Текст книги "Данира. Бегство. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Ася Мышка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Да что там, наставления разом вылетели у ребенка из головы. С этих пор Данира смотрела на происходящее как бы со стороны, сквозь туманную пелену, лишь изредка позволяя чувствам и эмоциям проснуться. Тело могло извиваться под ударами и кричать от боли, но души в нем не было. Девочка равнодушно поглядывала со стороны, а то и забывала, так что недели, затем месяцы выпадали из памяти. Только беда в том, что пропадали не только эти, неожиданно жестокие дни, но и счастливые годы, проведенные с родителями, тоже исчезали, покидая прохудившуюся память. Иногда Данире даже казалось, что она родилась рабыней и никакой другой жизни не было. Пепелище на месте прежнего дома быстро затянулось травами и кустами, так что и следов не осталось. Девочка и не искала, старательно пытаясь забыть немногое, что еще тревожило память.

Через пару лет дяде надоела живая игрушка и он почти перестал обращать на подросшую девчонку внимание. Так, не более чем на других дворовых девок. Разве что работы задавалось с лихвой, чтоб вздохнуть полной грудью лишний раз не могла. Но все равно Данира начала несмело интересоваться окружающим миром, возвращаясь к жизни. Размытость воспоминаний не причиняла беспокойства до поры до времени. Девочка, почти смирившаяся с участью рабыни, даже считала ее благом.

Натаскав воды, Данира тихо скользнула в дом. На цыпочках пробежала через общую горницу. Упаси боги потревожить неспешную обеденную беседу дяди Малания и заезжего купчины! Опять, по новой моде, на конюшне высекут. Постучав и дождавшись позволения вошла в светелку сестрицы Хмары. Та в очередной раз вертелась перед зеркалом, пытаясь добиться скользящего хороводного шага. Данире за деревенскими хороводами доводилось наблюдать лишь со стороны. Изредка, когда Хмара брала с собой для мелких дел – прическу поправить, воды из ручья принести, или сплетню какую тайком подружке передать. А то и молодому пареньку записку отнести. Благо, грамоте рабыню учить никто и не думал, так что прочесть и другим растрепать не смогла бы, даже если бы захотела.

Данира обычно сидела в сторонке, наблюдая как общий круг извивается между деревьями. Украдкой хихикала, очень уж смешно выглядела Хмара и другие белоручки, никак не наловчившиеся плыть по земле. Они подпрыгивали на каждом шаге, беспокоя соседок, а то и разрывая круг. Ни разу не встававшая в хоровод Данира верила, что с ней такого бы не случилось. Домашняя работа вообще заставляет двигаться споро и мягко, под коромыслом не попрыгаешь, иначе обзаведешься шикарными синяками на плечах и водой обольешься с ног до головы. Девушка крепко надеялась, что и на сегодняшних гуляниях будет при Хмаре. Милица, купеческая дочь, говорила, к ней свойственник должен приехать из столицы. Да не просто проведать, по делу – сам в воины подался, но имел склонность к лекарскому делу. Хотел травок набрать, запастись на будущее. Рабыне, ходившей в помощницах у деревенской знахарки, казалось интересным поглядеть на мужчину-травника, а то и перекинуться парой слов.

Хмаре учения перед зеркалом мало помогали, так и оставалась неуклюжей да дерганой, что она сама прекрасно видела, уродившись, к сожалению, не дурой. Потому сегодня, как обычно, злилась на все вокруг. Капризно топнув ножкой, обутой в сафьяновый сапожок, толкнула Даниру и спросила:

– Ну, чего приперлась?

– Воды набрала, – равнодушно ответила та. Что с девчонки взять, двенадцать весен только-только минуло. Отец балует, та и старается подражать. Даже выражение лица то же, губешки вечно поджаты, глаза прищурены… И без того почти не видно, сама себя уродует. Личико обезьянье, с мелкими смазанными чертами, а как скорчит гримасу какую, так и хочется Чура призвать. Да уж, не удалась девка, хотя с ее приданным не страшно. Разве что наплачется еще, когда муж начнет ночевать по симпатичным соседкам. И так Данире стало на миг жалко двоюродную сестру, что для самой себя неожиданно ласково спросила:

– Сейчас греть, аль вечером, как с гулянки вернетесь?

