Текст книги "Данира. Бегство. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Ася Мышка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Данира. Бегство. Книга 1

Пролог

Весеннее солнце посылало соскучившейся за зиму земле приветствия из тысяч игривых лучиков и щедро осыпало светом аккуратный домик на окраине села. Спрятавшийся в ивовых зарослях, он радовал глаз и сердце, будто явившись из сказки. Золотистые бревнышки сруба рачительные хозяева, не пожалев сил, натерли воском. Надо полагать, что времени на это ушла пропасть, да и воск нынче дорог, но результат того стоил. Нарядные стены не темнели под частыми дождями, продолжая сиять маленькими солнышками. Белоснежные кружевные занавеси приглашающе колыхались на распахнутых окнах, снаружи украшенных причудливыми наличниками. Под резцом неведомого умельца распустились цветы и распахнули крылья сказочные бабочки, удивляющие случайных прохожих. Вокруг дома кустисто разрастались розы, домашние и дикие, потрясающе колючие. Неурочный гость десять раз подумает, да и плюнет с досады, а добрый человек и вовсе пройдет мимо по выложенной цветными камушками дорожке – прямо к низенькому крылечку.

Воины, отправленные кнесицей, к добрым людям не относились, но и здоровьем рисковать не хотели категорически. При прошлом штурме вот такой же хибарки полегла треть отряда, и ломиться в приоткрытые двери желающих никак не находилось. Сотник уже подумывал назначить добровольцев, но его останавливала мысль о возможных последствиях. От нее перехватывало горло и улетучивалась решимость. Это ж надо придумать – приравнять жизнь ратника к государственному имуществу! Теперь у каждого неумелого воеводы замаячила вполне реальная возможность сесть за растрату и подрывную деятельность. И хотя сотник считал себя опытным воином, да и кое-какие личные связи на высшем уровне имелись, но береженого, как известно…

Посему он и остановился на тактике выкуривания. В меру способностей, бойцы осыпали домик зажигательными стрелами, и нетерпеливо ждали реакции осажденных. Стальные наконечники сладострастно вздрагивали, нацеленные на пустые дверь и окна. Огонь страдал отсутствием аппетита, жевал крышу – добротную, многослойную – медленно и неохотно, раздумывая, стоит ли портить хорошую вещь. То тут, то там, неуверенно поколебавшись, лепесток пламени расплывался дымной струей и исчезал в синем небе. Молодой сотник хмуро качнул головой, подзывая десятников. Перекинулся парой слов, недовольно махнул лучникам:

– Добавьте еще огоньку. Да на крышу, на крышу побольше! И стены не забудьте! – и вполголоса добавил, – На все, поди, сил не хватит. Даже у ведунов есть предел…

Стены загорелись куда охотнее и радостно окутались дорожками дымков. Пока мечники пристраивали новые стрелы к тетивам, на крыльце показались хозяева. "Совсем юные, – невольно подумал сотник. – Еще и красивые, в глухой деревне таким взяться неоткуда. Яснее ясного – чароплетство". Пара с тоскливой обреченностью вглядывалась в незваных гостей. Светло-зеленые пряди мужчины сплетались в сложную короткую косу, женщину до пят окутывал золотой трепещущий плащ. По волосам пробегали искры, так что хозяйка сияла не меньше купающегося в солнце дома. Сотнику захотелось выругаться, помянув крепким словом того, кто назвал эту пару "скромными беззащитными травниками". Перед отрядом стояла рассерженная ведьма в полном расцвете сил и молодой друид... О, Перун, ну почему эти нелюди так упорно не желают возвращаться на родину? Медом им тут намазано, что ли? Хрипло откашлявшись, сотник шагнул вперед, глядя в прозрачно-голубые глаза мужчины и старательно игнорируя пронзительно-зеленый ведьмин взгляд. Торжественно и фальшиво забормотал приготовленные фразы:

– Вы двое уличены в использовании ведунской силы и нарушении "Указания", изданного пресветлой кнесицей Яниной, да хранят ее боги, полтора семерика назад. Как преступники и изменники, вы должны быть доставлены в столицу для скорого и справедливого суда. Вам предлагается добровольно проследовать с нами, в этом случае никаких обид и бесчестия в дороге над вами… э-э-э… чиниться не будет.

