Текст книги "Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ)"

Автор книги: Артем Расчетов

Соавторы: Максим Искатель
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11. Огонь

Старосадский переулок начинался от Покровки и уходил вниз, к Солянке, – узкий, кривой, с булыжной мостовой, по которой машины ползли со скоростью пешехода, потому что иначе рисковали оставить подвеску между камнями. Переулок был из тех, которые путеводители называют «атмосферными», а живущие в них люди – тёмными и неудобными.

Дом четыре стоял в середине переулка: жёлтый, трёхэтажный, с облупившейся штукатуркой и кованым балконом, на котором обитали пустое кашпо и одинокий окурок. Подъезд оказался без домофона – дверь просто была приоткрыта, и внутри пахло сыростью и старой краской. Я поднялся на третий этаж, где, если верить Росреестру, находилась квартира Салтыкова. Дверь обычная, металлическая, без визиток и табличек, зато на коврике отпечатались следы мужских ботинок очень крупного размера, а у стены прямо на полу стояла пепельница, полная окурков. Человек курил у собственной двери, не спускаясь на улицу.

Я позвонил и прождал секунд двадцать, уже прикидывая, не съехал ли хозяин, когда за дверью послышались шаги – тяжёлые, неторопливые, какими ходят крупные люди, которым некуда спешить.

Дверь открылась.

Дмитрий Салтыков оказался большим. Не толстым – именно большим: метр девяносто с лишним, широкие плечи, крупные руки. Тёмные волосы до плеч были собраны в небрежный хвост, лицо – резкое, скуластое, с щетиной из серии «мне плевать, когда я брился». Под глубоко посаженными карими глазами лежали круги, не болезненные, а хронические – такие появляются не от одной бессонной ночи, а от того, что человек годами живёт не так, как хотел бы, и давно к этому привык. Одет он был в серые спортивные штаны, рваные тапочки и чёрную футболку с надписью «I survived another meeting that could have been an email».

Он заполнял собой весь дверной проём и смотрел на меня сверху вниз – без угрозы, просто был на полголовы выше.

– Да? – Голос у него был низкий, хрипловатый, с ленцой. Голос человека, которого разбудили, хотя он не спал.

– Дмитрий Алексеевич?

– Смотря кто интересуется. Для банков меня нет дома, для опросов общественного мнения я умер. – Он неспешно оглядел меня с головы до ботинок. – Хотя вы на них не похожи. Костюма нет, папки нет, глаза трезвые. Кто вы такой?

– Арсений Воронцов.

Пауза вышла короткая, меньше секунды, но я успел увидеть, как дрогнули у него зрачки от узнавания моей фамилии.

– Воронцов, – повторил он совсем другим тоном. – Земля. Колпачный переулок, через два квартала отсюда. Надо же. А про вас в определённых кругах рассказывали, что род Воронцовых заканчивается в казино.

– Рассказывали правду. Но с тех пор я четыре месяца полежал в коме и сильно пересмотрел взгляды на жизнь.

Он хмыкнул – не то одобрительно, не то удивлённо – и отступил вглубь квартиры, не сказав «заходите». Просто отступил, освобождая проход. Это и было приглашение, молчаливое, для тех, кто понимает.

Я вошёл.

Квартира была большая, метров восемьдесят, и почти пустая. Не «минимализм» из журналов, а именно пустота – как будто человек въехал два года назад и не захотел обживаться. В прихожей голая вешалка с одной курткой, в коридоре на стене тёмный след от снятой картины, которую так и не заменили. В гостиной с высоким потолком и двумя окнами на переулок жили письменный стол, заваленный бумагами и ноутбуком, единственное кресло, старый кожаный диван и полупустой книжный шкаф, где книги занимали две полки из шести. На полу лежал восточный ковёр, протёртый в центре до основы.

И был камин – настоящий, кирпичный, в углу, давно заложенный. На каминной полке стояли три вещи: фотография старика, в котором я узнал Петра Ильича из некролога в «Коммерсанте», толстая красная оплавленная свеча и ещё одна пепельница, тоже полная. Запах табака въелся здесь в стены, в обивку, в ковёр – не свежий утренний дымок, а постоянный фон. Человек, который так курит, курит не для удовольствия, а потому что не знает, куда девать руки.

