Текст книги "Данира. Бегство. Книга 1 (СИ)"
Автор книги: Ася Мышка
Жанр:
Славянское фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Глава восьмая
Больше Данира не верила сказкам, где добро побеждало зло. Неожиданно ей пришло в голову, что вряд ли гибель злодея такое уж утешение от него пострадавшим. Если зло совершилось, его ничем не искупить и не исправить. Шрамы души не залечить подобно телесным, они остаются, пока жива память человека. И под грузом проклятой памяти в девушке что-то сломалось, рассыпалось пеплом. Не хотелось ни мстить, ни прощать, ни вообще жить. Трояна, решив, что она вполне может окончательно выздоравливать на хозяйском подворье, отправила ее обратно. Данира сама дошла до Маланьева дома, тихо пересекла двор и уселась на ту самую лавочку, где так любила сидеть Дарена. Еще подумала про себя, как быстро жизнь человеческая наизнанку вывернуться может. Еще лето толком не началось, а уж нет на свете Дарены, да и той Даниры, в общем-то тоже…
Усевшись, девка больше не двигалась и ни с кем ни говорила. Целыми днями сидела и смотрела в одну точку, потихоньку теряя жизненные силы. Хозяин пытался то кричать, то бить погрузившуюся в себя рабыню, но она не реагировала. Не хотела. Не могла. Лишь изредка просыпалась слабая надежда на то, что Маланий забьет до смерти, но тот почему-то не шибко лютовал. Да и вообще словно стал остерегаться поднимать на Даниру плеть. Девушка не знала, что о сотворенном узнали на селе, несмотря на желание Малания скрыть произошедшее с рабыней.
Первому сельскому богачу многое прощалось, но такое зверство мимо ушей не пропустили, осудили дружно. Мало кто теперь здоровался с лютым хозяином, дел с ним старались не иметь, разве что совсем прижмет. Вокруг Бажена и Хмары образовалась пустота, бывшие друзья сторонились, а то и прямо избегали. Самому Маланию наплевать на людское мнение, но ради детей пришлось искать способ загладить поступок. В капище громко каялся, что бесы его попутали, идолов подновил, надеясь хоть часть людского почтения вернуть. И рабыню не трогал для того же.
Злился, конечно. Из-за какой-то дурной рабыни столько сложностей. Будто за человека её люд считает, а не отродье ведьмовское. Хмара злилась ещё больше, особенно когда отец настрого запретил девку трогать. Оставалось только мимо ходить да шипеть пожелания сдохнуть поскорее. Бажен избегал Даниру самостоятельно и в капище дары приносил вполне искренне. Ему та ночь вспоминалась урывками, но и тех хватало чтобы взвыть изнутри.
Паратя, через несколько дней заглянувшая проведать Даниру, потребовала у пробегавшей мимо холопки принести еды. Та кивнула, но вернулась с пустыми руками:
– Господин не велел. Говорит, кто не работает, тому и еды не полагается.
Спорить Паратя не стала и решительно покинула двор. Чтобы через полчаса вернуться с горшком густого бульона и большой ложкой. Поставила еду возле Даниры, руки в бока уперла и сказала:
– Ешь.
Равнодушно посмотрев на бывшую подругу, Данира чуть заметно покачала головой. Паратя зловеще усмехнулась и предупредила:
– Я ведь силой волью, церемониться не стану. Бери ложку лучше.
При одной мысли о чужих насильных прикосновениях Даниру передернуло и она почти машинально схватила ложку. Паратя одобрительно кивнула и внимательно следила, чтоб Данира доела до конца. Проходящий мимо Маланий что-то раздраженно буркнул себе под нос, но будущая знахарка ответила ему не менее суровым и недовольным взглядом. Дождалась, пока рабыня закончит есть, забрала горшок и сказала:
– И завтра приду, и послезавтра, и сколько понадобится. Не выйдет у тебя себя уморить на радость Маланию да богам подземным.