На последней фразе голос заметно дрогнул, сотник сбился с официального тона. Будто невзначай проскользнула просительная нотка. Взгляд женщины смягчился, глаза вопросительно скользнули по лицу мужа. Тот заломил брови, укоряя за наивность, грустно улыбнулся и кивнул. Сотник облегченно вздохнул, успев поверить, что хоть раз обойдется без напрасных жертв, но не угадал. Гудящей пчелой пронеслась по воздуху стрела, нацеленная прямо в горло собиравшейся заговорить ведьме. И не скажешь, что рука дрогнула, больно точно шло тонкое древко. Нетерпеливый воин, корча яростные рожи, спешно готовил следующий выстрел. На искаженной бешенством физиономии явно читалась скорая смерть ведьмы, друида и всего, что попадется под руку. Но уже дрогнули ветви ивы, стоящей подле незадачливого стрелка, качнулись под невидимым ветром и оплели, не давая пошевелиться. Пораженный коварством растения, воин заорал, хотя дерево держало бережно и почти нежно.

Вопль послужил сигналом к атаке. Три десятка остроклювых птиц, жаждущих крови, сорвались смертоносной стаей и осыпались пеплом вслед за первой, одинокой, не выдержав взгляда ведьмы. Одна царапнула по плечу сотника, получившего за мгновение до залпа увесистый пинок, спасший ему если не жизнь, то уж шкуру точно. Несостоявшаяся жертва обалдело уставилась на врага, но тот уже глядел в другую сторону, торопливо выпевая чародейские слова. Так что несостоятельный переговорщик шлепнулся на пузо и быстро пополз по дорожке, ругаясь на чем свет стоит. Досталось и своим богам, и чужим, и себе, в первую очередь. Сразу, сразу надо было домой послать этого истеричного снайпера. Отправил бы с телом брата, да поверил клятвенным обещаниям. Ох, попляшет у него еще этот паразит, если жив останется! Ни мозгов, ни, что хуже, дисциплины… Пущай лучше землю копать возвращается, мститель подзаборный!

Несмотря на впечатляющее начало, исход был уже предрешен и не замедлил последовать. Отряд успел набраться опыта, а пара, стоящая на крыльце, не хотела убивать. И не умела, до нынешнего дня и вправду балуясь целительством и собирая травки.

Видят боги, сотник был против, но повлиять на ситуацию никак не мог…

Испуг придал бойцам сил и умения, так что следующая порция стрел куда быстрее легла на тетивы и сорвалась в полет по-хитрому, как научили волхвы. Помчался первый десяток, через полсекунды второй, еще через мгновение третий. Первую волну ведьма привычно сожгла яростным блеском глаз. Из второй часть отвела, часть отбила, чародейски всплеснув руками. За третьей – не успела. Весь десяток стрел пронизал гибкое тело, с невероятной силой швырнув обратно в дверной проем, где бушевало никем более не сдерживаемое пламя. Оборвав песню на полуслове, друид горестно вскрикнул на незнакомом языке, бросаясь следом за женщиной в горящий дом. Прямо под падающую огненным ливнем крышу.

Через несколько секунд на рощицу, мечников и домик обрушился дождь – яростный, короткий и непонятно откуда взявшийся. Ибо, если не считать легоньких облачков на горизонте, небо поражало прозрачностью и чистотой. Огонь зашипел, застрелял и стремительно угас. Впрочем, людям, как всегда, оказалось не до восхищения чудом. У них обнаружились другие, более насущные дела. Друиды никогда не убивали, но ивовой рощице, чувствующей боль и агонию хозяина, никто об этом не сообщил. Первым, по справедливому жребию, погиб тот самый вой, что самовольно пустил стрелу. Его просто раздавили сжавшиеся в судороге побеги. Корни вспарывали землю, хватая людей за ноги и тщась дотянуться до шеи, ветви яростно хлестали все вокруг, рассекая подвернувшуюся плоть до костей. Большая часть отряда погибла на месте, из остальных цел не остался никто. Самые сообразительные успели метнуться в сторону жилища ведунов, на безопасный островок. Туда ивняк не дотягивался, а царапины от розовых кустов теперь не пугали. Как и языки пламени, нет-нет, а выстреливавшие из пожарища.

