Текст книги "Развод. Искушение простить (СИ)"

Автор книги: Ася Вернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

В воздухе витало напряжение. Валерия ещё раз бросила на меня пренебрежительный взгляд и перевела его на Максима. Она смотрела на него не так, как смотрят коллеги. В её глазах была смесь жадного желания и… собственности. И в глубине души во мне шевельнулся тот самый червь сомнения, которого я так боялась. А что, если все мои подозрения – не паранойя? Что, если за холодными рабочими отчётами и поздними совещаниями скрывалось нечто большее?

Валерия нарушила молчание первой. Её голос был тихим, сладковатым, словно сахарная вата, но каждое слово было ядом.

– Я просто не могу в это поверить… – она покачала головой, её взгляд не отрывался от неподвижного лица Макса. – Он всегда держал всё под контролем. Каждую мелочь.

Я молчала, сжимая в кармане смятый носовой платок. Ждала подвоха, ждала укола. Знала: они будут.

– Он часто говорил о вас, – вдруг сказала Валерия, переводя на меня свой пронзительный взгляд.

«Началось», – пронеслось в голове.

– И что же он говорил? – спросила я.

– Что вы… прекрасная женщина, – произнесла Валерия так, что комплимент звучал как оскорбление. – И что он испытывает перед вами огромную вину.

– Вину? – переспросила я, чувствуя, как сводит скулы.

Она сделала шаг к кровати. Её рука снова потянулась к Максиму – на этот раз, чтобы поправить воображаемую прядь волос на его лбу.

– Максим Дмитриевич просто не знал, как сказать вам правду. Что всё кончено. Боялся, что вам будет больно. Всё время искал способ быть помягче. Хотя, чёрт возьми, правда всегда лучше, да?

Каждое слово было ударом ниже пояса. Мы с Максимом действительно ссорились. Он действительно стал отдалённым, раздражительным. И да, он мог жаловаться на нашу рутину кому‑то постороннему. Мысль о том, что он обсуждал наш неудавшийся брак с этой… подстилкой, была невыносима. Я почувствовала, как почва уходит из‑под ног. А что, если это правда?

– Он… он обсуждал наш разрыв с тобой? – спросила я, нарочито сменив «вы» на «ты».

Валерия уловила эту слабину. Её губы тронула едва заметная победоносная улыбка. Попадание.

– Мы много работали вместе над «Солнечным уголком». Засиживались допоздна. В такие моменты стираются формальности… Он нуждался в том, чтобы его выслушали. Поняли.

Это было уже слишком. Это был не намёк, это была прямая попытка влезть в мою жизнь, отнять последнее, что у меня осталось – право быть женой Максима. Да, он мог сказать такое. В ярости. Но сказать это ей…

– Красивая история. Жаль, что ты не упомянула, что «понимаешь» ты его ровно до тех пор, пока он подписывает тебе премии. Ты не наш партнёр. Ты просто наёмный персонал с завышенной самооценкой.

На лице Валерии маска треснула, она побледнела. В глазах вспыхнула злоба.

– А ты кто? – прошипела она, забыв о сладких интонациях. – Предмет в его квартире? Мебель, которую скоро выставят на помойку? Он не хотел ранить твои чувства, жалкая ты истеричка.

Она выпрямилась и снова взяла себя в руки.

– Кстати об этом. Вы можете спокойно ехать домой. Отдыхать. В отличие от вас у меня есть медицинский сертификат, и я сама буду ухаживать за Максимом. Ему сейчас нужны рядом профессионалы, а не истеричка‑жена… которая осталась женой только по штампу в паспорте. Бумажка, милая. Ты – просто бумажка, которую он не успел порвать.

Воздух вырвался из моих лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Это было уже не просто оскорбление. Это был захват территории.

– Ты в своём уме? Да какое ты имеешь право?