С тем и ушла до следующего дня. Всю следующую неделю Паратя раз в день приходила кормить Даниру. Один раз та попыталась сопротивляться, но получив тяжелую оплеуху притихла и покорно заглотила очередную порцию еды. Преемница Трояны словно задалась целью раскормить рабыню, притаскивала каждый раз столько, что на двоих девок бы хватило. И бдительно следила, чтоб до крошки проглочено.
Так обильно и вкусно Данира не ела в жизни, пожалуй, никогда. Разве что в далёком детстве. Обрадованный нежданным счастьем организм предательски наливался силой, обрастал мясом и жаждал движения. Редкие походы к отхожему месту его не удовлетворяли, привычка много работать давала о себе знать. Волей-неволей Данира начала задумываться о том, что делать дальше. Не сидеть же тут до старости, пользуясь добротой Парати и равнодушием хозяев? Дельных мыслей в голову не приходило, девка просто не понимала как и зачем дальше жить. Но и помирать вроде бы уже не хотелось.
Несколько раз возле нее появлялся Бажен, смотрел как-то странно и быстро уходил. Девушка оставалась равнодушной – уж мальчишка не виноват в совершившемся преступлении. Он такая же безвольная игрушка. Разве что выпала роль быть игрушкой любимой, которой можно похвастаться перед соседями. В один из длинных летних вечеров, когда двор опустел, Бажен опять подошел к Данире. Убегать не стал, сел рядом на лавочку и начал тихо говорить, будто бы сам с собой.
– Остановился тут у отца заезжий гусляр. Напоили его, накормили, он и начал баять про земли дальние да диковины разные. Сказывал, что в десяти конных переходах, если прямо на запад по солнцу, вздымаются перед путником Круги друидского Леса. И всякому зверю, человеку или кому другому там защита да оборона от всякого зла. Коли же сильная беда у кого приключится, так и то помогут. Тело вылечат, душу успокоят да дело по сердцу найдут. Баял еще гусляр, Видящая, что заместо кнесицы у нелюдей получается, прошлое и будущее видит на воде писаное, да силу ведунскую великую имеет. Мол, травы да звери ее слушаются баще, чем иных друидов, да силы земли и ветра ей подчиняются. Сам, говорит, оттуда идет. Раньше-от войско преславной нашей кнесицы там пограничным дозором ходило, да слабый люд назад заворачивало. А теперя нет, отозвали воев. Гусляр и проведал другов там дальних, почти год там провел-пропировал, да обратно подался, людей веселить.
Бажен тяжко вздохнул и едва слышно добавил:
– Опосля отец с поля вернулся. Как в горницу вошел, так гусляр уж замолчал про друидов. Заздравные да веселильные бренчать начал, сейчас уж весь дом там, да соседей набилось. Пляшут, не скоро разойдутся. За то время не токмо девке со двора утечь, всю скотину увесть можно. Пойду проверю, что ль.
Юноша оттолкнулся от бревнышка и легким шагом пошел прочь. Перед этим у ног молчаливой девушки раздался короткий звон. Неохотно проведя рукой по земле, нащупала связку ключей. Ага, от погреба, клети с одежей, кузни да конюшни. Интересно. Друиды… Ну пусть будут друиды. Чай, хуже чем тут не будет. А ежели какое зверьё по пути сожрёт, так мир ничего и не потеряет.
Шрамы почти затянулись и лишь чуть заметно ныли при ходьбе. Зато ноги с непривычки дрожали все сильней, пока Данира как тень скользила по двору и пристройкам. Десять дней верхом… Долгонько. Пешком не уйти, думала она, столько провизии на себе не утащу, а охотиться не умею. Придется коня брать, прав тут Бажен. Зачем ключ от кузни, совершенно неясно. Так что туда рабыня заглянула первым делом. Затеплила прихваченную лучину и ахнула.