Перепуганные люди, ругаясь и молясь, сидели на земле. Пытались осмотреть раны, как-нибудь остановить кровь, вздрагивали при каждом движении веток, отчаянно пытались придумать, как выбраться из проклятого места. Но сотник все же недаром носил звание, он прекрасно знал единственный способ. Едва сориентировавшись в ситуации, он, более не обращая внимание на происходящее, ринулся к дымящимся обломкам, где виднелись подергивающиеся ноги друида. Взывая ко всем известным богам, воин просил об одном – только бы зеленоволосый мужчина остался жив, только бы…

Глава первая

Придорожные липы готовились распуститься – соцветия уже набухли, проглядывая светлой зеленью сквозь вязь темных листов. Еще чуть-чуть, еще солнечный денек и проклюнутся, радостно расцветив кроны желтоватыми переливами. И вот тогда-то на тракте спасу не станет от пчел, благо в селе их держали чуть ли не в каждом дворе. Нет, не по принуждению, не по распоряжению кнесицы, а так, по зову души. И то сказать, это ж кем надо быть, чтобы отказаться от верного приработка, когда он так и норовит в руки упасть. Уж очень удачное место на окраине Ругении, богатое душистыми травами. Завистники говорили, что избыточно богатое, ну да кто их, завистников, слушает? Уж никак не местный люд, что активно наживался на торговле плодами пчелиных трудов, а остальное хозяйство содержал так, чтобы было. Начиная с середины августа из Летка тянулись подводы, груженные свежим медом, воском и маточным молочком. Телеги, сопровождаемые трагическим гудением ограбленных пчел и задорным матерком укушенных возниц, спешили в сторону столицы, на торжище. Сговорившиеся мужики брали хорошую цену, прикупая на вырученные деньги добра по тщательно составленному бабами перечню. Списки приходилось заучивать назубок, но каждый год кто-нибудь стабильно привозил домой половину аршина сукна и пять пар сапог. Хозяева похитрее и поленивее на ярмарку вообще не тягались, не желая отрываться от прочих дел и семьи. Ставили медовуху и спокойно ждали до октября, пока идущие в Славутич или Залесье купцы сами не наезжали в село. Благо тем даже с тракта сворачивать не приходилось, Леток раскинулся как раз вдоль, тягучей каплей расползаясь в обе стороны кривоватыми улочками. Торговый люд относился к сметке местных пасечников с пониманием и одобрением, и загодя вооружался тарой. Полупустые подводы везли до Летка по мелочи всякий товар, тут менявшийся на медовуху или продаваемый. Не зря про эти земли и в шутку, и всерьез говорили – медом намазано. Село увеличивалось быстро, чужаки с охотой оседали в благодатном крае, и местные уже с трудом удерживали пальму первенства по рождаемости. До городища оставалось дотянуть совсем немного, а там рост обещал стать просто катастрофическим. И, как предтечи будущей роскоши, уже стояли аж два постоялых двора, глядя друг на друга воротами и переругиваясь из окон хозяевами.