Недовольно сморщив круглую мордочку, Хмара велела топить баню сейчас. Хозяева ходили париться днем, пока солнце еще не клонилось к закату, и сквозь узкое оконце проникало достаточно света. Бесправную родственницу мыться пускали с полевыми работницами, позже всех, после того как все работы переделаны. По летнему времени света худо-бедно доставало, но чаще парились при неясном мерцании нередко гаснущей лучины. Закрепишь на печи у топки и стараешься ненароком не задуть. Да все равно, чуть сильнее пару поддашь, и не стало огонька, исчез, испуганно дернувшись. Вторая лучинка горела в предбаннике, про запас. Мелькали в полумраке веники да раздавались редкие смешки усталых женщин. Парились сразу кучей, одни отдыхать вышли, другие в парилку шмыгнули. После еще поменяешься и еще. Так и жару хватало напариться вдоволь, и времени уходило вдвое меньше. Веники вязали сами, хозяйские не трогали. Годились молоденькие деревья, чаще береза и дуб. Веточки собирали в определенное время, когда лист в полную силу вошел, но стареть не начал. Иначе веник не хранился, быстро облетая и превращаясь в связку виц. Тщательно следили за верхним краем, чтоб ни одна веточка дальше других не выглядывала и при парке не хлесталась. Видала Данира и можжевеловые веники, колючие и духовитые. Кожа после них становилась на диво чистая и нежная, словно у ребенка.

Выйдя из комнаты, девушка тяжело вздохнула. Всякая жалость к двоюродной сестре растаяла как утренний туман. Почти наверняка Хмара еще и вечером, из чистой вредности, потребует мытья. Мол, устала по завалинкам шушукаться, взмокла, как лошадь – известно же, ораторский труд – не фунт изюму – как же в чистую постель в таком виде? Данира ненадолго остановилась в узком коридорчике, прежде чем вновь пересечь горницу, собираясь с духом. От стола ее заметно не было, зато хорошо виднелись и дядя, и гость.

– Чья девка-то? – как раз спрашивал купец, утирая лицо широким платком. Смотреть противно, упаси Макошь такого во сне увидеть. Зело дороден, потеет нещадно, да еще ошметки из супа в бороде навязли. Богатые одежды сидят отвратительно, где-то обвисая пустой мешковиной, а где и туго обтягивая сальные складки. Видать, ради форса взял в столице готовое платье и теперь мается. Лицо странное, круглое, кожа слишком белая, а брови тонкие и изогнуты, словно щипаные. И румянец неровный, посередь скул полосой розовой, а по прочему лицу пятнами красными. Как будто деревенская баба под городскую барыню решила разрисоваться.

– А чего тебе в ней? – удивился «хозяин», как его с недавнего времени стало велено называть. Хотелось разбогатевшему Маланию стереть всякое воспоминание, что когда-то Данира была свободным человеком, да еще и родственницей. На гостя он смотрел с опаской и уважением, чуть скрадывающими легкую брезгливость.

– Да ничего, – пожал тот плечами, протягивая унизанную перстнями руку за ковшом с медовухой, – просто видать в ней кровь с твоими детьми общую. А обращаешься как с чужой. Ну, я в чужие дела не лезу, не хошь, не говори.

– Бесправная она. Жене племянницей приходилась, пока указом кнесицы в рабы не попала, – неохотно ответил хозяин дома, где Данире не повезло жить. Видать, не простой купец, подумала девушка, или Маланий ему чего-нибудь должен. Другому-то и не стал бы ничего объяснять, рабыня и вся недолга. Купец тем временем наморщил лоб, соображая, наконец брови удивленно поднялись:

– Вон оно что! Вспомнил я, за кем твоя свойственница замужем была. Да и сама Леся, гм. А не боишься такую в доме держать?