– Садитесь куда-нибудь, – Салтыков кивнул на диван. – Кофе будете? Сразу предупреждаю: растворимый. Нормальный не держу – я пью кружек по десять в день, на зерновом разорюсь, а на растворимом всего лишь наживу гастрит, что существенно дешевле.

– Тогда буду. Гастрит за компанию – святое дело.

Он снова хмыкнул и ушёл на кухню. Я сел – и диван проглотил меня целиком, мягко, как яма: не чета дивану Корнеевой с его боевой пружиной, но выбраться отсюда быстро тоже не вышло бы. С кухни доносились звук чайника и тихое бормотание: хозяин разговаривал то ли с собой, то ли с посудой.

Я осматривал комнату. На столе среди распечаток лежал толстый невскрытый конверт, на экране ноутбука светилась таблица с цифрами – консалтинг, стало быть, действительно работает. На книжной полке соседствовали два тома Гражданского кодекса, «Корпоративные финансы» Брейли и Майерса, Канеман, какой-то Пелевин и одна старая книга в тёмном переплёте без надписи на корешке – по размеру и виду подозрительно похожая на моё «Уложение».

У Салтыкова было своё «Уложение». Или что-то очень близкое.

Он вернулся с двумя кружками, одну поставил передо мной – кофе оказался крепким, чёрным и горьким до оскомины, – сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу и вытряхнул сигарету из пачки.

– Курите?

– Нет. И в прошлой жизни, кажется, не курил – рука не тянется.

– Везучий вы человек. – Он щёлкнул зажигалкой, затянулся и выдохнул облако дыма в потолок, не спросив разрешения: это была его квартира, и в ней он делал что хотел. – Ну ладно. Воронцовы, земля, Колпачный. Сергей Андреевич – глава, умер в девятнадцатом, наследник – сын Арсений. То есть вы. Мой дед вашего отца знал, они пересекались на каких-то сборах, про которые мне не рассказывали, потому что мне было четырнадцать и меня в такие разговоры не допускали. Но одно я запомнил: дед вашего отца уважал. Говорил – Сергей из настоящих, последний, может быть.

– Он был прав.

– Может быть. – Салтыков стряхнул пепел. – Так зачем пришли, Арсений? Только не разгоняйтесь издалека, я от вежливых подводок засыпаю.

Прямо. Без церемоний. Огонь.

И я рассказал – всё, без фильтра, не так, как Корнеевой. Договор, кома, чужая память, амнезия, Шуйские, Лопухин, архив отца, Тверская, часовня, земля, которая заговорила, «Уложение», Голицын с отменённой надписью, двадцать два дела, статья одиннадцать-четыре с тройной компенсацией. Совет родов.

Говорил я минут пятнадцать. Салтыков слушал молча, выкурил две сигареты, к кофе не притронулся. Лицо держал неподвижное, покерфэйс.

Когда я закончил, он ещё с минуту молчал, глядя куда-то поверх моей головы. Потом затушил окурок, поднялся из кресла и сказал буднично:

– Знаете что, Арсений. Идите-ка вы домой.

Я решил, что ослышался.

– Простите?

– Домой, говорю, идите. – Он стоял надо мной, большой и тёмный, и смотрел без злости, скорее устало. – История у вас красивая. Складная. Даже слишком складная: наследник в коме, чужая память, заговорившая земля, злодеи Шуйские, спящий Совет. Кино, а не история. А теперь посмотрите на неё с моей стороны дивана. Два года ко мне не ходит никто. Совсем никто, я почтальона по имени знаю от одиночества. И вдруг является наследник Воронцовых, про которого весь город рассказывал, что он игрок и пьяница, – и предлагает мне ровно то единственное, ради чего меня можно выманить из этой берлоги. Дедово наследство. Совет. Приманку лучше не придумает и профессионал. Вы бы на моём месте что заключили?

Внутри у меня всё осело, как земля в распутицу. Потому что возразить было нечего – его логика была безупречна.

– Что меня прислали Шуйские, – сказал я. – Проверить, живой вы или пустой.

– Вот видите. Вы даже рассуждаете как они. – Он пошёл к двери, чтобы открыть её передо мной.

– Я рассуждаю как аудитор, это профессиональное – просчитывать, как тебя видит другая сторона. – Я не двинулся с дивана. – Дмитрий, подождите. Я понимаю ловушку, в которую попал: чем убедительнее я сейчас говорю, тем подозрительнее выгляжу. Любые слова играют против меня. Поэтому словами я доказывать не буду.