– Имею, – холодно парировала она. – Право того, кому он доверял. Право того, кто не бросит его в беде. Ты думаешь, ты здесь нужна? Ты ему в последнее время была нужна? Он тебя терпел. Из чувства долга. А теперь долг кончился. Так что собирай свои шмотки и катись в свою пустую квартиру. Твоя смена закончилась.

Я шагнула вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Была готова вцепиться ей в патлы.

– Попробуй только. Попробуй переступить этот порог завтра. Твои медицинские сертификаты я порву в клочья. Как и тебя. Я – его законная жена. И я решаю, кто будет находиться у него в палате. Тебя здесь точно не будет. Никогда. Поняла? Или повторить?

Губы Валерии задрожали от бессильной злости. Она искала слова, но не нашла.

И в этот момент его палец дёрнулся.

Мы обе застыли, уставившись на его руку. Моё сердце бешено заколотилось.

Валерия опомнилась первой. Бросилась к кровати Максима, пытаясь опять перехватить инициативу.

– Максим? Дорогой, это я, Лера. Ты меня слышишь? Я здесь, сожми мою руку!

Рука дёрнулась снова – на этот раз явно отстраняясь от её пальцев.

У неё отвисла челюсть. Весь её напор, её уверенность мгновенно испарились, сменившись шоком и страхом. Он её отверг. Даже здесь. Даже сейчас.

Я отшвырнула её плечом от кровати, заняв своё место. Моё. Законное. Не помня себя, накрыла руку Макса своей ладонью.

– Максим! Я здесь! Дай знак. Дай знать, что ты здесь! Что ты меня слышишь! Врача срочно!

Я нажала на кнопку вызова персонала, мои руки тряслись.

И тогда его указательный палец, лежавший под моей ладонью, слабо, но совершенно отчётливо шевельнулся. Он не просто дёрнулся – он надавил. Сознательно. Это было прикосновение. Ответ.

Монитор взвыл сиреной, заливая палату алым светом тревоги, фиксируя тахикардию.

Дверь в палату распахнулась, и на пороге появилась медсестра и ещё трое врачей. За ними – Ковалёв.

– Выведите всех посторонних! Быстро! – заорал врач, не глядя на меня и Валерию. Его руки уже работали над Максимом.

– Но он… он ответил мне! Я никуда не уйду! – попыталась возразить я.

Медсестра бережно, но настойчиво взяла меня под локоть.

– Давайте выйдем, вы мешаете. Мы вас позовём.

Нас вывели в коридор. Дверь захлопнулась перед моим носом, отсекая меня от самого главного.

Я посмотрела на закрытую дверь. За ней кипела борьба за жизнь Максима.

«Господи, только бы он выжил! Пожалуйста!» – повторяла я, как молитву, в своей голове.

Глава 6

Я обернулась к Валерии.

– Вон! И если я увижу тебя в радиусе километра от этой больницы, от Макса или от нашего дома, я сотру тебя в порошок. Ты здесь никто. Поняла?

Она побледнела, губы её бессмысленно задёргались. Не сказав ни слова, она развернулась и почти побежала к выходу, спотыкаясь на своих шпильках.

Я прислонилась к холодной стене, скользнула вниз на пол. Тело била дрожь. Он был здесь. Он боролся.

Прошёл целый час.

Целый час я металась по холодному, вылизанному до стерильного блеска больничному коридору. От стены к окну. От окна – обратно к зловещей, немой двери. Каждый приглушённый звук из‑за двери: металлический лязг, сдержанный голос – заставлял меня вздрагивать всем телом. Руки были ледяными, а внутри всё горело.

Наконец дверь открылась. Первая вышла медсестра. Несла в руках лоток с пустыми ампулами, смятыми упаковками от каких‑то медицинских систем.

– Заходите, – кивнула она мне коротко. – Кризис миновал. Доктор вас ждёт.

Моё сердце бешено заколотилось. Я зашла в палату. Воздух пах лекарствами. Мониторы снова пикали ровно, но теперь их ритм был чуть быстрее обычного, живым и энергичным. Доктор Ковалёв стоял у изголовья и вносил что‑то в электронную историю болезни. Он обернулся на мои шаги.

