Текст книги "Данира. Бегство. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Ася Мышка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Майко аж в злобе зашелся от таких разговоров. Ноздри раздувает, искры из глаз сыплются, кулаки сами сжались. Противник стоит, ресницы длиннющие приопустил, улыбку пряча. И придраться не к чему, слова плохого Борислав не сказал, а унизил куда больше. Решил кузнец, что на ногах гость столичный из круга не выйдет, даже если обоих выносить придется. Силу в себе нашел поклониться вежливо, головой знак подал, мол, начинать давай. Сам нападать не торопится, покачивается из стороны в сторону, ищет, куда кулаком приложить. Борислав чуть плечами шевельнул и будто расслабился. Колени чуть согнул, мышцы расслабил и вдохнул глубоко. Привычный глаз отметил бы едва заметную волну, прошедшую по телу, но таковых здесь не было. Поза почти не изменилась, но зрителям чудится, кот лесной в засаде залег. Мягкие движения кажутся куда страшнее, чем грозная напружиненность Майко.

Первым ожидания не вынес кузнец. Прицелился получше, и кинулся молнией, метя в челюсть кулаком, и готовясь садануть коленом в печенку, если противник увернется. Борислав же почему-то взял, да сдвинулся не вправо, а налево, и не назад подался, а вперед шагнул. И оказался как-то непонятно за спиной у Майко, и легонько его локотком проводил. Кузнец от тычка полетел кубарем, чудом не свернув шею. Распластался, в небо глядючи, грудь ходит ходуном, жадно хватая воздух. Молодежь дружно вздохнула, разочарованный гул прокатился по лужайке. Борислав в пояс поклонился на четыре стороны, проговорил вежливо, но очень уж кучеряво:

– Уж простите, что потехи долгой не дал. Понимаю, что забавы редкой лишил, да уж чему учили, то и показал вам. Коли интересно кому, завтра к вечеру подходите сюда, поучу как смогу. А драться не буду, боюсь не расчесть умения да повредить доброго человека.

Девки охнули, парни хмыкнули, но спорить не решились, глядя, как Майко силится подняться. Борислав двинулся к Милице, словно не замечая, как ему девицы улыбаются.

– Ну как, – спросил, – интересно смотреть было?

– Скучно, – ответила сестрица, – будто волк матерый на псарню заглянул.

Расхохотался парень, сестру по плечу хлопает:

– Добра девка! Намекаешь, что стаей кинутся и разорвут? Ты лучше скажи, где та девица, про которую сказывала, будто…

Нахмурилась Милица, не давая договорить, повела глазами на Хмару, развесившую уши, да на подружек ее, с жадностью подавшихся вперед. Борислав хитро изогнул одну бровь, насмешливо глянул на девок, те и отошли в сторону. Неохотно и обиженно, самое интересное подслушать не успели. Кто видел, засмеялись, а Милице в голову пришла хитрая мысль. Брату знаком показала, чтоб молчал, а сама зовет ласково:

– Хмарушка, не убегай, парой слов перекинуться надо.

Хмара аж расцвела от такого, а Василина с Станимирой зубами скрипнули. Опять дочь Маланьева в чем-то обошла, сколько ж терпеть такое можно! Милица выждала, пока та поближе подойдет, и говорит тихонько:

– Борислав с Данирой пообщаться хотел, дозволишь?

– Это зачем? – искренне удивилась Хмара.

– По делам знахарским, – сухо, без раздумий, ответил парень. Девка ему явно не понравилась ни видом, ни повадками. Скрыть настроения не догадался, Хмара сразу неприязнь уловила и озлилась. Ишь чего, хозяйкой брезгует, рабыню ему подавай! Язвительно спросила:

– Мне-то какой прибыток встречи такие устраивать? Тоже сводню нашли! Не дозволю и все! Из дому дрянь эту не выпущу.

Прищурилась хитренько, что, мол, делать будете? Борислав голову расстроено повесил, понял, что ласковей надо с девками обходиться, ежели чего хочешь. Да еще Милица со всего маху локтем в больной бок саданула – парни-то лабухи лабухами, а все же сумели зацепить. Сообщила, что дурень, хоть и столичный, да раздумчиво сказала Хмаре:

– Ты подумай, какой прибыток. Почитай, ни на одну девку в селе брат мой не посмотрел, а к тебе в гости придет, да на целый день. Или не хочешь тем двум мымрам нос утереть?