У наковальни в простых кожаных ножнах лежал нож, кованый Баженом для сестры. На рукояти выжжены знаки, отводящие дурной глаз, дикого зверя да лесную нечисть. Хмаре нож по сердцу не пришелся, уж больно прост показался. Хотя баланс пойман точно, а лезвие заточено идеально. Данира как-то втихую примерялась – чудо как в руке лежал. Да Хмара толка в оружии не понимала. Городские девки носят кинжалы, и ей захотелось. И то для вида, чтоб не дай Род не пораниться ненароком. Купил ей отец серебряный кинжальчик, узорчатый, ножны каменьями изукрашены. Мягкий, ни к чему не годный.
Беглянке же, верно, Баженова работа в дороге куда больше сгодится. И лапника нарезать, и хлеб располовинить, и от зверя дикого отбиться. Зацепив ножны на поясе, Данира укрыла их складками юбки. Осторожно вышла на двор и притворила дверь, словно никто не заходил. Нежданный подарок пробудил интерес к происходящему, пока слабенький, но все-таки помогающий двигаться и стремиться.
Конюшню Данира оставила напоследок, решив прежде собрать одежу да пищу. Сама наскоро переоделась, да в узел смену увязала. Второй узел, с сушеным мясом да крупами вышел тяжеловат, едва доперла до дверей конюшни. Навесного замка не оказалось. Заглянув через щелку, девушка увидела Бажена, седлающего одну из кобылок. Сторожко приотворила створку и скользнула внутрь. Лошадку парень выбрал не самую резвую, но спокойную да выносливую. Серая Яблонька Данире нравилась, и при случае она угощала ее морковкой или яблочком. Обернувшись на шорох, Бажен виновато и облегченно потупился. Шепотнул:
– Прости, не поспел малость.
Он еще раз проверил узду и подпругу и выскользнул в ворота, чтоб вернуться с узлами. Ловко пристроил из у седла. Посоветовал:
– Лесом в поводу веди, не то переломаетесь.
Не сказав больше ни слова, хозяйский сын вывел лошадь с подворья задней калиткой, осторожно помог рабыне забраться в седло и проводил до околицы. Данира от каждого прикосновения вздрагивала, но не противилась. Терпела. Широкий тракт отливал кровью в закатных лучах. Словно нежданная свобода, омытая слезами и страданием. Прежде, чем уйти не оглядываясь, Бажен тихо сказал:
– Не держи зла, Дани, коль можешь. А не можешь, так и поделом нам.
Тронув кобылу пятками, Данира выехала за околицу. Тихо шелестел в траве ветер, над лесом горела заря. Дорога извивалась, огибая общинные поля, и в какой-то момент розоватые разводы закатившегося за лес солнца остались по правую руку. Впереди же небо переливалось всеми оттенками серого, от почти прозрачного на горизонте до густо-темного над макушкой. Серебристые облака казались кучами снега, небрежно раскиданного нерадивым хозяином. В чередовании светлого и темного, светящегося отраженным светом и затягивающей темноты не улавливалось ни логики, ни симметрии. Но прекраснее заката она еще не видела. Может быть потому, что за долгое время это первый закат, на который довелось посмотреть глазами свободного человека?
В небольшом мешочке, притороченном к передней луке седла, обнаружился солидный запас золотых монет. Несколько штук Данира переложила в поясной кисет, остальные вместе с мешочком спрятала за пазуху. Глядишь, пригодятся. Хотя в селения она заезжать не собиралась, по крайней мере первую половину пути. Подумав о том, что поутру всяко хватятся если не ее, то лошади, пустилась вскачь, не заботясь о том, что тряска может повредить плохо поджившим ранам. Сберегут боги, али приберут – всё ровно ей.