– Она свое место знает, – буркнул дядя. Обсуждение Данириной биографии закончилось, и, скоренько пройдя через горницу, девка выскочила в сени. Так и оставшись в неведении, чего в ней можно бояться. Разве что кнесицыной опалы? Так по окрестным селениям еще несколько бесправных бегало, и детей, и подростков. Тоже родственники подобрали, кого и усыновили официально. Никакого неудовольствия со стороны столицы не выражалось.

Девушка пожалела, что купец ничего конкретного не сказал про отца. На селе о нем почти не вспоминали, чаще шепотком сказывали про маму, всякий раз жалея, мол, хорошая была ворожея. Убили гады… э-э-э… верные слуги кнесицы, так и некому погоду предсказать и пропавшего человека сыскать. Оно конечно, интересы государства и все прочее, но нет-нет, да и закрадывалась крамольная мысль о перегибах на местах.

Сама Данира о семье не помнила почти ничего, считая это почти нормальным, лишь изредка сетуя богам на скудость человеческой памяти. Крепко зажмурившись, девка пыталась припомнить хотя бы внешность собственного отца. Высокий русоволосый мужчина смеялся, подхватывая ее и подбрасывая высоко-высоко… Хотя нет, не совсем русоволосый. Необычно длинные для мужчины волосы явно отливали серебристой ивовой зеленью. Тьфу ты, не бывает такого! Даже как выглядит не вспомнить, какие-то сказочные герои в голове вертятся. И расспросить некого, за такие вопросы как раз можно без головы остаться. Расстроившись, девушка подхватила вязанку дров и отправилась к баньке.

Сильно протапливать не стала, лишь бы вода нагрелась. Хмара жары и духоты не выносила, а кроме нее никто мыться посреди недели не собирался. Где-то вдалеке погромыхивала гроза, но к Летку идти не собиралась, видно местные не заслужили еще Перунова очищения. Да и то, на селе славили Рода и Велеса, а молодой громовержец больше благоволил горожанам и воинам. Его в капище местном не так давно поставили, и то во втором круге. Местные здраво рассудили, что миру, конечно, мир, но дразнить вспыльчивого метателя молний не след. Почетное место занимает батюшка Род-Яровит, по обе руки стоят Рожаницы-покровительницы, Макошь да Дидилия. В правую сторону круга Семаргл, пес вестовой, пасть скалит, с Ядреем да Обилухой вытесанный плечо к плечу – без них на селе никуда, без урожая останешься, и жаловаться некому. В левую Сварог с Хоросом да Стрибогом стоят, на людей снисходительно поглядывают. Мол, небом и солнцем управляем, ветрами великими веем, не до вас, букашек. Замыкают круг скотий бог Велес, да Чернобог с Марой-Мораной – хоть и не слишком радостные боги, а в жизни человеческой мимо смерти да воздаяния не пройдешь. Такой круг, почитай, в каждом месте есть, где люди живут и от земли кормятся.

Вторым рядом ставились прочие идолы, им требы по желанию приносились. Ну, Лада с детьми без заботы никогда не оставалась, Данира и сама тайком цветы таскала. Надеялась, что юная богиня жениха пошлет доброго и заботливого. Замуж-то хочется, особенно если знаешь, что другой дороги от родичей оторваться не бывает. Особенно для рабыни. Остальных богов из второго круга Данира вспомнить не смогла, редко в капище заглядывала. Ну, Перун-громовержец точно есть, уже выяснили. Желя-печальница еще там должна быть наверное… Стыдно, но тут рабыня не вольна, и без того со двора не часто удается вырваться. Жалко свободный денек в беседах с истуканами проводить. Забежишь быстренько, требу простенькую справишь, на том и успокоишься. Справедливости ради стоит сказать, что вольные люди тоже в капище не задерживались, предпочитая с богами так разговаривать, меж обыденными делами.

Как волхв в Летке осел, хоть стало, кому пыль с божьих ликов смахивать, а значит, и новых ставить-призывать не совестно. И огонь в сварге неугасимо горит, не от случая к случаю. Не остается поселение без пригляду, бед всяческих меньше деется. Откуда тот волхв приблудился, как-то никто и не ведает. Появился в один зимний день на капище, да и остался. Расспрашивать казалось невежливо, а сам мало говорил, еще меньше без дела. Словно присматривался, что за люди живут, стоящие, или так, небо коптят. Понравится, может приживется. А нет, дальше бродить пойдет по дорогам.