Он остановился, не дойдя до двери.

– А чем будете?

– Прохор Гаврилыч, староста с нашей тверской земли, обмолвился: огонь чувствует ложь. Не знаю, правда это или деревенская байка. Если правда – вам не нужно мне верить на слово. Проверьте сами.

Салтыков обернулся и смотрел на меня секунд пять, что-то взвешивая. Потом коротко велел:

– Руку.

Я протянул правую руку ладонью вверх. Он подошёл и накрыл её своей ладонью.

Ладонь была горячая. Не тёплая – горяченная, будто внутри у этого человека постоянно держится тридцать девять или он только что грел руки над костром. Жар вливался в мою кожу, не обжигая: отчётливый, пульсирующий, живой. Салтыков прикрыл глаза и держал так секунд десять, а я сидел и слушал собственное сердце.

Потом он убрал руку и вернулся в кресло – уже другим человеком, без сторожевой настороженности в плечах.

– Земля, – сказал он негромко. – Точно земля. Слабая, спящая, но воронцовская – такое не подделаешь, кровь не гримируется. Не в ладони, правда, а где-то глубже, я такого расположения раньше не встречал… И врать вы мне не врали. Ни разу за пятнадцать минут. Я ведь не историю вашу слушал, Арсений, я жар слушал. Ложь холодная, от неё тянет, как от форточки в январе. А вы всю дорогу были тёплый, ровный. Так что извините за «идите домой» – проверить был обязан.

– На вашем месте я устроил бы то же самое, – сказал я, чувствуя, как сердце понемногу встаёт на место. – Только скучнее: с запросом документов и сверкой дат.

– Ну, у каждой стихии свои методы. – Он почти улыбнулся и вытряхнул из пачки третью сигарету, но закуривать не стал, крутил в пальцах. – У меня к вам встречное наблюдение, раз уж пошёл такой разговор. Вы сказали – дара нет. А дар есть. Просто он у вас не там, где положено. Ваш отец был сильный, дед мой говорил: у Сергея Воронцова земля в каждом шаге, куда ступит – там крепче. У вас земля не в шаге и не в руках. Она у вас в голове. Как будто ваша земля – это не «стоять крепко», а «думать крепко». Я такого не видел ни разу, но чувствую же – вот оно, работает.

Думать крепко. Аудитор. Земля, которая проявляется не через тело, а через мышление: прочитать договор и увидеть то, чего не видят другие. Отец услышал от земли «он вернётся – не тот, но он» – и вот оно, объяснение: не тот, потому что канал другой. Но он, потому что кровь та же.

– Дед вам про такое рассказывал? – спросил я.

– Дед рассказывал про всё на свете, только я в шестнадцать лет слушал вполуха, о чём теперь жалею каждый день. – Салтыков кивнул на фотографию на каминной полке. – Он был последним, кто читал Уложение от корки до корки. Председательствовал в Совете тридцать лет, с шестьдесят третьего. Последнее заседание провёл четвёртого октября девяносто третьего, на следующий день после расстрела Белого дома, – экстренно, в этой самой квартире, за этим столом. Собралось шесть глав, и они решили Совет заморозить: власть в стране менялась, старые договорённости родов с государством переставали работать. Заметьте – заморозить, не распустить. Совет существует. Он просто не заседает, пока кто-нибудь его не разбудит.

– И за тридцать три года не разбудил никто.

– А кому надо? Роды разошлись по углам: кто в бизнес, кто в политику, кто в тень. А Шуйские сообразили первыми: нет Совета – нет контроля, делай что хочешь. Тридцать лет и делали: скупали, давили, подминали. Ваш Голицын – это мелочь, у них таких Голицыных десяток по стране. – Он посмотрел на меня в упор. – Дед умирал, зная, что Совет умрёт вместе с ним. И сказал мне тогда: Дима, если однажды к тебе придёт человек и скажет, что хочет собрать Совет, – выслушай его. И если он настоящий – помоги.

– И как, я настоящий?

– Жар у вас настоящий, остальное поглядим. – Он наконец закурил третью. – Но давайте о деле, Арсений. Что конкретно вы от меня хотите и – главный вопрос – что я с этого имею? Только не надо про справедливость, у меня на это слово изжога с юрфака.

Прохор Гаврилыч предупреждал: к гордым приходят с предложением.