Данира скептически заглянула в колодец. Из воды смотрела тощая долговязая девица со слишком большими для узкого треугольного лица глазами. Через плечо до самой воды спускалась толстая серебристая коса, единственное достояние хозяйки. Волосами девушка гордилась не зря, ни у кого из местных, да и заезжих девок не встречая равных по густоте и блеску. Завистливые языки в глаза звали ведьмой: глазищи зеленые русалочьи, косы невиданного цвета, всё не к добру. За спиной вполголоса добавляли, что не зря кнесица по души родителей отправляла отборный отряд. Чароплеты были знатные, а то и замаскированные нелюди – одно другому не мешает. В общем, ведунские лазутчики, замышлявшие недоброе против законной власти. Данира сперва внимательно прислушивалась к назойливому шепотку, надеясь в мусорной куче слухов отыскать зернышко истины, но скоро бросила, пресытившись глупостями. Ну, к примеру, поверишь ли, что мымра в обносках, глядящая из воды, может стать красавицей? Тут никакая одежда не спасет. Ни круглого живота, ни пышных бедер – всякий муж засомневается, что сможет выносить и родить. Руки-ноги, опять же, загорелые и мускулистые, а в девках ценится рыхлая белизна. Чтоб обнимала, будто в одеяло кутала и острые коленки по ночам в спину не упирались. Выходило, вся краса в волосах, а тут бы как раз цвет-то бы пообыкновеннее – не поймешь, то ли седая, то ли вправду ведьма.

Со вздохом выпрямляясь под грузом коромысла с двумя пудовыми ведрами, девушка шагнула к дому. Привычная тяжесть не мешала мыслям бежать своим чередом, и они вернулись на знакомый круг. Девушку, например, всегда живо интересовало, почему былинные герои и сказочные богатырши-поляницы подозрительно одиноки. Из родичей находятся злобные мачехи и коварные братья, коих приходится со слезами на глазах праведно карать, либо малолетние дети и племянники, заточенные и ждущие спасения. Что, спрашивается, стало с прочими двух, трех и четырехюродными членами рода, не говоря о родителях и дедах? Видимо, из нормальных семей герои не выходят, и вообще таковыми становятся исключительно от безысходности. Что, пожалуй, неудивительно – едва ли найдется родитель, способный бестрепетно закалять дух и тело любимого чада суровыми испытаниями. А потом еще и выгонять означенное чадо вместе с телом и духом в чисто поле или зловещие чащобы? Даже если дитятко наворотит с перепугу геройских дел, то соседи все равно ославят бессердечным или на голову ушибленным.

Данира слышала от сказителей про времена, когда почиталось за честь отправлять сыновей на поиски приключений, за славой и богатством. А то и старшую дочь, если парней боги не дали. Хитрые люди умудрялись даже такой ясный знак божьей воли, как отсутствие сыновей, истолковать удобным образом. Только мир меняется, и теперь герои неугодны богам. За самоуправство вообще могут от рода отвернуться. Волхвы ясно говорят: всякому человеку судьба заранее расписана и за рамки привычных предкам занятий выходить не должна. Все разумно и понятно. К чему эта дилетантская самоуверенность, зачем пахарю браться за меч, если для битв есть династии воинов и боевых ведунов? Те, конечно, тоже не героев готовят, а крепких специалистов, суровых профессионалов, действующих по отточенным схемам. И с четкой тарифной сеткой, включающей положенное количество налогов. Герои же, для государства выходят невыгодны. Вечно суетятся, правды доискиваются, привычный жизненный порядок нарушают. Подвиги за спасибо совершают, подрывают региональный бюджет. Хмельного вечерами не пьют, семьи не заводят, добра не накапливают. А если пьют, то исключительно самогон в деревнях, чтоб наверняка стране пользы не прибыло. Вместо того, чтоб к делу какому пристать, шляются по дорогам бесцельно, юнцов смущают да девок портят… Хорошо еще не наоборот, как в развращенных роскошью заморских землях.

Невесело ухмыльнувшись, Данира поставила ведра на скамью в сенцах, затекшие плечи шевельнулись, расправляясь со сладостным хрустом. Аккуратно переливая студеную воду в большую дубовую бочку, девушка мрачно покосилась на низкую дверь, ведущую в избу. Пожалуй, не только хозяева, но и работники поесть успели, а остатки свиньям отдали, пока она тут развлекается. Злорадно гудящая бочка заполнилась едва на треть, намекая, что еще добрый пяток ходок до колодца ей обеспечен. Двоюродная сестра Хмара не желала даже по теплому летнему времени обходиться купанием в реке. Или омыванием в корыте. Ежевечерне требовала баню, а значит три бочки чистейшей колодезной воды. Куда столько изводилось, Данире никак не удавалось понять. Впрочем, ее мнение все равно никого не интересовало. По семейным обстоятельствам девушка вполне тянула если не на будущего героя, то на персонажа коротенькой легенды с бесславным концом.