Присев на завалинку, Данира наблюдала, как тянется из трубы еле заметный дымок и прикидывала, пора звать сестру или еще погодить. Решила погодить, растянув случайные минуты выдавшегося отдыха. Спасибо заезжему купцу, все в доме заняты, не до нее нынче, бессмысленных занятий никто не придумывает. Давешний купец, ровно нечистый, явился тут же вслед за воспоминанием о нем. Вышел на двор, собираясь проведать отхожее место. Двигался переваливаясь с боку на бок, да еще задом вихлять умудрялся, будто девка продажная.

И такие в Летке завелись, больше ради проезжих, что год от года больше становилось. Понятное дело, местные мужики тоже заинтересовались, хоть по разу, да проверили, добре ли девки свою работу знают. Недовольных не нашлось, так что непотребные девицы спокойно обосновались на одном из постоялых дворов, весьма увеличив тем самым его доход. Завидев сидящую рабыню, купец остановился, оглядел с головы до ног, как корову на торгу. Причмокнул вывернутыми губами:

– Хороша-а. Вся в отца пошла, а тот уж красавец, хоть и со странностями. Только глаза, смотрю материны, эту породу ничем не перешибешь. Эх, жалко, что девка, я б купил.

Данира молчала, опустив глаза. С гостями дома разговаривать не разрешалось, пока не спросят. Да и потом отвечать следовало кратко и вежливо, не шибко отвлекаясь от дел. В кои-то веки девушка с удовольствием следовала однажды отданному приказу. Общаться с противным толстяком не хотелось совершенно, упаси Род, еще передумает. Решит, что и девку использовать можно для чего-нибудь. Сопя и взрыгивая, купец обошел Даниру вокруг, потрепал по щеке. Неожиданно сказал:

– А дядька твой рискует, кровь все равно скажется. Взыграет разок, и как не было покорной рабыни. И хозяина жестокого тоже. С вами, бабами, вечно так, не поймёшь, чего ждать. Натура двуликая потому как. До поры сущность прячете, да не всегда получается.

Ухмыльнулся и пошел дальше. И она пошла. Хмару в баню звать. Весь вечер думала, о чем же купец так мудрено толковал? Ну, про спрятанную сущность еще понятно. И родители дочь тому учили, и на дядином дворе вдалбливали. Ну так не только бабам да девкам это нужно, всякому человеку. Если каждый будет как ему заблагорассудится поступать да всякое душевное движение обнажать, никакого покою и понимания меж людьми не будет. Всем себя ограничивать приходится и законами божескими, и обычаями человеческими, и вежливостью необязательной… Да много еще чем! Истинную суть самому близкому человеку не всегда покажешь, разве что перед богом-покровителем до конца откроешься. А что купчина про взыгравшую кровь намекал, так зря. Не бывать такому, чтоб Данира на живого человека руку подняла, даже если это и дядька Маланий. Ни человеческий, ни божественный закон такого не допускает. Да и внутри себя даже думать противно. А иногда жаль, жаль…

Думала девушка о другой обмолвке гостя, про себя тихо радуясь: "Значит, на отца я больше похожа. И то в копилочку."

Глава вторая

Хмара сегодня решила, что на вечерней гулянке обойдется без Даниры. А то разбаловалась рабыня, дальше некуда, все норовит не госпожой назвать, как велено, а сестрой! Тоже, нашлась сестрица! Она, Хмара, свободный человек, всеми общественными правами наделена, а у этой беловолосой одни лишь обязанности. Чисто вещь в хозяйстве. И вообще, даже будь Данира свободной, разве можно людей равнять? Если всякий нищий будет себя почитать не хуже зажиточного, он и уважения должного не выкажет. От века так устроено, что нет в мире одинаковости и равноправия. Что среди зверей, что среди богов – одни всегда пользуются большим почетом, чем другие. И желания вышних уважаются больше, даже если другим причиняют неудобство. Людям тем более не следует отступать от порядка, а то начнется анархия и прочая социальная напряженность.