– Про справедливость не буду. Буду про должность. Совет – минимум пять родов, и если мы его соберём, председателем должен стать тот, кто знает, как он устроен. То есть вы – как наследник деда. Дальше арифметика: Совет признаёт мой долг ничтожным и назначает Шуйским тройную компенсацию, это прецедент. После прецедента каждый род, который они обобрали за тридцать лет, понесёт своё заявление – двадцать два дела только в Москве, по стране десятки. Совет станет нужен всем. А вы будете его главой. Не сторожем дедовой квартиры – главой Совета родов.

Салтыков смотрел на меня, и сигарета дымилась в его пальцах, забытая.

– Вы сейчас поняли, что сделали? – спросил он. – Вы мне продали идею. По всем правилам: боль, решение, выгодоприобретение. Дед бы оценил, он сам так торговался. – Он улыбнулся, впервые за весь разговор, и улыбка оказалась неожиданно мягкой, не вязавшейся ни с резким лицом, ни с тяжёлыми руками. – Хорошо. Я подумаю. Дайте мне три дня, в четверг позвоню – оставьте номер. И последнее. Совет – это пять родов. Вы один, я, допустим, два. Где вы возьмёте ещё три?

– Найду. Уже ищу.

– Ищите быстрее. – Он подошёл к камину, взял фотографию деда, посмотрел на неё и поставил обратно. – Потому что Шуйские не идиоты. Рано или поздно они поймут, что вы собираете Совет, и начнут разбирать то, что вы собрали: к каждому, к кому пришли вы, после вас придут они – с деньгами и с угрозами. А ресурсов у них больше, чем у нас с вами вместе взятых.

– Знаю.

– Знаете – хорошо. – Он помолчал и спросил вдруг, не меняя тона: – Арсений. Вашего отца убили Шуйские?

Я выдержал три секунды, прежде чем ответить.

– Доказать не могу. Инсульт в сорок восемь лет, через два месяца после того, как Шуйские отказались подписывать мораторий. И «препарат группы Б» – тот же, что нашли в моей крови. Совпадение.

– Совпадений не бывает, – сказал Салтыков. – Не в нашем мире.

Я продиктовал номер, и он записал его прямо на сигаретной пачке, между словами «Минздрав предупреждает», потому что бумаги под рукой не нашлось. У двери, когда я уже выходил, он окликнул:

– Арсений. Спасибо, что пришли.

– Спасибо, что открыли. И что не выгнали.

– Чуть не выгнал же. – Он усмехнулся, стоя у камина рядом с дедовской фотографией – большой, тёмный, в рваных тапочках и футболке про совещания. – Я вообще никому не открываю. А вам открыл, и сам не знаю почему. Может, потому что вы первый человек за два года, который пришёл ко мне не продавать, а предлагать.

На улице я сел на скамейку, и меня начало мелко трясти. Адреналин, державший все сорок минут разговора, отпускал, и из-под него проступило то, что было всегда: усталость и ноющая боль в правом колене, которую я с утра делал вид, что не замечаю.

Я сидел и дышал. Он не сказал «да» – он сказал «подумаю», а это пятьдесят на пятьдесят. Причём четверть часа назад было ноль: когда он стоял надо мной и говорил «идите домой», я прошёл по самому краю. Не обмолвись тогда Прохор Гаврилыч про огонь и ложь – я возвращался бы сейчас ни с чем, да ещё с клеймом «человек Шуйских». Весь мой аудит держится на документах, а здесь документов не существовало: здесь правду от лжи отличали на ощупь, ладонью. К этому предстояло привыкать.

Зато он сказал главное – про землю в голове. Если это правда, то всё, что я делал последние десять дней, было не хитростью аудитора из чужой памяти, а моим собственным даром. Воронцовским. Просто новым – такого ни у отца, ни у деда не водилось.

Я поднялся и пошёл домой – пять минут по Старосадскому, потом направо, в Колпачный. По дороге достал телефон, нашёл номер, который дала Корнеева: Горчакова Нина Павловна. Подумал и убрал. Не сегодня. Сегодня домой, щи и сон – тело не железное, тут Лиза права. Горчакова завтра, Салтыков через три дня, Совет через месяц или через полгода, я не знал. Но я шёл мимо фонаря и голой липы и впервые за эти дни думал не о том, что предстоит сделать, а о том, что уже сделано. Десять дней назад я очнулся в больнице без памяти, без денег и без единого союзника – а сегодня у меня есть адвокат, план, два человека, готовых, возможно, встать рядом, земля, которая со мной разговаривает, отцовские нож и книга и дворецкий, который делает сырники без изюма именно так, как я люблю. Не густо. Но оно росло – как растёт всё, что стоит на земле.