– Так не ко мне же собирается! – глупо буркнула Хмара. Милица вытянулась лицом и на мгновение замолчала. Но почти сразу собралась с мыслями и продолжила:

– Кто ж об этом знать будет? Тоже придумала! Самое то как раз, перед всеми пофорсишь, да я еще подшепну при случае, подтвержу. Ну, согласна, нет?

– Приходите, ждать буду, – кивнула Хмара, прикинув выгоду. Мало ли, чем брат Милицы в ее дому заниматься будет, рассказать всегда можно что надо. Но рабыня клятая еще поплатится, горькими слезами отольется разговор со столичным франтом! Милица с Бориславом попрощаться не успели, на пяток шагов отошли, а Линка со Станькой тут как тут.

– Чего хотели-то? – Василина спрашивает, ножкой притопывая.

– Да так, – якобы равнодушно ответила Хмара, глазки опуская, – в гости просились, познакомиться Борислав поближе хочет. Здесь как-то не до того было, да народу много, он оказывается скромный парень. А завтра придут, вдвоем, конечно, как положено.

– Да ты что, – ахнула Станимира, у самой глаза от зависти как у кошки позеленели. Волхвовство штука такая, никуда не убежит, а подвернулся бы добрый молодец, так замуж бы и выскочила. Мало что родители там думают, мир устанавливать и в семье можно, лишь бы большая удалась. Василина тоже злобно сощурилась, понять не может, как так Хмаре повезло. Вроде и не глядел на нее Борислав почти, а если и глядел, то не ласково…

Хмара нос задирает, намеками подружек заводит до белого каления. Всю ночь потом подушки рвать от злости будут. А сама света белого не видит, думает, как Данире припомнить унижение. Если узнают Станька с Линкой, кого на самом деле столичный красавец повидать хочет, засмеют хвастушу. Да еще по селу тишком разнесут, будто Хмара рабынину долю примеряет. Затуманился разум злобой и гордыней, не сразу Хмара поняла, какое оружие в руки Милице вручила. Потом уж взвыла раненой волчицей, чуть сама себя не возненавидела. Да поздно, переплюнула ее купцова дочь в заморском шантажном искусстве.

Глава третья

Данира любила летнюю пору. Хоть работы и больше, зато вся на свежем воздухе, подальше от душных горниц и гневливых родственников. А то и сельская знахарка на несколько дней заберет в лес, брать травы и прочую пользительную вещь. Маланий недовольно ворчал, но против древнего обычая выступать не решался, потому как исстари повелось, что отбирала травница нескольких помощниц с разных домов, да учила чему знает. В обмен на трудовую помощь. Поползай-ка целый день по лесу, таская на себе увеличивающийся стог сена! К тому же селение большое, заезжих перед дальней дорогой останавливается много, приходится запасаться впрок. Вообще-то знахарка кого угодно могла загонять, не заработав даже одышки после многочасового блуждания по буеракам, но считалось, что в ее возрасте без помощи не обойтись. Трояна, посмеиваясь, охотно пользовалась людской наивностью. Да и преемница нужна, мало ли что случится.

По деревенским меркам знахарка вправду шибко на свете задержалась. Отварами и настойками здоровье укрепляла, жила в силах уже чуть не вдвое супротив обычной бабы. Хотя понемногу старела, сгибаясь в спине и иногда начиная от усталости подслеповато щуриться. Данира первое время чуток помечтала, что Трояна преемницей назначит, выведет из воли дядиной. Тогда заживет девка своим умом, счастливо и безбедно… Так и эдак прикинула, подумала и передумала, не совсем надежда замуж выйти угасла. Может, кто пригреет у сердца. Как ни крути, а для девки лучше любимому сыновей рожать, чем в одиночестве травы сушить. Нет радости ценой пустоцветства лишний век покупать. Да и настойку долголетную можно с мужем вечерком потягивать, в обнимку сидючи. Со знахаркой Данира размышлениями не делилась, справедливо полагая, что ни к чему. Женихи почему-то не торопились строиться в очередь, а вот на хозяйском подворье житья вовсе не стало…