***

Восхождение нынешней кнесицы на престол не обошлось без кровавой свары. Девчонкой выданная за немолодого кнеса, достойная дочь знатного боярского рода не теряла времени даром. С годик потешившись нарядами, побрякушками и гулянками, молодая кнесица резко остепенилась. Едва минуло четырнадцать весен, начала сопровождать кнеса в государственных поездках и на боярских советах, сначала изредка, потом все чаще и чаще. Внимательно слушала речи мудрых мужей, делала пометки в лежащих на коленях бумагах. В поисках знаний забрела в дворцовую библиотеку, и основательно там окопалась, упирая, как потрясенно рассказывал старец-библиотекарь, на изучение политических и экономических трактатов. Привезенные из чужих земель талмуды и составленные местными гениями свитки штудировались с равным вниманием.

Усидчивость и старательность, вбитые строгим воспитанием и привычкой к рукоделию, накладывались на живой цепкий ум, и кнесица с жадностью медведя, оголодавшего за зиму, поглощала знания не жуя, не деля на интересные или полезные. Вскоре кнесица Янина начала осторожно высказываться о государственных делах. Советы на поверку выходили настолько ладными и правильными, что никто не принимал их всерьез. Бояре сперва посмеивались и подшучивали, кто за спиной, а кто и прямо в глаза, не иначе, как от растерянности. Юная жена законного властителя Ругении и Залесья ничуть не смущалась, заранее ожидая пренебрежения, и молчала с не свойственной возрасту мудростью. Прекрасно понимала, что не за женское дело взялась, и обидой не горела, по крайней мере не подавала виду. Что такое капризы, кнесица словно забыла. Доброжелательно улыбалась всякому придворному, не упускала случая послушать и дотошно расспросить опытных военачальников и дипломатов. Старый кнес не мог нахвалиться на молодую жену и всячески поощрял рвение на столь необычном для женщины поприще. Не в шутку называл помощницей, нет-нет да и доверяя принимать серьезные решения.

Добрый семерик лет старый кнес и молодая кнесица рука об руку правили государством, к вящей его пользе. Народ богател, не притесняемый непомерными податями, торговля крепла, а соседние страны завистливо косились и засылали шпионов. Зато с детьми венценосной чете не везло: рождение трех дочерей подряд дало щедрую пищу досужим языкам. Начали опять болтать о порче, наложенной на дряхлеющего кнеса. Первая жена принесла ему полдюжины дочерей, да от случайных и постоянных полюбовниц, по слухам, на свет появилось еще столько же. Сыновей не было, а тем временем у родного кнесского брата, Текуса, народилось трое наследников. Старики в один голос говорили – лежит на кнесе недоброе слово. Иначе почему нет ни благословенных богами кнесичей, ни приблудных кнесят? Знахари бессильно разводили руками. Волхвы взывали к богам, но не получали ни ответа, ни сколь-нибудь внятного знака. Ко двору приглашали лучшего в Ругении ведуна. Тот поспешно прибыл в терем поздним вечером, пробыл ночь, а поутру был изгнан с жутким скандалом. Люди шептались, чаровник пытался оговорить кнесицу и ее родню. Еще и порчу с правителя снимать отказался, врал, что бессмысленно, пока жива молодая кнесица. Разве можно в такие слова поверить? Пусть спасибо скажет, что вообще не убили!