Конечно, мысли Хмары были куда более эмоциональны и менее цензурны. Да и не только мысли. Пока сестра собиралась на гулянку, Данира чего только не наслушалась о своей криворукости и никчёмности. Да и оплеух ей сегодня не пожалели, хоть девка и старалась быть молчаливой и услужливой. Наконец, Маланьева дочка сочла что пора выходить из дому и Дани смогла вздохнуть с облегчением.

После затяжных майских дождей наконец потянулись неторопливые теплые денечки. Молодежь начала вечерами выбираться на улицы, потихоньку прогуливаться, восстанавливать, значится, коммуникативные навыки. Наконец решили, что лужок за околицей просох, можно затеять хоровод или другую кучную забаву. А тут еще, как на заказ, в гости к купеческой дочке Милице, приехал двоюродный брат. Купцов племянник, аж из столицы верхами прибыл, родичей проведать.

Да будь он страшней дурачка Радима, все одно, девки б возжелали перед столичным молодцем хвостом покрутить! Вдобавок те, кто видел парня, так и ахали в один голос, больно хорош. Не чета невзрачной Милице, напоминающей полевую мышь. Так что сельские девицы наряжались тщательно, со старанием. Парни тоже мимо ушей новость не пропустили, насмешливо перешептывались и почесывали кулаки. Чуяли развеселую потеху, примеривались, как городскому выскочке закажут дорогу в эти места.

Солнце покатилось к дальнему лесочку, готовясь к отдыху от дневных трудов. Пастухи с пастушатами пригнали стадо, хозяйки быстро разобрали скотину по дворам. Кто из старших девиц помогал матерям в обиходе, у тех дело спорилось быстрей обычного. Так и мелькали косы из дому в сараюшку и обратно, лишь бы отделаться скорее. Подружки друг к другу прибегать начали, кто как сговорился. По трое-четверо в одной избе соберутся, прихорошатся напоследок, и шмыг за ворота. Там вышагивают чинно и плавно, будто невзначай прогуляться вышли. Покружат вдоль улочки туда и обратно, ненароком на тракт вынырнут, глядь, там и другие гуляют нечаянно. Удивительное дело! С одними перешутишься, с другими поздороваешься, не заметишь, как дома кончились и лужок развернулся. Таким макаром за околицу все и выбрались. Будто и не собирались, а задумчивые ноги вынесли. А там парни давно собрались, молодецкие ухватки друг на друге пробуют, ржут застоявшимися конями. Только гостя столичного и сестры его двоюродной еще нет.

Хмара, понятное дело, тоже здесь. Не первая и не последняя явилась, так, серединкой. С ней вместе злейшие подруги, Станимира и Василина, обе у родителей старшие, неспроста названные. Станьку с младенчества прочили в волхвицы, людей судить по божеским законам, мир устанавливать. Годика через два в капище отправят, да не местное, где богов по одной руке пересчитать. Всяк знает, что повезет Станимиру отец в священное место, на весь мир славное, где боги сами себе кумиры ставили. Там, поди, и бывают чаще, лучше прислушиваются к словам людским. Что сама девка думала, спросить как-то позабыли.

Для Василины отец никак имени подобрать не мог, почти месяц непрозванной жила, старухи ругаться начали. Дурная примета, говорили, устанет судьба дожидаться и пройдет мимо, останется человек пустоцветом. Тут, к счастью, подвернулся перехожий сказитель, к нему родичи и сунулись. Мол, подскажи дитю имечко, величавое да царственное, в накладе не останешься. Тот в затылке почесал, да предложил кликать Василисой, царицей по-заморски. Отец рад, а мать засмущалась, больно нескромно показалось. Странник не смутился, раздора в семье дожидаться не стал, и, поднатужившись, тут же изобрел Василину. Жена правителя, выходит, для девки как раз хорошо, добрую судьбу притягивает. На том и порешили.