В этом году девушка едва дождалась, покуда минет первая треть летней поры. Хмара словно озверела, каждый день измысливала работу погрязнее и вину потяжелее. Еще и повадилась сама хлыст в руках держать. Боялась, конюшие мужики пожалеют нерадивую девку, что к ним на порку является как на праздник. Так что либо присутствовала, покрикивая, либо сама остервенело хлестала. Злобу вымещала, с весны затаенную, не могла простить, что городскому щёголю рабыня интереснее хозяйки показалась. Да почему еще? Данирина пригодность к травному делу без того у Хмары костью в горле стояла. Лекари и знахари всегда в почете, нынче же, когда ведунов в Ругении не осталось, всякого травника чуть не на руках носили. Через такое умение и из рабства выйти можно. Вот и ярилась Хмара, надеясь Даниру уморить раньше, чем та всю науку у Трояны пройдет.

У рабыни на травы оказалось удивительное чутье. Подержит в руках стебелек, а он ей словно сам шепчет, на что годится и в силе ли сейчас. Также безошибочно девушка определяла, пора собирать травки, или погодить. Данира знахарке говорила, что чувствует, та в ответ рассказывала, как растение называется, да что о нем знает от предков и из собственного опыта. Так и менялись знанием. Мельникова дочка, Гордяна, тоже с ними ходила, на лету схватывала, о многом сама догадывалась. Девки похожи оказались, обе с птичьими лицами да зелеными глазами. Характеры тоже сошлись. Сдружились сразу, накрепко, так что появилась у Даниры еще радость. Есть с кем перекинуться словечком, поделиться секретом да на горе-печаль пожаловаться. Вместе кощуны складывать пробовали, переделывая знахаркины заговоры, приспосабливая к новым целям. Вдвоем таиться не так страшно, прикрыть друг дружку можно от гнева Трояны или блюдущего законы старосты. Получалось, что Данира удачно слова складывала, а Гордяна им силы придавала. Наоборот не выходило, девки еще и посмеивались друг над другом, мол, из двоих одна порядочная ведунья выйдет. Родись они лет на двадцать пораньше, так бы и стало – родители не знахарке деревенской дочерей доверили бы, а к ворожее ближайшей отправили или ведуна перехожего у себя поселили на год другой.

Ходили с травницей по полям и другие девицы подходящего возраста и склонности. Паратя, например, из холопской семьи, да Милица из купеческой. Сами трав не угадывали, брали внимательностью и памятливостью. Всё примечали, но кое-где просили повторить. Если один раз что видели, в другой ошибались редко. Хрупкая и невзрачная Милица, с детства изнеженная, во всем родителями балованная, по лесам-полям наравне с другими носилась. Дома ей на второй поверх подниматься тяжело было, а тут откуда только силы брались! Данира всё понять её не могла. И интересно вроде девке с травницей, а вроде и не очень. Вечно на лице выражение такое держится, словно жизнью пресыщена и обижена. Редко когда чувство выкажет, оттает с подружками. Казалось, будто не хватает ей чего для счастья и радости. Вот Паратя куда проще, выглядит чуть не полной противоположностью. Крепкая, здоровая, в теле, холопская дочь удивляла всех непомерной искренностью. Если огорчится, так в рыдания сразу, а если радуется, то от гогота испуганно вздымаются птичьи стаи.

Паратя очень переживала, что Данира и Гордяна куда ловчее знахарское мастерство осваивают, хотя стали помогать травнице годом позже. Злилась, будто назло делают. Целые дни искала, к чему придраться и где пакость мелкую устроить. Сегодня тоже, как с утра в лес ушли, так началось. Ни на миг отвлечься нельзя, задуматься или по сторонам оглядеться. То узел Дани будто невзначай рассыплет, то Горде потихоньку косу за ветку зацепит. Подруги взаимностью отвечали, в долгу не оставались. Данира лягушку под юбку подпустила, а Гордяна слов ласковых наговорила, так что холопка краской до кончиков ушей залилась. Трояна глядела-глядела, как девки шипят кошками дикими друг на друга, и говорит:

– Чего ты, Паратька, губы дуешь да злостью плюешься? Каждому свое дадено, да за все расчет перед богами держать. Обидно тебе, что Дани с Гордей травы нутром ощущают, какая к чему пригодна? Так они от матерей наследство такое получили, за то и сиротами остались. Ты себе того же просишь?