Лицо Антона Сергеевича было серьёзным, он устало улыбнулся одними глазами.

– Ну, Анна Александровна, – начал он, откладывая планшет, – ваш муж, судя по всему, решил устроить нам небольшую клиническую революцию.

– Он…? – Я не могла вымолвить слова, мой взгляд прилип к Максиму. Он лежал так же. Но всё казалось иначе. Восковая бледность сменилась живым румянцем. На лбу проступили мельчайшие капельки пота.

– Максим Дмитриевич пришёл в сознание. Не полностью, ненадолго, – пояснил доктор. – Но это, несомненно, прогресс. Значительный прогресс. Его мозг вышел из стазиса. Он отреагировал на сильный эмоциональный стимул.

Он многозначительно посмотрел на меня.

– Что там у вас произошло?

Я опустила глаза.

– Была… ссора. С его коллегой.

– Хм, – промычал Ковалёв. – Видимо, очень эмоциональная. Данные ЭЭГ показывали дикий всплеск. Его «включил» мощный эмоциональный разряд. Скорее, негативный.

– Это… это плохо?

– Нет! – доктор почти рассмеялся. – Нет, это прекрасно. Мозг – не линейный компьютер. Иногда ему нужен мощный толчок, удар током, метафорический или реальный, чтобы перезагрузиться. Сегодня он его получил. Но теперь ему нужен абсолютный покой. Никаких стрессов. Никаких посетителей. Только вы. И тишина.

В этот момент Максим застонал. Хрип, идущий из глубины грудной клетки.

Мы с доктором замерли.

Его веки дрогнули. И медленно, мучительно медленно приоткрылись. Глаза. Мутные, затянутые дымкой. Он повёл ими по потолку, по стенам. Потом его взгляд наткнулся на меня. И остановился.

Он смотрел на меня долго, не моргая. В его глазах не было ни осознания случившегося, ни любви, ни ненависти. Была лишь глубокая, бездонная растерянность.

Я, затаив дыхание, сделала шаг вперёд. Сердце внезапно заколотилось вопреки всем обещаниям себе оставаться холодной. Восемь лет отношений, из них год в законном браке. Восемь лет жизни сжимались в комок в горле. Я дала себе слово: быть здесь, пока он не придёт в себя. Не потому, что простила. Потому что иначе не могла.

– Максим? Ты меня слышишь?

Он молчал. Только смотрел. Его глаза были мутными, но где‑то в глубине, казалось, шевелилось сознание. Я не стала брать его руку. Мои пальцы лишь легли на край одеяла.

И вдруг его губы дрогнули. Они попытались сложиться. Издать звук.

– А… – вырвалось у него.

В груди что‑то болезненно ёкнуло. Я лишь кивнула, больше себе, чем ему. «Голосовые связки работают. Хорошо».

Он снова попытался, собрав все силы. Видно было, как напрягаются мышцы его шеи.

– Ан…

Это было начало моего имени. Имени женщины, от которой он ушёл.

Горькая волна подкатила к горлу. Я сжала зубы. Не сейчас.

Макс закрыл глаза. На секунду. Собрал все оставшиеся силы и открыл их снова. Его взгляд сфокусировался на мне.

– Аня… – сказал он. Тихо. Чётко.

И его веки сомкнулись. Он снова погрузился в сон.

Я не сдвинулась с места. Я выдохнула какую‑то невидимую напряжённость и медленно опустилась на стул. Глаза были сухими. Внутри царил покой. Он сказал моё имя. Он вернулся к реальности. Мой долг практически выполнен.

Доктор Ковалёв молча постоял несколько мгновений. Посмотрел на моё спокойное, уставшее лицо, а потом тихо вышел.

Я осталась одна. Только ровное пиканье мониторов и его тяжёлое, ровное дыхание. Максим вернулся. Но вернулся тот, кто решил уйти. Эта авария не отменяла сего факта. Мои чувства к нему были спутанным клубком из старой любви, привычки и горькой обиды.