Хмара неспроста дружбу водила не с кем-то там, непойми кем, а к Станьке да Линке клеилась. Они втроем на селе выходили самыми завидными невестами, и регулярно мерились приданным. То у одной родичи поднатужатся, то у другой расстараются в постоянном состязании. Так и получалось, что дружить им надо между собой против остальных. Ну, а не по годам хитрая Хмара и вовсе получала двойной навар. Начнут какому-нибудь пареньку невест показывать, сразу укажут: вот, три лучшие вместе идут. Да предупредят, что одна в волхвицы метит, а другой меньше кнеса мужа не надобно. Тому ничего и не останется, как на третью внимание обратить.

Василина по сторонам глядела-глядела, да и говорит:

– Гляньте вон, Паратя-холопка как вырядилась! Будто тоже надеется жениха дождаться!

Хмара ей в ответ рассмеялась:

– Ты чего, Лин! Она сразу на столичного парубка нацелилась, наши-то всяко не по ней. С ее-то богатством – прыщи да веснушки – сразу Милициного братца очарует насмерть!

– Да ладно вам, – осадила Станимира, – чего к убогой привязались. На Весняну лучше поглядите, груди чуть не вываливаются из-за пазухи. Чем это подперла, узнать бы.

– Чем бы ни подпирала, все одно прогадала, в столице нынче шея закрытая в моде, а руки наоборот, – хихикнула Хмара. Станимира поморщилась:

– Тебе почем знать? К нам пока слухи дойдут, десять раз все перемениться успеет. Мужикам наплевать, что там в моде, не в моде. Лишь бы телеса покрупнее, да личико поглупее.

– Ежели же еще на сеновал сама зазывать будешь, так и вовсе отбою от парней не станет! Еще и деньжат в приданное подкинут, – поддержала подругу Василина, – Эвон, Хрисанта опять выгибается, будто порядочной заделалась. Думает, кто вчера в очереди к ней стоял, сегодня замуж возьмет!

Естественно, объект насмешек, ничего не подозревая, продолжал дефилировать мимо на достаточном расстоянии. Во-первых, в лицо говорить боязно, а во-вторых, весь смак обсуждения не в том, что сказано, а в том, как сказано. Да, впрочем, и остальные девки, соперниц обсуждая, вели разговоры ничуть не нравственнее. Но остроумие не бесконечно, и, назубоскалившись друг над другом вволю, они начали скучать. Кинули взгляды на дударей, мол, давайте, пойте, да повеселее. А те отнекиваются. Не до того мол, сейчас кулачный бой устроится. Да не просто так, а на вылет, пока самого ловкого и выносливого на селе не выявят. Тут последним дураком надо быть, чтобы девок развлекать, дыхание сбивать. Наоборот, надлежит сосредоточиться со всем старанием и вспомнить хитрые ухватки, какие есть в заначке. Девицы заахали, зашушукались вдвое больше, свято блюдя корыстный интерес. На молодецкую забаву всегда поглядеть интересно, сразу видать, кто чего стоит, кого в женихи заманивать. Опять же, понравившемуся пареньку на глаза легко показаться, у каждой найдется вышитый платочек царапину промокнуть.

Малолетки караулили у околицы, и как завидели Милицу с братом приезжим, так и прибежали, засвистели. Парни тут же на пары разбираться начали, будто давно собирались силой помериться. Девушки широким кругом разбежались, глазками посверкивают, чуть не подпрыгивают, каждой хочется гостя углядеть раньше других.

Тот и вправду оказался хорош. Черные кудри падают на широкие плечи, по лбу перехвачены алой лентой, темные глаза девок завораживают цветом спелой сливы. Сам вроде невысок, но низеньким не назовешь, как раз среднего росту, да какой длинноногий! Идет как по струночке, с ноги на ногу не переваливается, засмотришься. У себя обычным парнем считался, а тут девки сразу в красавцы записали за непривычный вид и хитрую походку. Местных-то за версту видать – светловолосые и кривоногие, степная кровь и через десяток поколений скажется. Румянятся девицы, рукавом прикрываются, глаза пошире распахивают, упаси Макошь что интересное пропустить.