Более ко двору не допускался никто, владеющий тайным знанием, будь то человек, друид, яга или кто иной. У оскорбленной кнесицы пропало желание иметь дело с их братией, а власти как раз достало, чтобы исполнить прихоть. Разве что волхвов в капищах не трогали, так они и сидели тишком. Даже количество чудес, богами являемых, резко уменьшилось. На том и затихло, тем более кнес начал в скором времени тяжко болеть и терять жизненные силы. Случались с правителем провалы в памяти, одна за одной наваливались беды старческих лет. Никто не удивлялся, возраст почтенный, не всякий столько по свету гуляет. Угасал кнес долго, успело минуть три зимы, прежде чем скончался, окончательно впав в бессилие и маразм. Страной это время управляла кнесица, ни разу не вызвав нарекания или упрека даже из уст злейших завистников. Но не всем гляделась баба на троне крупнейшего из государств. В конце концов, если разумных аргументов привести нельзя, то вспоминается, что дипломатия нужна тем, у кого армия слабая. И началось: то лошадь понесет, то кухари поганки с опятами спутают, то ступени лестничные прогниют насквозь неожиданно, в одну ночь. В народе упорно держались слухи о злобных ведунах, решивших вконец извести кнесскую чету, пекущуюся о счастье народном. На деревенских капищах всерьез благодарили богов, что оберегли от черной порчи кнесицу и продолжают защищать от дурных умыслов. Волхвы глубокомысленно кивали, принимая жертвы и подношения, многозначительные взгляды устремлялись на небо или землю, смотря по тому, где соответствующий бог обитал. Вообще, с некоторых пор и богам, и волхвам стало присуще этакое мудрое, взвешенное молчание.

Когда стало ясно, что кнесу долго не прожить, в терем прибыл из Залесья младший брат, суровый и жесткий, никак руководству страной не обученный. Готовили-то его войсками командовать, старшего слушать и в рот ему заглядывать, да только невесть почему проснулись непомерные амбиции. Не иначе, кто нашептал. Вел он себя как дома, закатывал пиры и покровительственно поглядывал на "свояченицу". Тонкостями управления большим государством не интересовался – невелика премудрость, лишь бы войска и палачей хватало. Янину демонстративно не принимал всерьез, в дела не вмешивался. Прилюдно сетовал, что тяжко брату приходится, никак боги не сжалятся, к себе не приберут. Кнесица стискивала зубы, не торопясь высказываться. Лучшие травники по ее личному указанию оттягивали смерть кнеса как могли. Волхвы из терема не выходили, денно и нощно взывая к богам с просьбой придержать Мару, не позволить осиротить государство.

Специального писаного закона о наследовании кнесского трона не существовало, но ни разу им не владели женщины. Увековечить правило на бумаге не собрался ни один правитель, резонно полагая, что нормальной бабе и в голову не придет в такие дела лезть. А ненормальных в Ругении до Янины отродясь не водилось. Зато после, вдохновленные примером правительницы, совершенно распустились, но то уже другая история. Покамест же даже дурни по зрелому размышлению понимали: лучше не найти правителя для Ругении, чем кнесица с проверенной хозяйственной хваткой. Однако недостаток уродиться женщиной, едва не перевешивал несомненные достоинства.

Молодая кнесица видела неизбежность смуты, но уступать не собиралась, твердо намеренная воспользоваться случайной лазейкой. Каждому известно – если не запрещено, значит, разрешено. Предвидя развитие событий, много сделала для того, чтобы уменьшить жертвы противостояния: сглаживала углы, одаряла милостями, услащала горькие пилюли. Потихоньку перетягивала противников в союзники. Янина, не знающая слова "невозможно", мало-помалу завоевала уважение и поддержку всех бояр. Государственные мужи с отвращением косились на Текуса, беспробудно пьющего и развратничающего, да еще с откровенным нетерпением ждущего смерти брата. Невзначай повелись речи, почему бы страной в мирное время женщине не управлять? Ведет же обычная баба домашнее хозяйство, пока мужик в войске служит. Да и вообще, кнесица молода еще, выйдет через несколько лет замуж за достойного человека, вот и будет кнес. Так что по смерти старого правителя в столице случилась лишь небольшая заварушка. В результате Текус исчез, растворился в воздухе от стыда за содеянное, не оставив ни следа, ни весточки. На троне со смиренной горделивостью воссела кнесица, не торопящаяся обрести нового мужа.

