрёпанных художественных томов. Стены украшали чёрно‑белые фото в тонких рамках. Ночной Нью‑Йорк, туманный Лондон, улочки Праги. На подоконнике, в лунном свете, дремлет гитара со сколом на деке.
– Раздевайся, располагайся, – мягко сказал Игорь, аккуратно вешая куртку. – Я сейчас. Голодная?
Я только кивнула, не в силах выдавить ни слова. Он скрылся на кухне, и вскоре оттуда потянулись ароматы тушёного мяса, лаврового листа, жареного лука.
Игорь пригласил меня на кухню за стол и поставил передо мной тарелку с рагу. Оно таяло во рту, но я ела будто на автопилоте, почти не чувствуя вкуса. Еда была лишь топливом, чтобы не рухнуть прямо здесь.
После ужина мы переместились в гостиную. Я укуталась в огромный плед, который пах свежестью и чем‑то ещё. Может, самим Игорем. Он сидел напротив, вращая в пальцах пустую чашку.
– Я не понимаю, что происходит, Аня, – начал он наконец осторожно, глядя куда‑то мимо меня. – И лезть не буду. Но вижу, что тебя рвёт на части. Это из‑за его отца? Из‑за всей этой истории с проверками?
Я смотрела на пар, поднимающийся от своей кружки. Он был похож на призрака – бесформенный, неуловимый. Груз обиды давил на грудь. Слова рвались наружу, горькие, как желчь.
– Хуже. Гораздо хуже. Максим… У Максима есть дочь. Примерно восьми лет. О которой он мне никогда не говорил. Ни единого слова. И благодаря усилиям своего отца, он о ней ничего не знает и не хочет знать.
Игорь замер. Буквально. Чашка в руке остановилась на полпути к столу. Его лицо, обычно такое подвижное, окаменело. Глаза круглые, пустые, как у человека, которому только что сообщили, что мир на грани апокалипсиса.
– Что?! Да ладно… Ты серьёзно? Точно уверена?
– Точно. Когда ему было восемнадцать. Соседская девочка. Забеременела. Его отец, Дмитрий Сергеевич, заплатил её семье. Чтобы те уехали. Чтобы молчали. В свидетельстве о рождении написали другого отца. А Максим… Максим всё это время знал. И молчал. Всё то время, что мы вместе.
Я выложила ему всё. Каждую деталь, каждое слово его отца, каждый осколок своей боли. Игорь слушал, не перебивая. Его лицо темнело, как небо перед грозой. В глазах читался сначала шок, потом злость, потом что‑то вроде брезгливого разочарования.
Я замолчала, и тишина накрыла комнату. Только часы в соседнем помещении тикали. Монотонно, безжалостно: «тик‑тик‑тик», будто говорили: «Ну что, высказалась? Теперь живи с этим».
– Боже… Аня! Это… Да это просто за гранью! Я не знаю, что сказать! Чудовищно. И это ещё мягко сказано!
Игорь посмотрел на меня, и в его глазах была такая глубина понимания. Будто он видел всё: боль, страх, растерянность – и принимал это без осуждения.
– Но слушай. Ты не одна. Поняла? Что бы ты ни решила делать дальше. Рвать всё к чёрту, бить посуду, жечь его вещи. Я буду рядом.
Он протянул руку и положил свою широкую, тёплую ладонь поверх моей холодной, дрожащей руки. Хоть это прикосновение было каким‑то немного грубым, мужским, но в нём чувствовалась поддержка, которой мне так отчаянно не хватало.
Телефон на столе вдруг ожил. Затрясся, заголосил так, что хотелось швырнуть его в стену. Экран резко засветился. МАКСИМ. На фото он довольный, обнимает меня. За спиной – «Солнечный уголок». Год назад. Счастливый на фото и такой лживый по жизни.
Ну и кто тут решил напомнить о себе?
Глава 19
Глянула на экран. Потом на руку Игоря, которая всё ещё лежала поверх моей. На его лицо. Такое спокойное.
Телефон в руке будто пульсировал. Палец завис над красной кнопкой. Пора ставить точку в этой истории.
«Пусть „родные стены“ возвращают ему память, – пронеслось у меня в голове. – Пусть вспоминает. А я посмотрю в его глаза, когда он наконец поймёт, что натворил».
Я нажала. «Отклонить вызов».
И всё. Экран погас, звук исчез.
– Правильно, – нежно сказал Игорь, бережно убирая руку. – Сейчас не время. Всё потом.