Я смотрела на его спящее лицо. На губы, которые только что произнесли моё имя. «Аня».

А потом, сквозь сон, его губы снова шевельнулись. Едва заметно. Практически беззвучно. Но я услышала:

«Не смей… Не смей ей рассказывать об этом…»

Глава 7

Прошло три дня.

Эти дни были для меня пыткой. После того как он сказал ту фразу, Максим снова погрузился в глубокий восстановительный сон. А я осталась в ловушке своих собственных мыслей. Кому были адресованы те слова? Кто ничего не должен был узнать? Вопросов было больше, чем ответов. Точнее, ответов не было вообще.

Я была уверена – уверена, что, когда он окончательно проснётся, он всё сможет объяснить: и про аварию, и про его решение уйти, и про их отношения с Валерией. Я готовилась принять всё как есть.

Я репетировала нашу первую беседу в холодной, пахнущей лекарствами палате. Что сказать? С чего начать?

«Привет, как самочувствие? Кстати, ты же от меня ушёл к Валерии…» – звучало нелепо и пошло.

«Максим, нам нужно серьёзно поговорить» – слишком пафосно и официально.

Я представляла, что он может мне ответить. Оправдания. Возможно, даже попытку отрицать всё про Валерию: «Ты всё неправильно поняла. Она просто коллега».

Я мысленно спорила с ним, приводя железные, как мне казалось, доводы, ища в его гипотетических фразах слабые места.

Я собирала всю свою боль. Всю унизительную боль последнего времени в тяжёлый кулак. Чтобы ударить первой. Чтобы он наконец увидел, ЧТО натворил.

А потом меня отпускало. Максим только что избежал смерти. Его тело – в синяках, опутанное проводами. И я думала: «А может, промолчать? Дать ему окрепнуть?» – шептал внутренний голос. Но тут же меня душила обида: а кто дал мне время окрепнуть? Макс нанёс удар внезапно. Без предупреждения. Не думая о моём состоянии.

Я ловила себя на том, что смотрю на его спящее лицо: на сильные, резкие черты, знакомые до боли, на шрам над бровью, на расслабленные губы. В этом лице не было и следа той ледяной отчуждённости, что была в нём перед аварией. Здесь спал тот Максим, которого я любила. Который смеялся так, что у него появлялись морщинки у глаз. Который вносил меня на руках через порог нашей новой квартиры.

Это сводило с ума. Два образа одного человека – любимый и предатель – разрывали меня изнутри.

Я так и не выбрала стратегию. Не решила, бросить ли ему обвинения в лицо сразу или дать время. В моей голове был хаос, а в сердце – свалка из любви, ненависти, жалости и жгучего желания просто развернуться и уйти, оставив всё это позади.

И вот он проснулся.

Не так, как тогда, на несколько секунд. Его веки дрогнули и открылись. Медленно. Тяжело. Глаза были ясными. Сознательными. И абсолютно, до жути пустыми.

– Максим? – мой голос, который я готовила для твёрдого, уверенного диалога, прозвучал как писк мыши.

Его взгляд медленно скользнул на меня. Он смотрел не как на жену, не как на друга, не как на бабу. Он смотрел на меня как на незнакомый предмет в незнакомой комнате.

– Здравствуйте, – произнёс Макс. Голос хриплый от долгого молчания, но тон ровный, вежливый, безразличный.

У меня перехватило дыхание. «Здравствуйте». Как будто я… никто.

– Максим, это я, – заставила я себя сказать, чувствуя, как холод ползёт от кончиков пальцев наверх, к локтям, сковывая всё тело. – Аня.

Он поморщился, слабо, с усилием потянулся рукой к виску. Мышцы его предплечья напряглись под больничной рубашкой.

– Голова… – он сглотнул. – Извините. В голове каша. Вы… доктор?

В этот момент дверь открылась, и вошёл Ковалёв. Я даже вздрогнула от неожиданности.