Мать Гордяны умела со всякой нечистью общаться с лаской и уважением. Потому мельницу водяные и русалки не трогали, а лешие во двор не забредали, хотя вольный бор начинался прямо за оградой. Еще и от зверья неразумного мельниково подворье оберегали, а Ведима им за то молока оставляла каждый день. В тот год, когда Данира осталась сиротой, мельничиха предпочла перебраться в Славутич, оставив мужа и четверых детей. Надеялась, как пройдет у кнесицы сиюминутная злоба, так вернется. Не вышло. Изредка получал мельник весточку, переданную через мелких нечистиков. Платок вышитый, пояс, или оберег-безделушку. Пять лет жену ждал, а потом не выдержал, новую супругу в дом привел. Тут и весточки прекратились. Младшие-то забылись быстро, им Гордя мамочкой стала, а первую мельничиху и не помнили. Гордяна, как старшая, очень по матери тосковала, а мачеху шибко невзлюбила. Зря конечно, хорошую женщину мельник выбрал – детей на своих и чужих не делила и о муже заботилась. Переживала очень, что Гордяна к ней не по-доброму относится, да привыкла. Забот без того хватало, а там и строптивая девка поуспокоилась. Данире иногда грустно становилось, что она ни мать, ни отца толком не помнит, а у Гордяны в голове детство как на ладони.

Паратя знала и про рабыню Маланьеву, и про мельникову дочь, но не задумывалась, что к чему. А тут ахнула, повинилась в дурости. У нее-то семья дружная и крепкая, родители друг друга и детей искренне любят. Велес с ними, с травами, говорит, зато меня родители дома ждут. Не к добру ведунские шуточки, всякое из-за них случается. А Милица глянула, как на дурочку, да и молвила:

– Скажи, бабка Троя, правду ли люди бают, что ведуньей любая девка может стать, даже если и в роду такого не было?

– Эт кто тебе такое сказал? – нахмурилась знахарка, с трудом разгибая натруженную спину. Помощницы притихли, ровно мыши под веником. О дармовом могуществе не одна Милица долгими вечерами мечтает, никто не отказался бы, дай только волю. Да только слухи разные ходят, все больше неприличного характера и с честным девичеством несовместные.

– У кого язык во рту, тот и сказал, – отшутилась Милица и настойчиво продолжила, теребя хвостик жиденькой мышастой косы – Слышала я, что ежели девка нецелованая требу в полуночном лесу богам принесет, да себя им посвятит, получит через то силу ведунскую да долголетие с молодостью. Правда ли?

Поджав губы, Трояна разглядывала купеческую дочь как впервые увиденную. Слова подбирала. Проговорила неохотно наконец, девки уж чуть от волнения не задохнулись:

– Коли пекельникам служить хочешь, так правда. А я тебе в том не помощница. Ежели душа тебе не дорога, так оне тебя сами отыщут вскорости.

Паратя разочарованно вздохнула, Данира хмыкнула, а Гордяна через плечо сплюнула, нечистую силу отводя. В ведьмы злобные никого не тянет. А добрых дел с помощью Пекла не сотворишь, обратной стороной повернутся. Милица упрямо фыркнула, небрежно отмахиваясь от знахарки:

– Ну так что, если пекельники? Их вон, и кнесица в свое время в преступники не записала, в отличие от прочего ведунского люда и нелюда. Чай, тоже живые души, можно и с ними дело иметь. Не заставят же силком непотребства творить, лишь бы силу дали. А там какое мне дело, чем они занимаются. Ежели деньги не пахнут, так могущество тем более.