Ночь я провела на диване в гостиной Игоря. Это было что‑то с чем‑то. Диван оказался настолько мягким, что я в нём буквально тонула. Сна не было. Только закрывала глаза, и сразу всплывало лицо Максима. Прокручивала в голове по сто раз картину, как он уходил из ресторана. В памяти стояла его фигура, промокшая под ледяным весенним дождём. И над всем этим, словно зловещее чёрное солнце, нависала их семейная тайна. Та, которую безжалостно вывалил на меня его отец.
Утром я чувствовала себя вывернутой наизнанку. Каждая клеточка тела ныла, а глаза жгло от пролитых за эту ночь слёз.
Квартира Игоря пропиталась запахом крепкого кофе. Я встала, надела его халат, оставленный мне с вечера, и пошла на кухню. Игорь уже был там и готовил завтрак. Он двигался по кухне с привычной лёгкостью. Ставил чашки, раскладывал вилки, накрывал на стол. Всё так просто, так по‑домашнему… И от этого становилось ещё хуже. Его искренняя, тёплая, без тени фальши забота была для меня настоящей пыткой. Каждое его движение, каждый взгляд лишь ярче высвечивали ту бездонную пропасть, которая пролегла между мной и мужем.
– Спасибо за всё, Игорь, – сказала я, отодвигая нетронутую чашку. – Мне пора.
Он замер с полотенцем в руках.
– Домой? – в его голосе послышалась тревога.
– Да, надо взять кое‑какие вещи, и ещё сегодня должен прийти доктор, проверять Макса.
Я даже не призналась себе, насколько жутко боялась этой встречи. Одна мысль о том, что придётся переступить порог нашей квартиры, и сразу начинали потеть ладони.
Дорога до дома заняла вечность. Каждая минута в такси словно растягивалась в целый час.
Вышла у своего подъезда, и тут же ледяной ветер с реки, протекающей неподалёку, ударил в лицо, будто дал пощёчину. Я вздрогнула, обхватила себя руками. Холод пробирал до костей, но даже он не мог заглушить тот ужас, который я испытывала в этот момент.
Подъезд встретил меня едва уловимым ароматом свежей краски после недавнего ремонта и чего‑то тёплого, домашнего. Похоже, у соседей на первом этаже снова пекли булочки. Тонкий запах ванили и корицы витал в воздухе, создавая ощущение тепла и уюта.
Я медленно поднималась по лестнице, хотя лифт исправно гудел на первом этаже. Просто хотелось растянуть момент до встречи. Что мне ему сказать? Как себя повести?
Наша дверь. Знакомый дубовый щит с почерневшей от времени латунной ручкой. Я достала ключ. Дрожащими пальцами вставила его в скважину. На секунду замерла, задержав дыхание.
Потом медленно повернула.
Замок поддался не сразу, как будто сопротивлялся, не желая открывать дверь и пускать меня внутрь.
Я на секунду застыла на пороге. Собрав всё самообладание в кулак, сделала шаг через порог.
В квартире приятно пахло и было очень чисто. Я замерла в прихожей. Ни следа от бардака, в котором я оставила её перед уходом.
Из гостиной доносился ровный, низкий голос. Голос Максима. Он говорил по телефону уверенно и властно:
– …Да, Пётр Иванович, я в курсе. Все документы будут сегодня к обеду. Договорённость остаётся в силе. Да, я скоро вернусь к делам. Спасибо за беспокойство.
Он положил трубку. Я вошла в гостиную.
Макс стоял у окна, опираясь на костыль, но в позе не было и тени слабости. Его спина была прямой, плечи расправлены, голова поднята. Макс вернулся. Тут он повернулся ко мне:
– Аня. Я слышал, как ты вошла.
Мы смерили друг друга взглядами. Два чужих человека на развилках общего прошлого.
– Ты знал. О дочери все эти годы. Ты знал и молчал.
Его лицо не дрогнуло. В глазах я не увидела ни сожаления, ни стыда. Только полная уверенность, которую он вбил себе в голову, что поступил правильно.
– Знал, – подтвердил он. – И ни о чём не жалею. Отец избавился от проблемы, которая могла бы развалить мою жизнь ещё на старте. Он даёт им прилично денег, чтобы их не было в моей жизни. В нашей.
Его слова били, как удар молота. И самое паршивое, что в этих словах не было ни капли раскаяния. Только раздражение оттого, что эту «проблему» снова вытащили на свет. Что ему приходится всё мне это объяснять.
– Ты вообще слышишь себя?! Ты говоришь о ребёнке, как о проблеме, которую нужно «устранить»!
– Это и была проблема! Глупая ошибка юности, Аня, не больше. Зачем тебе было об этом знать? Чтобы мучиться? Чтобы смотреть на меня и видеть не мужчину, а того перепуганного пацана? Я огородил тебя от этого! Мы жили без всего этого дерьма.
Я смотрела на него, и меня подташнивало от этой извращённой, уродливой логики. Макс не каялся, а гордился, гордился своим предательством. Какой классный ход придумал его батя!