Я уже взялся за ручку двери, когда взгляд зацепился за машину.

Тёмная «Ауди» стояла через дорогу, метрах в тридцати, у соседнего дома. Ничего особенного, в центре таких сотни, – кроме того, что эту я сегодня уже видел. Утром, на Покровке, наискосок от подъезда Корнеевой. Я тогда не приглядывался, просто скользнул глазами, но номер зацепился сам: семь-семь-один, регион девяносто девять. Бухгалтерская память хватает цифры без спроса, как кошка Прецедент хватает бумажки со стола.

Номер совпадал. Утром эта машина стояла у моего адвоката, вечером – у моего дома, а между ними были Старосадский переулок и Салтыков.

«Совпадений не бывает, – сказал сегодня человек с горячими руками. – Не в нашем мире».

Я открыл дверь. Бергамот, тишина.

– Барин, – донеслось из кухни. – Обед. Щи стынут.

– Иду, – отозвался я.

Но сначала прошёл в тёмную гостиную и отодвинул край шторы. «Ауди» стояла на прежнем месте, с погашенными фарами и заглушенным мотором, и пока я смотрел, за лобовым стеклом на секунду вспыхнул и погас маленький оранжевый огонёк – водитель прикурил.

Он никуда не торопился.

Он ждал.

Глава 12. Учительница

На следующее утро я всё же позвонил Нине Павловне, хотя перед этим долго не мог решиться: просто сидел в отцовском кабинете, глядя на листок с номером, и пытался подобрать слова. С Кравцовым, Голицыным и Салтыковым я точно знал, как вести беседу, ведь мы принадлежали к одному миру и говорили на одном языке. А вот что сказать обычной учительнице из Медведково, у которой Шуйские отняли единственную квартиру, я не представлял. Наверное, потому, что она жила в реальности, где не существовало древних родов, магического дара и Уложения, зато были ипотека, скромная пенсия и герань на подоконнике.

Я набрал её номер в десять утра, и, когда после долгих гудков уже собирался сбросить вызов, мне наконец-то ответили.

– Алло? – раздался тихий, предельно осторожный голос, каким обычно отвечают люди, не ждущие ничего хорошего и боящиеся звонков от коллекторов или из банка.

– Нина Павловна?

– Да. А с кем я говорю?

– Меня зовут Арсений Воронцов, ваш номер мне дала адвокат Марина Вадимовна Корнеева.

После довольно долгой паузы она задумчиво повторила:

– Марина Вадимовна… Да, я её помню, очень хорошая женщина. А вы, простите, по какому делу звоните?

Я тяжело вздохнул и постарался объяснить как можно мягче:

– Нина Павловна, у меня точно такая же проблема, с которой столкнулись вы: «Шуйский Капитал», тот же нотариус и абсолютно та же схема. Разница лишь в том, что у вас отняли квартиру, а у меня пытаются забрать дом. Если позволите, я бы очень хотел поговорить с вами лично.

В повисшей тишине было отчётливо слышно, как на том конце провода громко тикают старые настенные часы с маятником.

– Приезжайте, – наконец согласилась она. – Только лучше завтра, в субботу, когда у меня не будет уроков. Буду ждать вас часам к одиннадцати, записывайте адрес.

Она продиктовала адрес на Полярной улице в Медведково – это было примерно в полутора часах езды на метро от Колпачного переулка.

– Спасибо вам, Нина Павловна, – искренне поблагодарил я.

– Да пока не за что, молодой человек, – помедлив, ответила она. – Только учтите сразу: я уже ни на что не влияю. Квартиру я отдала, дело давно закрыто, так что если вы ищете помощи, то я ничем не смогу быть полезна.

– Я приеду не за помощью, а просто поговорить.

– Ну, если только поговорить, тогда приезжайте. Чай найдётся, да и пирожков с капустой напеку – мне всё равно по субботам печь привычно.

– Буду очень рад.

– Ну и ладно, жду, – просто ответила она и повесила трубку.