Собственно, случившаяся стычка еще не беда. Обычное дело, мало кто из правителей спокойно занимал свое место. Хоть чуток, но находилось недовольных или просто любителей подраться, радостно выбегающих на улицы с обнаженным оружием. Плохо, что Текус поддержку нашел у обиженных на правительницу ведунов. Любви к ним после этого почему-то не прибыло ни в народе, ни под крышей кнесского терема. Первым указом Янины стало печально знаменитое "Указание о нелюдях, чароплетах, ведунах и прочих". Надо отдать должное милосердию и терпению кнесицы, привычного требования казнить злодеев на месте не было. Перечисленным в "Указании" лицам давалось семь дней, чтобы покинуть пределы земель, лежащих под ее рукой. Семьи могли выбирать, присоединиться к изгнанникам, или забыть об их существовании.

Волхвы, недолго думая, геноцид благословили. На удивление вышло так, что боги проявили редкое единодушие, и проголосовали "за" кнесицино повеление. Даже воздержавшихся не было. Видимо, и светлые, и темные нашли в кнесицыном повелении выгоду. Знающих людей весьма насторожило странное согласие, да толку то. Волхвам конкуренты давно мозолили глаза и отбивали хлеб. Селяне предпочитали поклониться малой денежкой ведьме и получить гарантированный результат, чем в капище приносить обильные жертвы. Гадай еще потом, услышаны ли молитвы! Кто из ведунов одинок и сообразителен, первым делом в капища и побежал. Мол, примите в стройные ряды, верой и правдой буду служить. Волхвы не отказывали, довольно потирая руки. Никогда еще у ругенских богов столько слуг враз не прибывало, впервые в Муравейных горах для послушников не хватило пещер!

Ну, а кто не пожелал бросить насиженное место и нажитый скарб, сами выбрали тяжкую долю. Взрослых казнили как лазутчиков и изменников, а детей хоть и оставили в живых, но лишили человеческих прав, низведя до положения рабов. Милосердна кнесица, тот же Текус на ее месте обещал супротивников извести под корень, на три колена. Янина же решила проявить чудеса доброты и подозрительную недальновидность. Сжалилась над малолетками, забыв, что яблочко от яблони далеко не укатится. Мол, дети за отцов не отвечают, и все тут. Негласно стало поощряться усыновление и удочерение, еще и пособие выделялось, как на всяких сирот. Родственникам, подбиравшим бесправных детей, не чинилось препятствий. Еще и льготы разные полагались. В общем, жизнь устроилась ко всеобщему благу, потекла своим чередом сквозь годы. Нечисти, правда, гораздо больше стало, но причины любому ясны – изгнанники выжившие мстят, пакостят, как могут. И если от поселений всякую пакость отгоняли волхвы и собаки, то по трактам в одиночку ездить не стоило. Особенно зимой.

***

Мимо колодца, вздымая тучи пыли, пролетели конники. Гонцы спешат к заставе, сообщить новые граничные сборы, ибо пресветлую кнесицу (храни ее боги!) осенила новая идея, грозящая сделать жизнь людям лучше и веселее. Денно и нощно правительница печалится о государстве, размышляет о благе простого народа, и периодически в этом занятии преуспевает. За то любят ее подданные, не забывают в молитвах. Одна Данира на селе добра кнесице не желает, хотя и никогда злым словом не поминала. Особых чувств к Янине девушка не испытывала, принимая жизнь как должное. Но благодарить за неустроенную судьбу считала издевательством, неугодным богам.