– А твой уход? В день нашей годовщины. Это тоже было частью твоего… благородного плана? Ты решил, что мне достаточно «восьми лет счастья»?
Наконец‑то он потерял самообладание. Максим отвёл взгляд, его челюсть напряглась. Молчание затянулось.
– Я тебе уже говорил, – Максим начал говорить сквозь зубы, раздражение нарастало. – Отец наехал на меня. Сказал, что если я не передам ему свою долю в ресторане, он расскажет тебе всё.
Он посмотрел прямо мне в глаза, и я разглядела в его глазах настоящую злость на своего отца. Злость загнанного в угол зверя.
– Я хорошо знаю тебя, Аня. Знаю, как ты устроена. Ты бы приняла эту девочку, чёрт возьми, ты бы, наверное, сама поехала искать её. Ты бы простила всю эту фигню, я в этом уверен! Но восемь лет молчания? – Макс горько, коротко рассмеялся. – Восемь лет, когда ты спала со мной в одной постели, строила со мной бизнес, доверяла мне каждую свою дурацкую мысль? Нет, ты бы не простила этого. Смотрела бы на меня и видела не мужчину, а лжеца. И с каждым днём эта ненависть пожирала бы тебя изнутри, убивала бы тебя.
Он сделал шаг ко мне, преодолевая хромоту. Его фигура, даже с костылём, по‑прежнему доминировала в комнате.
– И я решил уйти. Уйти первым. Сделать так, чтобы ты ненавидела меня за что‑то другое. За то, что я оказался банальным мудаком, который нашёл кого‑то поэффектней. Такую боль ты переживёшь. Ты выплюнешь меня из своего сердца со злостью и презрением. И однажды вдохнёшь полной грудью и пойдёшь дальше. А боль от того, что вся наша жизнь, каждый её день был построен на фундаменте лжи… Эту боль ты бы не пережила, она бы сломала тебя. Я не мог этого допустить.
Макс замолчал. В комнате повисла тишина более страшная, чем любой крик. Я смотрела на этого человека. Сильного, красивого, абсолютно уверенного в своей правоте, и не узнавала его. Его монстроподобная, изуродованная забота была в тысячу раз страшнее любой подлости.
– Так вот почему, – прошептала я. – Ты не просто соврал, ты спланировал всё. Решил, какую боль мне пережить, а какую – нет. Ты кем себя возомнил, Максим? Богом?
– Я пытался спасти тебя! Спасти от правды, которая уничтожила бы тебя.
– Ты не имел права! – Этот крик будто прорвал что‑то внутри меня, выпуская наружу всю боль и гнев. – Не имел права решать за меня! Ты отнял у меня выбор! Ты сломал меня не ложью, Максим, а этим твоим… этим чудовищным высокомерием. Решил, что я слишком слаба? Что моё место в красивом, розовом мире, который ты для меня построил?
Я шагнула к нему, потом ещё. Не боялась больше ничего.
– Это бы меня не сломало, Максим. Я бы выстояла. Было бы больно? Да, адски больно, до потери пульса! Но мы прошли бы через это вместе! Если бы ты мне рассказал всё тогда, в самом начале. Или год назад, или до того момента, как это сделал твой отец! Но ты выбрал молчать, выбрал сбежать. И ты называешь это любовью? Тогда это самая эгоистичная любовь, которую я могу представить!
Было видно, как мои слова достигли цели. Как его железная уверенность, наконец, даёт трещину. Как в его глазах мелькает тень сомнения, осознания, что его гениальный план мог быть огромной, фатальной ошибкой.
В этот момент резко, нагло зазвонил домофон. Пронзительный, долгий гудок, за ним ещё один.
Глава 20
Максим с явным недовольством отвернулся от меня и, прихрамывая, подошёл к домофону.
– Да? – голос был груб.
– Максим Дмитриевич? Это Ковалёв. Я обещал навестить, очень волнуюсь за ваше состояние.
Глаза Макса на секунду встретились с моими. В них читалось сильнейшее раздражение и желание, чтобы этот назойливый доктор провалился сквозь землю.
– Со мной всё в порядке, доктор. Чувствую себя лучше, – отрезал Макс, явно не желая впускать врача.
– Мой осмотр не обсуждается, – парировал Ковалёв с врачебной безапелляционностью, против которой не попрёшь. – Черепно‑мозговая травма – не шутка. Впустите меня.
Он повесил трубку. Щёлчок домофона словно поставил финальную точку в нашем разговоре. Я без сил опустилась в кресло, чувствуя, как мир рушится вокруг. То, что он только что произнёс, навсегда разделило мою жизнь на «до» и «после».