Подружкам неприятно стало. У Милицы и раньше в разговорах такое проскакивало, будто цель средства оправдывает. Последний раз спорили с ней чуть не до ругани. Она кричала, что жизнь добром нажитым определяется и главное увесистый сундучок с золотыми монетами собрать, а уж откуда они взялись, дело десятое. Данира ей на Хрисанту тогда показала, одну из гулящих девок. Мол, легкие дороги в жизни частенько дорогой ценой окупаются. Та непотребным ремеслом насобирала денег на собственную избу, скотинки прикупила, все как положено. Но живет одна, тоску зеленым вином заливает. Бабы с ней разговаривать не желают и дочерям заказывают, репутацию берегут. Мужики тоже всерьез не смотрят, с прежним подкатывают, над надеждами выйти замуж посмеиваются. Не купить деньгами ни чести, ни уважения, как бы не хотелось. Память людская хитро устроена, доброе дело еще забудет, а дурное – никогда. Простить может, но помнить будет накрепко, второй раз ошибешься, за все расплачиваться придется.

– За что ж им тебя ведунством награждать, – удивилась Гордяна, – Ежели ты их волю исполнять не будешь?

– А за девичество, им посвященное! – парировала Милица.

Сухой знахаркин смех теркой прошелся по коже, соскабливая наивность. Трояна жалостливо глянула на девку и скрипуче произнесла:

– Да, девичество их тоже устроит. Вернее сказать, тело девичье, добровольно на поругание отданное. Любы им такие забавы, и награды не жалеют. Только мало кто после такого дальше жить решается, да заемной силой пользоваться. Ты, верно, красу неписаную получить хочешь, чтоб власть над мужиками иметь? Глупости это все.

– Ты тоже думаешь, что надо довольствоваться отроду доставшимся? – повернулась к Данире Милица, – И судьбы лучшей не искать?

Та непонимающе посмотрела на купеческую дочку, удивляясь таким рассуждениям. Капризы это, происходящие от балованности да неразумия. Можно подумать, судьба не отмерена и не взвешена богами еще до рождения. Тут хоть из кожи выпрыгни, если положено тебе служанкой век прожить, так в кнесицы не выбьешься. Не раз хотелось Данире уйти тайком из дядиного дому, да за тридевять земель, чтоб не нашли. Но вовремя осаживалась – кому нужна безродная? Даже если деньги есть, будут подозрительно коситься и избегать бродячую девку. Если б действительно стать доброй травницей, тогда еще попытаться можно. И то, куда не дернись, спросят: "Кто учил ремеслу знахарскому?", а при случае и проверят, узнав тут же, что рабыня беглая. На том и кончится вольная жизнь. Презрительно оглядывая Даниру, Милица добавила:

– Так и проведешь всю жизнь рабой бесправной, хотя могла бы многое. Все с травками возишься, а истинная сила спит в тебе.

– О чем это ты? – недоуменно уточнила Данира, удивленная таким напором. Испугалась, что Милица подглядела за их ворожейскими штучками, а сейчас возьмет и Трояне расскажет.

– Да ни о чем. Только я так не хочу! – с неожиданной яростью закричала Милица, – Не желаю я всю недолгую жизнь с травками возиться, да каждого слушаться! И смелости во мне достанет через страхи суеверные переступить да награду достойную во благо употребить!

Травница с неожиданной резвостью вытянула зарвавшуюся девку клюкой по спине и гневно прошипела:

– Чтоб больше я таких разговоров не слышала! И из головы пустой мысли эти выкинь, еще раз замечу, что дурного жаждешь, к родителям твоим пойду. Выдадут тебя замуж за первого встречного, ежели по-другому уберечь нельзя будет.