Дорога мягко стелилась под копытами, деревья сливались в сплошную полосу. Под призрачным светом луны всадница пролетела сначала одну деревеньку, потом другую, переполошив собак. Когда начало светать, лошадь замедлила шаг, тяжело дыша. Некоторое время Данира еще неспешно ехала, а затем соскочила с седла. Свела лошадь с дороги и углубилась в лес, несмотря на укоризненные вздохи животины. Зайдя поглубже и выбрав местечко поуютнее, решила остановиться. Полянка невелика, скорее даже ложбинка меж холмами. Но травы лошадке должно хватить, так что, расседлав ее и спутав передние ноги, беглянка пустила усталое животное пастись. Да и сама с жадностью накинулась на немудреную еду. И эта первая вольная пища, пусть и украденная с дядиного подворья, показалась вкуснее всего, что Данира когда-либо едала. Завернувшись в одеяло, она смотрела на мерно жующую лошадь и чувствовала себя почти счастливой. Тихо шло время, и девушка незаметно уснула под светлеющим небом.
Проснувшись, обнаружила, что лошадь объела всю траву и мирно дремлет стоя, а лесная жизнь в самом разгаре. Вокруг шуршало, свистело и пищало, не обращая внимания на чужое присутствие. Над головой переругивались птицы, в кустах кто-то торопливо перебегал с места на место. Еще раз плотно поев, Данира навьючила лошадь и, прикинув направление по солнцу, двинулась дальше. Пробираться через лес оказалось не столь приятно, как скакать по наезженному тракту.
Девушка особо не торопилась, в охотку выбирая дорогу для лошади. Благо, смешанный лес, заросший невысоким кустарником, плавно сменился на сосновый, подлеска почти не имеющий. Лошадь мирно ступала по прошлогодней хвое, изредка помахивая хвостом. Данира брела рядом, думая о будущем. В том, что будут искать, не сомневалась. Зная Малания, иного ожидать нельзя. Даже если бы рабыня ушла налегке и в забытых всеми лохмотьях, он отправил бы погоню. Она сама – имущество, в которое недавно вложили денежную сумму. Вопрос в том, в какую сторону будут посланы охотники. И кого заподозрят в пособничестве. Вероятно, перепорют холопов, а там может кто и вспомнит, что гусляр о друидах сказывал. Или не вспомнят, так придумают, кто во что горазд.
В принципе, от Летка можно отправиться на запад или восток. Восточная дорога через пару дней выводила к границе со Славутичем, гораздо лучше людей охраняемой бурной каменистой рекой. На единственном поблизости мосту стояли, конечно, заставы, но по неписанной традиции они и не пытались мешать редким смельчакам, пытавшихся обойтись без официальной переправы. Немногие отчаянные головы рисковали отправиться через речушку вплавь, кое-кому даже удавалось достичь противоположного берега. Могла бы отчаявшаяся рабыня отправиться туда? Вполне. Вряд ли ей удалось бы преодолеть Игрунью, даже и верхом. Значит, искать будут трупы, да недолго. Случайные жертвы река выбрасывала на каменные пороги, чуть ниже по течению. Красивое место, высокие скалы полого вздымаются вверх, а у подножия белеют на камнях кости неудачливых животных и людей. Максимум сутки там прождут, а то и меньше. Значит, решила Данира, можно сразу полагать, что искать будут на западном пути. Который, кстати, разделяется на две дорожки, равно интересные.
Основной, торный тракт уклоняется к северу и выводит к столице. Минуя древнее капище, крупнейшее в Ругении. Туда уходили служить богам разочарованные в мирской жизни люди. И Данира всерьез задумалась, не отправиться ли туда. В прежние времена капище принимало всякого путника, и несколько месяцев он служил требы избранному покровителю. А там уж видно, оставаться ему среди волхвов или к прежней жизни возвращаться. Нынче же боги куда переборчивей стали, уж и на время не всякому оставаться разрешалось. Видать, легче стало в сердцах человеческих читать, кто на что пригоден. Сходу Данира и предположить не смогла, какой богине может прийтись ко двору ее служба. Не баба, не девка, вся польза, что травы знает. Только и надеяться, что богов в капище собрано куда больше, чем известно необразованной рабыне из дальних мест. Глядишь, кому и пригодится.