Максим вернулся в комнату и встал, нависая, напротив меня.
– Аня… – начал он, но я резко подняла руку, останавливая его.
– Не надо. Ни слова. Пока здесь не останемся одни.
Мы молчали, избегая взглядов друг друга, пока не раздался стук в дверь.
Доктор Ковалёв вошёл с деловым видом, с медицинским чемоданчиком в руке.
– Максим Дмитриевич, вы дали мне повод для серьёзного беспокойства, – заявил врач без предисловий. – Анна Александровна, здравствуйте! Прошу прощения за вторжение.
Осмотр прошёл быстро и без лишних слов. Антон Сергеевич измерил давление, проверил пульс, посветил в глаза фонариком. Максим покорно подчинялся, но его взгляд был прикован ко мне. Я стояла у окна, вроде бы глядя на суматошный город, но на самом деле видела лишь калейдоскоп собственных мыслей.
– Давление повышенное, пульс учащённый, – констатировал врач. – Явное переутомление и стресс. Максим Дмитриевич, вам категорически противопоказаны любые волнения. Покой и, желательно, возвращение в стационар.
– Я останусь здесь, – отрезал Максим; его тон не допускал возражений.
Доктор Ковалёв вздохнул и обратился ко мне:
– Анна Александровна, я понимаю, что ситуация… сложная, – он деликатно подобрал слово. – Но его здоровье сейчас напрямую зависит от эмоционального фона. Любые ссоры, выяснения отношений… Это может свести на нет все успехи в реабилитации. Память – штука хрупкая.
Я посмотрела на доктора. Моё лицо, как мне казалось, выражало полное спокойствие.
– Не волнуйтесь, доктор, – сказала я, и голос прозвучал почти невинно. – Никаких выяснений отношений не будет. Обещаю.
Собрав в кулак последние крохи достоинства, я плавно и уверенно направилась к выходу. Мне очень хотелось, чтобы это выглядело эффектно, но внутри мне казалось, что я иду по краю пропасти.
Дверь за моей спиной захлопнулась. Я шла по подъезду, и ноги отказывались слушаться, спотыкаясь о знакомые плитки. В лифте я невольно взглянула в зеркало и вздрогнула. В заплаканных глазах читалась такая боль, что захотелось тут же отвернуться. Видеть себя такой разбитой, опустошённой было невыносимо.
На улице пахло дождём и мокрым асфальтом. Я судорожно вздохнула, но лёгкие словно не раскрывались. Казалось, эта сжимающая пустота останется навсегда внутри. Рука сама потянулась к телефону, и пальцы набрали номер Игоря. Он ответил на первом же гудке.
– Аня? Что случилось?
– Я… Я не могу сейчас быть одна. Мне очень надо поговорить.
– Где ты? Я сейчас приеду.
Мы встретились в кафе в двух шагах от дома. Я сидела за столиком у окна, сжимая в руках стакан с остывшим чаем, и не могла остановить мелкую дрожь. Когда Игорь вошёл в дверь, его спокойствие и уверенность показались мне спасительным островком в бушующем море того, что со мной происходило.
Он сел напротив, не задавая дурацких вопросов, просто накрыл своей большой тёплой ладонью мою ледяную руку.
– Говори всё, что хочешь. Или ничего не говори. Я просто посижу с тобой.
И я заговорила. Сначала сбивчиво, потом слова полились рекой, периодически срываясь и путаясь. Я вывалила на него всё: про то, что Максим ушёл перед аварией, что Валерия неоднозначно намекала на их роман, что угрожает отец, про его чудовищную логику «я‑же‑тебя‑вообще‑то‑спасал».
Игорь слушал, не перебивая. Его лицо становилось всё мрачнее, а пальцы слегка сжимали мою руку, когда я дошла до конца.
– Как ты думаешь, он… он действительно считает, что поступил правильно? – я смотрела на Игоря, отчаянно ища в его глазах подтверждения, что мир не окончательно сошёл с ума.
– Макс всегда был упрям, как осёл, – тихо произнёс Игорь. – И всегда свято верил, что лучше всех знает, как надо. Но это… это уже за гранью, Аня. Это клиника.
В кафе было тихо, лишь за стойкой бармен негромко протирал бокалы. Я попыталась сделать глоток чая, чувствуя, как ком в горле мешает мне. И тогда я задала вопрос, который жёг меня изнутри все эти недели, но который боялась произнести вслух:
– Игорь… А Валерия? – я подняла на него глаза, полные страха. – Он клянётся, что между ними ничего не было, что она просто помощница. Но я видела, как она смотрела на него, как вела себя в больнице. Скажи мне честно, как друг. Был ли у них роман? Хотя бы намёк? Ты же работал с ними бок о бок.