Милица по-птичьи дернула головой, но спорить дальше не рискнула. Не того она хочет, о чем знахарка подумала. Что мужики? Завлечь не трудно, на ночь травкой нужной можно, а на всю жизнь отцовскими деньгами. Нет в том ни сладости, ни радости, и чему некоторые радуются в замужестве? Она, конечно, честь в строгости блюла, мужу не к чему придраться будет. Но в тех пределах, что без последствий обходятся, мужчин Милица со всех сторон узнала. Скучно показалось и смешно, сама огнем никогда не зажигалась и голову ясную сохраняла. Потому и не ценила силу и судьбу женскую, о другом думала. Выходило, что власть над смертью и старостью куда дороже ценятся и дорогого стоят. Ради них и потерпеть можно, пусть потом завистники что угодно шепчут, от старости скрючиваясь. Трояне хорошо говорить, с малолетства силой нечеловеческой владеет, второй век доживает. А у нее, у Милицы то бишь, не так много годков в запасе. С кровью слабой родилась, травками не отделаешься, лишнего у богов не выпросишь.

Данира забыла Милицино возмущение почти тут же, ей последнее время было не до чужих хотелок – тетя Дарена никак не хотела выздоравливать. Лучшие травы, собственноручно собранные и заваренные, толку не принесли. Лихорадка отступила, но сил у материной сестры не прибавилось. В жару уже не сгорала, бред отступил, но женщина продолжала угасать, не желая бороться за жизнь. Понять ее рабыня могла, но отпускать в Вирий не хотела. Трояна качала головой, слушая мечущуюся помощницу и с опаской поглядывая на составляемые ею сборы. Правда, новые придумывать не запрещала и действенностью после долго восхищалась, даже рецепты записывала. Говорила, у нее Дарена с неделю как померла бы, радоваться девке надо, что так долго с Марой тягается. Данира раздражалась от таких разговоров. Хотелось не оттянуть смерть тети, а вылечить, но никак не удавалось. Может, если бы Дарена чувствовала поддержку и любовь семьи, дело пошло бы на лад. Но откуда взяться им в проклятом доме? Маланий с первых дней болезни решил, что жена вскорости умрет и лишь досадовал, что желанное событие откладывается. Уж очень жена ему надоела совестливостью и бесила многолетней неплодностью. Детей к матери не пускал, нечего, мол, в покоях опасной больной делать. Да и вообще – нечего, еще подучит глупостям каким, вроде милосердия и доброты сердечной. Целыми днями Дарена одна металась в жару и бреду, кроме рабыни даже воды подать некому. А та не всегда поблизости случалась.

Добро хоть Трояна велела Даниру поселить вместе с больной и в любое время к ней беспрепятственно пускать. Мол, самой знахарке по возрасту не сподручно, а девка приметит, да перескажет потом. Мало ли, если заразная хворь приключилась, али просто незнакомая? Ей, как травнице, во всем разобраться надо, хоть бы и через кого другого. Ухаживала Данира за тетей как умела, вытягивала из Навьего царства, сама осунулась и побледнела, краше в гроб кладут. Сегодня шибко не хотелось из дому уходить, чуяла, что понадобиться может в любой момент, но Трояна не слушала. Сказала, со мной пойдешь, и весь сказ. Не то хуже будет. Данира и пошла. А душа домой рвалась, беспокоилась. Так весь день прошел неустроенно, Милица злилась на всех, Данира о своем думала, а Паратя перед богами винилась за мысли дурные. Только Гордяна щебетала и каждому стебельку радовалась, чуть что к Трояне подбегая. Затемно уж вернулись, пришлось бесправной у знахарки оставаться, на дядином подворье на ночь заперлись. Остальных ждали терпеливо, ужин в печи грея, Данире же чуть что, хоть в подворотне ночуй.

– Вот и хорошо, – сказала травница, когда другие девки, попрощавшись, по домам прыснули, – заодно и собранное разобрать мне поможешь, да в пучки увязать. Опосля и поспишь нормально, в сенцах тебе постелю.

Так девушке тоскливо стало, что не сдержалась, не шибко ласково ответила:

– Вам словно и дела нет до Дарены. Жива она там, али от жажды-голода мается, али еще чего… Смирились, что помереть должна, только с чего?

– С того, что нечего ей на этом свете делать, – сухо ответила знахарка, – Мужу не люба, детям чужая, в доме собственном тенью безвольной живет. Вот боги к себе и призывают, хватит, намучилась. Сколько смогла, столько оттерпела. Так что не помогут тут ни травы, ни молитвы. Только агонию затягиваешь, не даешь Дарене с легким сердцем в вышину уйти. Эх, Дани, эгоизма в тебе детского телега и маленькая тачка. Сама порой волком воешь, богов просишь тебя от Малания избавить. А она с ним поболе твоего прожила, да перетерпеть больше довелось, о ней-то уж он и на миг не забывал. Смири гордыню, девка, да отпусти тетку, все одно тебе от ее жизни легче не будет.