Еще одна дорога, заросшая и заброшенная, отпадала на развилке от главного тракта и шла на закат. Она и должна привести к друидским кругам. Задумавшись о том, где ее станут искать прежде, а где и погодят, Данира едва не вылетела на опушку. Благо, вовремя услышала благословенный Велесом перезвон бубенцов под хомутом чьей-то запряженной в телегу лошади. Яблонька недовольно всхрапнула, не понимая причин остановки. Ей явно хотелось пообщаться с себе подобными, но выдавать новоявленную хозяйку призывным ржанием лошадь все-таки не стала. Лесные блуждания вывели беглянку как раз к развилке. Пора окончательно решиться, отправляться ли в капище, к людям, но с риском быть отвергнутой и потерять драгоценное время. Или уж сразу пробираться к нелюдям-друидам? Немного поколебавшись, Данира решила положиться на случай. Дорожка, ведущая к Кругам, шла полем и надо дожидаться ночи. А к капищу можно отправляться прямо сейчас, лесом, вдоль тракта, даже не высовываясь на оживленную дорогу. Туда она и двинулась. Опять же, среди людей как-то привычнее, какие там ещё друиды, неизвестно.
Чем дальше позади оставалась развилка, тем больше наша героиня укреплялась в решении. Коли на свет девкой уродилась, так не много путей для тебя судьба приготовила. Первейший, конечно, замуж выйти да род человеческий продолжать, на радость богам и во славу родичам. Ежели не повезло девке, и негодящей к такому делу вышла, по неприглядности внешней или болезни какой, можно еще в знахарки податься, ведуньи или к волхвованию приобщиться. Со знахарством Данире не повезло, не ее Трояна в помощницы взяла, на замену себе напророчила. Ведунскому делу нынче никто научить не сможет, это племя кнесица вывела, не задумавшись. Остается в служении богам удачи попытать. Опять же, Бажен может поутру удивиться собственному нечаянному благородству и выдать беглянку отцу. Тогда искать её сразу и будут на другом тракте.
***
Гусляр, сидевший в центре переполненного трактира, травил байки, потягивая хмельной мед. Настроение выдалось невеселое, потешки выходили больно мрачные и нравоучительные. Впрочем, слушали его с жадностью и удовольствием, нечасто в маленькую деревеньку, затерянную в глубине леса заходили такие люди. А тут еще гусляр про знакомые места чудеса сказывает:
– А намедни был я в Летке, селении крупном, к северу отсель. Да знаете, поди, его по всей Ругении знают, да и в Залесье слыхали. Был значит, людей веселил, как полагается, и песней разудалой, и легендой таинственной… С неделю прогостил, по разным дворам, в трактирню и не пустили. И видел, как с одной пасеки все рои снялись. Аккурат из того дома, где я первую ночь провел. Зрелище – не дай бог. Ровно туча над двором поднялась и в стороны черными облачками разбежалась. Гул стоял, люди на улицу выйти боялись. Лето на дворе, цветенье в разгаре, пчёлкам мед бы собирать, ан нет. Не ужились с хозяином, маток подняли, да в разные стороны разлетелись, не собрать. И сами погибнут, а у злого человека жить не будут. Так-то вот. Я потом вечерком за околицей на дикой вишне один рой видел, ветку по развилке облепили, сидят друг на друге, гудят да копошатся. Ровно пушистый комок какой шевелящийся. Да с десяток вокруг вьется, охраняет.
Старец, чистенький да благообразный, дотоле мирно сидевший у оконца, спросил неожиданно звучным голосом:
– Чейная пасека-от была? Я в Летке всех знаю, да и сродственники имеются, кабы не их беда постигла.