Неожиданно накатило воспоминание, одно из немногих, сохранившихся с детства. Она, еще совсем ребенок, никак не могла наиграться с удивительным зеркалом, в три стекла. Самое большое плотно висело на стене, по бокам покачивались ставенки немногим уже. Их, как быстро сообразил ребенок, можно раскрывать и закрывать, оглядываясь сразу со всех сторон. Девочка тогда решила обязательно упросить родителей сделать такое же. Скорее бы они вернулись из неожиданной поездки! Ребенок вздыхает и недоуменно оглядывается: раньше дома оставляли, а тут отправили к родственникам. Скучно! Со двора не выпускают, с подружками не побегаешь, на заезжих людей не посмотришь...

– Дани! – хлестнул по ушам грозный окрик. Данира изумленно повернулась к дяде Маланию, в доме которого жила третий день. Полновесная оплеуха сбила с ног, алым пятном вспыхнула на щеке. Такой удар не постеснялся бы принять лицом здоровенный мужик, не то что шестилетняя девочка. Раньше ее никто и пальцем не трогал, благо у родителей жила единственной дочерью, желанной и любимой. Теперь, ошеломленная неожиданной обидой, она горько рыдала, не пытаясь подняться. Дядя нависал темной тучей, заставляя в непонятном страхе вжиматься в доски пола. Данира словно впервые увидела его – короткие кривые ноги, вечно широко расставленные, служили неуклюжими подпорками для длинного гибкого тела; непомерно вытянутые руки с короткими толстыми пальцами сжимались в увитые венами кулаки; льняные волосы сосульками облепляли голову с низким лбом и тяжелым подбородком; крохотные поросячьи глазки бесцветно таращились на мир с вечной угрюмой злобой. Несвоевременно пришла мысль, что тетя Дарена не слишком радовалась, выходя за такого замуж. Или нет? Ведь у них есть сыночек постарше и маленькая дочка, а отец всегда говорил, что без любви дети не родятся.

– Заткнись! – жестокий пинок под ребра заставил девочку захлебнуться рыданием. – Тебе пора усвоить, что ты здесь живешь по моей милости и сердобольности моей жены, – шипел Маланий, разбрызгивая слюну, – Ты дочь преступников, казненных кнесицей и место тебе вообще на невольничьем рынке. Так что запомни, маленькая дрянь, что здесь ты должна приносить пользу, а не вертеться перед зеркалом!

Серьги, месяц назад подаренные отцом на день рождения, вырвала из ушей безжалостная рука. Следующий пинок отправил девочку в угол, где стояли помойные ведра. Раздался грохот, одно опрокинулось прямо на Даниру. Дядя громогласно расхохотался и приказал:

– Чтоб здесь был идеальный порядок, свиненыш, а то отведаешь плети! А искупаться в помоях, если уж тебе это так нравится, можешь и на улице.

Довольный собственной шуткой, он отправился в горницу жены, откуда вскоре донеслись сдавленные рыдания. Данира на месте тетки по матери не раз пожалела бы о дне, когда из жалости забрала сироту в свой дом. Муж хоть и не бил, но злобными словами мог изводить часами, пока у жены не оставалось сил даже на молчаливые слезы. Сама причина раздора неумело взялась за уборку, не смея вытереть слезы или остановить сочащуюся из ушей кровь. Впрочем, от плети послушание не избавило – оказалась не слишком расторопна, да и дяде просто нравилось слушать вопли новоявленной холопки. Так и повелось.

Мать с младенчества учила Даниру отстраняться от тела, выскальзывать духом из плотской оболочки и растворяться в остальном мире. К счастью или несчастью, кто теперь скажет? Леся, правда, для другого обучала дочь началам ведунских умений, еще и напоминала, что нельзя от собственной боли и страха убегать. Мол, опасно, можно навсегда себя позабыть, остаться безмысленной куклой. Приводила в пример восточников. Каких высот мудрости достигали, пока не взбрело кому-то в голову, что высшее благо заключается в слиянии с Великим Ничто! Так и закончилось возвышение над иными народами, менее мудрыми, но более подвижными. Вернулось племя к кочевой жизни, покинув в страхе города с высокими башнями, где бессмысленно и бесполезно сидели опустевшие тела правителей и мудрецов.