Прикусив язык, Данира отправилась разбирать срезанные и укопаные днем травы. Неспешно связывала в пучки, разбирая по видам, подвешивала под потолком в сенцах. Корешки мельчила и тонким слоем рассыпала на лавке, пускай сохнут. Поспать все равно толком не довелось, больно много набрали сегодня, не отвлекаясь на болтовню и шалости. Да и не хотелось почему-то, так бы и смотрела на трепещущий огонек лучины, беседуя про себя с родителями. Трояна сама говаривала, что и им доводилось людей лечить. Бросили б они на полпути начатое, или боролись до конца? Гордыня в ней играет, или искренняя жалость к хорошему человеку? Так незаметно ночь минула, рассвет занялся.

Следующий день прошел в суете и беготне. В лес не ходили, по домам дел накопилось, Данире показалось, что для нее специально самую грязную и тяжелую работу за эти дни накопили. Впрочем, почему показалось? Тут хоть об заклад бейся, Хмара позаботилась. Еще одна завистница на голову свалилась, никак в толк взять не могла, почему рабыня бесправная угодна знахарке в помощницы. Сама хотела почета такого, да Трояна сразу сказала, что без толку. Данира, добрая душа, тайком пыталась сестре травки показывать и учить, но та самого простого запомнить не могла и еще больше злилась.

Дарену племянница поить укрепляющими и бодрящими травами больше не стала. Заварила чаёк успокаивающий да расслабляющий, чтоб сны ласковые снились. Коли вправду боги призвать решили, так пусть в добром настроении в Вирий идет. Спали обе спокойно и рассвет вместе встретили. Тетка Дарена еще и улыбнулась Данире, чего давненько не делала, кивнула легонько. Мол, иди, не беспокойся, я одна полежу.

***

Друид отыскался в дальнем углу сада, возле небольшого пруда, заросшего по берегу молодыми ивовыми деревцами. Высокий, крепкого сложения, в удобной льняной одежде лекаря, он сидел прямо на траве, привалившись спиной к высокой березе. Светло-зеленые волосы, разделенные пробором, мягко обрамляли худощавое лицо со следами старых ожогов. Глаза закрывала повязка в тон волосам. Судя по уползающим под мягкую ткань глубоким шрамам, тряпица носилась из заботы о нервах окружающих.

– Вот ты где, – удовлетворенно сказал тысячник, разглядывая пленника. Потоптался на месте и со вздохом уселся рядом, опершись спиной на то же дерево. Спросил:

– Что, опять поругались?

Друид пожал плечами, неохотно ответил:

– Нет. Просто пресветлая кнесица сегодня изволила рассуждать о пользе рабского труда для государства и отдельных его представителей. Госпожа сетовала, что это заморское дерьмо плохо приживается на вольной ругенской почве.

Тысячник прищурил серые глаза, сдул русую прядь со лба и сочувственно спросил:

– А ты, конечно, не преминул свое мнение высказать? Обстоятельно и доказательно?

– Только если прямые вопросы задавала, – вяло возразил друид. – Надоело… Ратмир, ну хоть ты мне скажи, зачем ей это?

Тысячник скорчил смешную гримасу и покачал головой, ничего не говоря. Впрочем, друид и не ждал ответа, продолжая выплескивать накопившееся:

– Я хорошо знаю ваши обычаи и культуру, никогда ругенцы не относились к себе подобным, как к вещам. Воевали, брали пленников, держали слуг-холопов… Но всегда помнили, что это такие же люди. И относились, как к живым и разумным, учитывали личный выбор и дар. В голову бы никому не пришло, ну, например, отправить травника следить за скотиной. Или музыканта натаскивать на кулачные бои.