Гусляр допил очередную кружку и сторожко, словно хрустальную поставил на стол. Покачал немного, да дальше сказывать начал:
– Есть там один недобрый человек, нерадостный. Ни людям, ни зверям рядом с ним житья нет. Я и то под его взглядом ежился, песня в горле застревала. Уж на что всяких людей повидал, и блажных, и лиходеев, а тяжко так не становилось. Кроме себя никого не видит, не чувствует. Не зря родители Маланием назвали, черным значится. Родился мальчик с темным волосом, вот и поименовали не к добру. А волос светлеть да светлеть стал, знать вся темнота в душу ушла. Жену уморил, а та за него крепкой девкой вышла, здоровой да веселой. Всякой живой душе отношение человеческое нужно, общение да понимание. Вроде и пальцем он ее никогда не тронул, а житья не было – ни самой в люди выйти, ни подругу в дом привести. Сам с ней и не разговаривал почти, все жестами. Мол, жена должна мужа по взмаху пальца понимать да ублажать. Вот и зачахла, как дерево без воды, двоих детей родить только успела.
Старец задумчиво пожевал губами, размышляя вслух:
– Маланий… Маланий… А не тот ли Маланий, в чьем доме сирота на содержании живет?
Гусляр кивнул и помахал хозяйке, чтоб принесла еще медку. Продолжил неспешно:
– Было дело, один раз жена из его воли вышла, дочь сестрину в дом взяла, когда та сиротой осталась. Так и это дело изверг испоганил, вроде и не противоречил, а жизни дитю не стало. Может, у чужих людей и лучше бы ей пришлось. Родная кровь, а жила хуже служанки безродной. И самому прислуживала, и детям его, и по дому всю работу делала. Опосля же того, как жена Малания померла, так он к девочке как последней твари относиться стал. Загубил душу живую, изувечил. Пропала она, да никто не скажет, куда. При мне уж пропала. Я потому и задержался подоле, ждал, найдут ли. Жалко, красивая…
– Еще бы не красивая! – усмехнулась трактирщица, составляя на стол полные кружки, а на поднос пустые, – Отец-то у ней из лесных нелюдей был, девки по нему сохли. Ох завидовали Лесе окрестные бабы, когда она в дом такого сокола привела! Да эвон как обернулось, извели чужих под корень, а с ними и своих прихватили.
– Знать, теперь у Малания везение в хозяйствовании закончилось, – прогудел от окна старик, – под откос дела покатятся.
Трактирщица рукой махнула, иначе думая:
– Ой ли, дедко Мичура? Там уж столько добра нажито, что не на одну жизнь хватит.
Гусляр почесал в затылке да заинтересованно спросил у Мичуры:
– Пошто хозяйство-то у Малания вкривь пойти должно?
Старец усмехнулся и довольно погладил бороду. Ответил, правда, сразу и без зазнайства:
– Ты ж сам видел, какая натура у его. Пчела, она зверь самый чувствительный, вслед за девкой и ушла. Это ж племянница удачу в дом заманивала, кровь-то нечеловеческая о себе знать давала. То скотина приплод двойной приносила, то поля родили в засушливый год, да и вообще все в рост да в цвет на подворье тянулось.
– А кто, говоришь, отец ее был? – сощурившись поинтересовался гусляр.
– То не я говорю, а хозяйка эвон. Бабы вечно в такие дела нос суют. По мне так мужик и мужик, только что зеленоволосый, – отмахнулся дед.
– Побольше б таких мужиков, – вздохнула от стойки трактирщица. – Друидом бродячим он был, да как в Лесю влюбился, так и осел. По окрестным селам людей да скотину лечил, со всяким приветлив, а уж красавец!
– Тебе, Акилина, все одно, – раздраженно сказал Мичура. – Эвон, извздыхалась. Неча без мужика жить, так оно все чужие красавцами покажутся. Все-то знаешь, где какой парень объявился, да чем славен. Стыдобища!
Вместо того, чтоб обидеться, хозяйка нежно улыбнулась и мягко сказала старцу:
– Ладно тебе, поругал и будет. Что ж я сделаю, коли с тобой годами разошлась, а остальные и не сравнятся? А друид тот ведь и вправду человек хороший был, тут и сказать нечего.




