– Максим Дмитриевич! Прекрасно, что вы с нами! – его бодрый голос прозвучал как гром среди ясного неба. – Как самочувствие? Оцените боль по шкале от одного до десяти.

Максим повернул голову к нему, и я увидела в его глазах мгновенное облегчение. Доктор. Белый халат. Чёткие вопросы. Это – понятно. Это – безопасно.

– Голова… на семь, наверное, – пожаловался он, и в голосе послышались едва уловимые, знакомые нотки. Лёгкая раздражённость, с которой он всегда говорил о дискомфорте. – И я не понимаю… Где это я? Что случилось?

– Автомобильная авария, – мягко сказал Антон Сергеевич, поправляя капельницу. – Вы в больнице. Получили серьёзную черепно‑мозговую травму. Сейчас кризис миновал. Всё будет хорошо.

Максим кивнул, усвоив информацию, и его взгляд снова вернулся ко мне. Он изучал моё лицо, мою позу, мои потрёпанные джинсы и свитер.

– А это… – он запнулся, брови слегка сдвинулись в привычном жесте лёгкого недоумения. – Сиделка? Медсестра?

Ковалёв глубоко вздохнул и посмотрел на меня. Я застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Максим Дмитриевич, – произнёс доктор чётко, разделяя слова, – это ваша жена. Анна Александровна. Она все эти дни не отходила от вас.

Воцарилась тишина. Максим уставился на меня. Он вглядывался в моё лицо, в мои глаза, искал хоть что‑то знакомое: малейшую морщинку, родинку, изгиб брови. Хоть какую‑то зацепку в руинах своей памяти. Я видела, как напряжены его скулы, как пульсирует височная артерия. Я видела самый настоящий физический труд его мозга. Он скрипел, перемалывая пустоту, пытаясь высечь хоть искру.

И ничего.

Его взгляд оставался чистым. В нём было любопытство, недопонимание, лёгкая неловкость. Но не было узнавания меня.

– Моя… жена? – он произнёс это слово так, будто пробовал на язык что‑то незнакомое. Экзотическое. – Я… простите. Я не помню.

Он снова посмотрел на меня, и вдруг его взгляд упал ниже – на мою руку. На то самое место: безымянный палец правой руки, где осталась бледная полоса. След от обручального кольца, которое я в ярости выбросила в окно, когда он ушёл. Теперь только эта белая полоска хранила память о нём.

Я увидела, как его глаза сузились. Сосредоточились. Он заметил это. Заметил отсутствие.

И прежде чем я смогла что‑то сказать, его голос – всё ещё хриплый, но уже обретающий привычную твёрдость – нарушил тишину снова:

– Если вы моя жена… – Максим медленно поднял на меня взгляд. – …то где обручальное кольцо?

Глава 8

Он спросил про кольцо. Прозвучало это так, как будто он спрашивает «который час» у незнакомой девушки в лифте.

Внутри у меня что‑то отключилось. Словно последний предохранитель в моей душе тихо сгорел.

Я смотрела на Макса. На этого незнакомца в теле моего мужа. На его напряжённый, изучающий взгляд. Он ждёт ответа. Ждёт логичного объяснения.

Вижу, как доктор Ковалёв замер у изголовья, оценивая ситуацию. Его профессиональный взгляд скользит между нами, фиксируя новый кризис. Только уже не медицинский, а человеческий.

Слов нет. Их просто нет. Нет тех заготовленных, острых фраз, что я репетировала ночами. Нет слёз. Нет истерики.

Я медленно прячу руку за спину. Этот немой укор, это свидетельство нашего крушения.

Он смотрит мне в глаза и ждёт ответа. Я ему его не даю. Пустота в ответ на его пустоту.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

Его брови чуть приподнимаются. В глазах мелькает искра недоумения. Он открывает рот, чтобы сказать что‑то ещё. Спросить. Уточнить.

Но я уже разворачиваюсь.