Парни между тем незаметно провернули свою хитрость, так на пары разбились, что один лишний остался. Ермила, середнячковый такой боец, чудес сноровки никогда не показывал, но и за себя мог постоять. Если ему противника найти, как раз шестнадцать пар выйдет, самое удобное. Получилось, сама судьба распорядилась, от участия в потехе гостю никак не отвертеться. А то жребий придется тянуть, решать, кому глядеть выпадет на чужие схватки. Да и потом неровное количество получаться будет, опять надо добровольно выбывать. Долго и обидно, так почему бы брату Милицину и не поддержать молодецкую потеху? Дело нехитрое, правила известны даже детворе – что хочешь делай, но соперника спиной на землю уложи, а сам на ногах останься. И противник подворачивается не страшный, но и не слабак оскорбительный.

Милица приостановилась, брату шепчет, уговаривает. У того ухмылка хитрая на лице мелькает, то спрячется, то покажется во всей ехидной красе. Упрямо качнулись кудри, парень усадил сестру на бревнышко и вышел в круг. Звучно заговорил:

– Вечор светлый вам, девицы красные да молодцы добрые! Не дозволите ли в потехе поучаствовать? Гляжу, и место как раз найдется, будто готовили.

Чуден говор столичный, не сразу и поймешь, нормальный человек так никогда не скажет. Или он так издевается, тоже не ясно. Голос бархатный, горловой, мурашками пробирает. Будь тут сказитель какой завалящийся, сразу бы понял – парня учили управлять толпой едиными словами, и учили на совесть. А местные простаки лишь переглянулись, и кивнули новичку. Вставай мол, заждались. Тот встал супротив Ермилы, имени не называя. Уверен, значит, что не лежать сегодня на земле лопатками, а противнику не хвастаться победой. Парни как один прищурились, но покуда промолчали, только утвердились в мысли серьезно проучить наглеца. Столичный гость и ухом не ведет, руки-ноги разминает, девкам подмигивает. Тем много и не надо – кинулись выяснять, на ком взгляд задержался дольше.

Наконец, воздух прорезал яростный свист Майко, помощника кузнеца. Привилегию подать сигнал он заслужил в прошлом году, в жестокой конкурентной борьбе заслужив титул победителя. Поединщики сошлись, примерились, и, как говорится, понеслось. Одни замкнули горячие дружеские объятия, другие объявили геноцид местным комарам, яростно размахивая кулаками. Потоптались-покружились, и начался естественный отбор. Круг покидал то один, то другой, под смешки и шушуканье присоединяясь к девкам. Майко напарника выбил сразу, по науке – отвлек внимание и со всей дури саданул под дых.

Прием прошел удачно, жертва военной хитрости захлебнулась воздухом и рухнула на землю. Впрочем, кузнец не удостоил его даже взглядом, торопясь поглядеть на гостя, на его ухватки. Но черноволосый обманул ожидания общественности и уложил Ермилу на лопатки очень скромно, незаметно, без визуальных эффектов. То ли Майко в тот момент сморгнул, то ли солнышко напоследок ослепило, но ничего хитрый чемпион не понял. Глядит, а столичный пижон подает Ермиле руку, с земли поднимает. У Ермилы взгляд удивленный, головой обалдело качает. Уважительно противнику кивнул, степенно из круга вышел. Даже девки смеяться не стали, облепили со всех сторон. Семечки подсыпают, расспрашивают, как новичок показался.

Собрался следующий круг, победители разошлись по парам. Кровь играет, начали веселей, силы рассчитывают меньше. Одного вынесло, девки не успели расступиться, поймали. Вроде и на землю не упал, но в круг возвращаться не захотел. Головой потряс обалдело, на травку уселся, в себя приходить. Пока с ним возились, и остальные поверженные подтянулись. У кого скула рассечена, кто прихрамывает, кто вслепую подорожник ищет, задрав разбитый нос к небу. Суета, визг стоит!