Ратмир хмыкнул, осторожно возразил:

– Ты преувеличиваешь, Даэлин. Такого и сейчас нет. К тому же, наши рабы не совсем уж зависимы. Если вправду к какому-то делу лучше других пригодны, могут себе свободу заслужить…

– Заслужить? – взвился друид. – Ты тоже считаешь нормальным, что можно произвольно любого лишить всех прав, объявить вещью? Мол, боги так распорядились, а если передумают, то позволят свободу заслужить! Откуда это взялось?

– Почему произвольно? – удивился мечник. – Рабами обычно рождаются, у них и характер другой, и воспитание. Не пригодны они к самостоятельной жизни и решать ничего не хотят. Даэлин, им действительно хорошо на отведенном судьбой месте!

– Отведенном судьбой? Рождаются? – медленно переспросил друид. – Ты уверен?

Ратмир осторожно кивнул, чувствуя подвох. Добавил на всякий случай:

– Сам знаешь, народы разные. Этих… Рабов к нам из дальних земель привозят. И то редко, по заказу. Правду говоришь, нам сложно понять такую безвольность. Хотя, в общем-то, разница между знатью и простолюдинами всегда чувствовалась. Знаешь, это же равновесие! Если есть знатнейшие из знатных, ну, кнесы там, тцары, василевсы всякие, значит должны быть и… Простолюднейшие из простолюдных. То есть рабы. Так?

Тихо колыхались ветки, роняя чешуйки коры. Изредка плескала на бережок волна от разыгравшейся рыбешки. Друид начал насмешливо насвистывать, мелодия резко оборвалась на середине рулады. Чуть слышно, но с чувством заговорил:

– Интересно, в тех дальних землях, про которые ты говоришь, так же было? Нашелся некий гениальный правитель, невзлюбивший… Скажем, национальное меньшинство. Понимаешь, о чем я?

Тысячник кивнул и сумрачно буркнул в знак согласия. Даэлин удовлетворенно продолжил:

– Ну, не понравилась, значит, правителю, некая группа подданных. И решил он сделать из них нечто, более послушное капризам, даже самым глупым. Ну, взрослых, понятное дело, пришлось вырезать под корень, психика уже того. Закостенела, не согнешь. Взять, например, тебя – вряд ли хороший раб получится, сопротивляться будешь, бунтовать или еще что придумаешь. А твой ребенок, особенно совсем маленький, если ему говорить только о том, что он раб бесправный и безвольный, уже примет… хм, участь, посланную богами. Так?

Возмущенный Ратмир вскочил на ноги, потрясая кулаками. Спохватившись, быстро оглядел прибрежные кусты и пустынную тропку. Вздохнул с облегчением, убедившись, что лишних ушей поблизости нет. В глубине души он полностью соглашался с друидом, но не имел права выказывать таких крамольных мыслей. Признание, что кнесица действовала ошибочно либо зловредно, граничило с государственной изменой. И никакие родственные связи не помогли бы. Ругая себя, что вообще начал разговор, тысячник раздраженно спросил:

– И долго ты еще будешь цепляться к этому… немного недодуманному указу? Между прочим, вам была дана возможность уйти, просто покинуть земли кнесицы! Кто мешал убраться в родные земли, где нет ни рабства, ни прочего? Да если на то пошло, ты вообще не человек, так как ты можешь рассуждать о том, что для людей правильно, а что нет? А те дети, которых ты имел в виду, рассуждая якобы о дальних землях, как тебе прекрасно известно, в рабах недолго задержались. Знаешь ведь, что родственникам в том препятствий не чинилось!

Даэлин грустно улыбнулся, успокаивающе сказал:

– Знаю. Как и то, что ты сам выкупал детей у… излишне увлекшихся статусом рабовладельцев. И подыскивал подходящие дома. Кроме того, ты спас мне жизнь и я в долгу перед тобой. Я же не обвиняю ни тебя, ни даже Янину, с ее клопами в голове. Всего лишь высказываю мнение, да и то когда спросят. Мне, знаешь ли, тоже неприятны такие разговоры, особенно если вспомнить об их бессмысленности. К тому же, ты прав, я не человек, хотя и жил среди людей и по их законам. Только… моя жена была человеком. И…