Мои ноги несут меня к двери сами. Стараюсь не бежать, а идти медленно, спокойно.

Чувствую на спине их взгляды. Но не оборачиваюсь.

Рука сама находит холодную металлическую ручку. Я нажимаю на неё. Дверь открывается беззвучно. Я выхожу в больничный коридор, где пахнет едой, которую медсестры разносят по палатам.

Дверь закрывается за мной с тихим шипением доводчика.

Мне нужно подумать.

Прошла неделя. Каждое утро я входила в палату с мыслью: «Что я скажу ему сегодня?» К моему счастью, вопрос про кольцо больше не поднимался. Может, Максим ждал, что я объясню ему всё тогда, когда посчитаю нужным.

Я рассказывала Максиму всё. Как мы встретились в университете на паре по экономике, и он, самоуверенный отличник, спорил с замдекана о теориях рынка так яростно, что у того дёргался глаз. Я, скромная девочка, сидела сзади и восхищалась его смелостью.

О первом свидании. Как он впервые пригласил меня на кофе в крошечную кофейню у метро.

Как мы по кусочку собирали наш ресторан «Солнечный Уголок», и я ночами сидела с таблицами, а он лично выбирал каждую тарелку, каждую ложку.

Я рассказала ему о его матери. О том, как он, двадцатилетний мальчишка, за одну ночь стал взрослым, когда её не стало. Как он никогда не показывал чувств, но в годовщину её смерти всегда уезжал один на кладбище с огромным букетом её любимых пионов и сидел у её могилы несколько часов, рассказывая всё, что у него было на душе. Я говорила, что в нём живёт её улыбка.

А потом рассказала об отце. О том, что их отношения были всегда не как у отца с сыном, а больше походили на противостояние двух альфа‑самцов на одной территории. Как отец в нём видел не продолжателя рода, а конкурента, которого нужно задавить. Как после смерти матери между ними и вовсе выросла ледяная стена. Они не ссорились – они просто перестали быть значимыми друг для друга. Отец помог профинансировать наш ресторан не из поддержки, а из инвестиционных соображений. Максим подписывал тогда документы с таким видом, будто продавал душу.

Дарила ему наши воспоминания, как драгоценности, одно за другим. Он слушал, иногда улыбался, иногда хмурился, пытаясь уловить хоть что‑то знакомое в этом потоке прошлого.

Но я никогда не доходила до конца истории. Никогда не говорила о том вечере. О той самой нашей первой годовщине в роли мужа и жены.

В голове у меня, словно на разных чашах весов, лежали два варианта. Два будущих.

Рассказать правду. Горькую, унизительную: «Ты бросил меня, Максим. Сказал, что я превратилась в домашнюю клушу. Перед самой аварией ты ушёл». Посмотреть в эти чистые, ничего не помнящие глаза и вложить в них эту боль. Рискнуть тем, что он, не помня событий, почувствует только облегчение. Мол, раз собирался уйти, значит, так и надо.

Или солгать. Создать красивый миф о счастливой паре, которую трагически разлучила авария. Дать ему опору в виде идеального прошлого. Стать для него единственным проводником в мир, где его любили и ждали. Это было так заманчиво… и так подло. Это значило украсть у него право на правду. И главное – жить в постоянном страхе, что память вернётся и он поймёт, что его жестоко обманывали, пока он был слаб.

Я так и не решила. Ждала знака.

Но знак пришёл откуда не ждали.

Распахнув дверь в палату, я обомлела. Мой стул. Мой грёбаный стул у его кровати был занят.

Валерия.

Эта стерва наклонилась к Максиму так, что её силиконовая грудь чуть не касалась его лица. Её губы, выкрашенные в ядовито‑розовый, шептали что‑то прямо ему в ухо. А он… он позволял. Макс слушал её. Его лицо было сосредоточенным. Мучительная попытка вникнуть, вспомнить. И он впитывал её слова, как губка.