На второй круг против Майко стоял Бажен, Хмарин брат. Пареньку четырнадцать лет, еще в полную силу не вошел, но не по годам ловок. Но против семнадцатилетнего кузнеца куда ему? Майко руку Бажену из плеча выбил, еще и прошипел, мол, щенкам в мужские забавы лезть не стоит. Обидно Бажену и больно, но терпит, губы кусает. Пока руку вправляли, даже не поморщился. Гость, между прочим, вправлял, легко у него вышло, умело. Девки растаяли, чуть не в открытую подмигивают да облизываются. Хмара с подружками к Милице прилипла банным листом. Ласковые слова наперебой говорят, выведывают, кто таков, как звать и на какие дела горазд. Милица только смеется:

– Брат мне двоюродный, а чем уж в столице занимается, даже и не спрашивала, скучно это. Мы про ремесло лекарское разговаривали да одежи столичные. Представляете, нонче опять в моде сарафаны снизу чуть не до полу, а сверху почитай что и нет ничего. Шея, руки, грудь, все голое, а у некоторых еще и спина чуть не до задницы!

– Это как так быть может, – смутившись, переспросила Хмара, – чем же такое держится?

– За шею веревкой охватывает, чтоб не свалилось, и ладно. Братец говорит, с боков дюже интересно высматривать бывает, у какой девки груди налитые, а какая, значится, хитрит. И чего ведь не придумают только, он мне такого порассказывал! – зашептала Милица и в притворном смущении щеки в ладони спрятала.

– Да ну их к Вию, девок городских, – возмутилась Василина, – Ты расскажи лучше про брата своего! Как зовут хоть?

Милица плечами пожала, словно недослышала чего и к Хмаре опять поворотилась:

– А Дани где? Не вижу чего-то, опять услала куда?

– Еще чего не хватало, – фыркнула Хмара, – чтобы рабыня тут среди порядочных людей вертелась! Ей и в свинарнике веселья хватит.

– Вона как! – насмешливо прищурилась Милица, – Ну так это ты прогадала сегодня. Теперь самой придется к братцу моему подкатываться, о житье-бытье расспрашивать, послать-то некого позориться. А я ничего не скажу, так оно веселее выйдет.

Обидно Хмаре, да подружкам не меньше, но в сторону не отходят. Надеются еще Милицу улестить как-нибудь или заболтать, чтоб проговорилась. Та не замечает почти, в круг смотрит. В предпоследнем заходе столичный парень на Майко нацелился, но тот успел за дружка ухватиться, не захотел связываться. Вышло, что напоследок вдвоем остались. Парни местные в затылках почесывают, Майко прошлый год всех побил, не понаслышке знают, насколько рука тяжела. И чужак ладно дерется, в ярость не входит, а противников четко на спину кладет, еще и коленом для надежности прижимает. Никто понять не успел, как удается – все-таки, не воины, выучки должной не имеют, даже как правильно глядеть не знают. Опять же Майко боец справный и сердитый, не зря в кузнице молотом машет. В общем, настолько в сомнениях запутались, что даже поспорить и подраться не удосужились. Помощник кузнецов, прежде чем в последнюю схватку ввязаться, заговорил задиристо:

– Смотрю я, ладный ты драчун, хоть и костоправ хороший. Меня Майко зовут, по весне народился, как подрос, в кузницу взяли. А ты кто, гость столичный? Или нет у тебя имени, так по земле гойсаешь, роду-племени не зная?

Черноволосый оскорбления словно и не заметил, взгляд задумчиво к небу ушел, губы шепчут чего-то. Потом недоуменно так спрашивает, будто сам у себя:

– Майко, Майко, что ж за имя такое? Звучит звонко, а сквозь уши пролетает, будто и не желали ничего родители сыну, так, что первое в голову пришло, тем и нарекли… Ну да обычаи разные везде, уважать надо, видать так боги распорядились неравно. Меня Бориславом именуют, всякому ясно, что к чему. Ну, и сам честь берегу, не жду покуда взять куда изволят, сам в войско кнесское пришел, сам право в нем быть отстоял… Впрочем, и кузнецом быть дело доброе, всегда на кус хлеба с медом заработаешь. На деревне поди первым парнем прозываешься?