– …И ты сказал, что больше не можешь, – её приторно‑сладкий голос заполнял палату. – Что она высасывает из тебя всю энергию. Что ты уходишь к тому, кто даёт тебе дышать. Ко мне.

Я стояла на пороге, и мир сузился до этой картинки. До этого стула. До её руки, лежащей на его одеяле.

Всё. Всё внутри меня – вся неделя сомнений, вся боль, вся невысказанная правда – взорвалось.

– Что, твою мать, ты здесь делаешь?

Они оба вздрогнули, как воры, застигнутые на месте преступления. Валерия медленно, демонстративно повернулась ко мне, и на её губах расплылась театральная сочувствующая улыбка, от которой меня всегда тошнило.

– Анна Александровна! Доброе утро. Я просто помогала Максиму Дмитриевичу восстановить память…

– Я тебя спрашиваю, – переступила порог, и дверь захлопнулась у меня за спиной. Я не повышала голос. Наоборот. Он стал тихим, каким‑то плоским, но смертельно опасным. – Что… ты… делаешь… в палате моего мужа? Кто тебя, шалаву, сюда пропустил?

Её улыбка медленно сползла с лица, уступая место неподдельному испугу. Валерия явно не ожидала такого поворота. Она рассчитывала на слёзы, на истерику, на то, что я брошусь жаловаться врачу. В её глазах я была слабой, безвольной размазнёй. Но, похоже, чтобы быть услышанной, придётся опуститься до её уровня.

– Анна, прошу тебя, не надо грубости… – попыталась вставить она.

– Завали свой рот, – я была уже в сантиметре от неё. В нос ударил запах дорогого, удушающего парфюма, перебивающий больничный запах. – Твои дурацкие спектакли мне нахрен не сдались. В прошлый раз тебе вежливо указали на дверь. Ты не поняла? Значит, теперь я буду говорить с тобой так, чтобы дошло. Собирай в кучу свои силиконовые баллоны и катись отсюда. Пока я не позвала охрану и не попросила их выставить тебя за дверь, как последнюю мразь. Тебе нужен такой скандал? Нет? Тогда вали.

Даже через приличный слой тональника было видно, как побледнела Валерия. Её взгляд метнулся на Максима, она искала защиту, одобрение, что угодно.

Но он просто сидел, облокотившись на подушку, и смотрел на меня широко раскрытыми, потрясёнными глазами.

– Я… я ухожу, – прошипела она, срываясь с места и хватая свою дизайнерскую сумочку так, будто это щит. – Ты… ты совершенно невменяемая! Тебе лечиться надо!

– А тебе – не лезть в чужие семьи, – бросила я ей вдогонку, не повышая тон. – И запомни: его прошлое – не твоя забота. Чтобы больше тебя я здесь не видела. Понятно?

Лера выскочила из палаты, хлопнув дверью. Так её дёрнула, что аж доводчик сломала. В палате повисла тяжёлая, звенящая тишина, пахнущая её отвратительными духами.

Я стояла, дрожа всем телом. Ярость пульсировала в висках. Боялась посмотреть на Максима. Боялась увидеть в них то, что видела в последний наш разговор на кухне: раздражение, усталость, желание, чтобы я исчезла.

– Аня, – раздался его тихий, хриплый голос.

Я обернулась. Макс смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли упрёка.

– Она говорит… что я ушёл от тебя. Что это было моё решение. Что я… хотел быть с ней.

Вот так. Просто и безжалостно. Пока я решала, быть ли честной, она уже вложила ему в голову готовый ответ. Выставила меня никчёмной. А его – жертвой, которую надо спасти. От меня. И непременно ей.

Максим ждал ответа. Его взгляд, теперь уже полностью ясный, впивался в меня.

Всё висело на волоске. Семь дней хрупкого мостика – и один вопрос, который мог обрушить всё.

Я медленно выдохнула. Подошла к кровати. Не села. Осталась стоять, глядя на него сверху вниз.

– Это…правда? – он повторил вопрос. – Я правда ушел от тебя?