Отложив телефон на стол, я долго смотрел на листок с её фамилией – Горчакова. Минувшей ночью, вернувшись от Салтыкова, я так и не смог уснуть: раз за разом перечитывал и внимательно изучал «Уложение», пока не добрался до приложения с длинным, составленным в алфавитном порядке списком родов. Там указывались их стихии и статусы на момент написания документа, и на букву «Г» значилось восемь фамилий. Третьими в этом перечне шли Горчаковы: стихия Воды, малый род, статус – действующий.

Горчаковы были водным родом – пусть и небольшим, лишённым серьёзного политического влияния, но на тот момент вполне активным. Что именно произошло с ними за прошедшие двести лет, оставалось загадкой. Возможно, они угасли или постепенно утратили дар, бесследно растворившись в обычном мире и забыв о своих корнях. Пятидесятишестилетняя учительница из Медведково с геранью на подоконнике – могло ли это оказаться простым совпадением? Как справедливо заметил Салтыков, совпадений в нашем мире не бывает.

Утром в субботу я отправился в Медведково. Добравшись до «Бабушкинской» и проехав три остановки на автобусе, я ещё минут семь шёл пешком сквозь дворы одинаковых пятиэтажек, мимо сетевого супермаркета и детской площадки, где, несмотря на ощутимый холод, двое мальчишек увлечённо гоняли мяч. Конец октября давал о себе знать голыми ветвями деревьев, низким серым небом и густым запахом прелых листьев, витавшим в воздухе. Сама Полярная улица оказалась длинной и до одури скучной, а нужный мне дом представлял собой стандартную панельную хрущёвку с балконами, плотно заставленными старыми лыжами, санками и велосипедами.

Поднявшись по ступеням третьего подъезда на нужный этаж, я остановился перед старой, обитой потрёпанным дерматином деревянной дверью, которую украшали полированные латунные цифры «47». На мой звонок из-за двери тут же отозвался знакомый голос:

– Кто там?

– Это Арсений Воронцов, мы договаривались встретиться вчера, – ответил я, и после щелчка замка дверь медленно отворилась.

Нина Павловна оказалась не столько низкого роста – около метра шестидесяти пяти, – сколько по-настоящему хрупкой и незаметной, из той породы людей, что стараются не занимать лишнего места ни в пространстве, ни в чужом внимании. Худощавая, с аккуратным пучком гладких седых волос и мягким, усыпанным мелкими морщинками лицом, она смотрела на меня глазами, которые когда-то наверняка светились яркостью, но теперь стали просто глубоко спокойными. Одета хозяйка была в светлый домашний халат в цветочек, а на ногах красовались уютные тапочки, явно связанные ею самой крючком.

– Проходите, пожалуйста, и разувайтесь. Вы уж простите, у меня тут немного не прибрано, – извинилась она.

На самом же деле в крошечной, метра на два, прихожей царила идеальная чистота. Мой взгляд невольно зацепился за вешалку, где рядом с женским висело старое тёмно-серое мужское пальто с потёртыми обшлагами. Она так и не смогла заставить себя убрать вещи покойного мужа.

Типовая двушка-распашонка дышала уютом и памятью: со стен смотрели свадебные кадры и семейные снимки на фоне моря, а на холодильнике висела фотография улыбающегося мужа с удочкой на рыбалке – Корнеева не обманула. На каждом подоконнике густо зеленели ухоженные пышные кусты герани – красной, белой и розовой. И хотя из-за разросшихся деревьев за окном в квартире всегда не хватало света, цветы обильно и ярко цвели.

– Проходите на кухню, присаживайтесь, чайник как раз вскипел, – пригласила Нина Павловна.

На стандартной шестиметровой кухне, где с трудом умещались плита, холодильник и небольшой столик, нас уже ждали заварочный чайник, две чашки, одна из которых гордо гласила «Лучшей учительнице», и тарелка со свежеиспечёнными румяными пирожками, заботливо приготовленными специально к моему приходу.

Откусив пухлый пирожок с тонкой хрустящей корочкой и начинкой из тушёной капусты с луком и щепоткой сахара – как издревле делали в деревнях, – я буквально замер. Пожалуй, это была самая вкусная выпечка из всех, что я пробовал в обеих своих жизнях. И дело было вовсе не в секретном рецепте, а в том невероятном душевном тепле и отношении к тесту, которые невозможно купить ни за какие деньги ни в одной пекарне мира.

– Потрясающе вкусно, – искренне признался я.

– Ешьте на здоровье, – улыбнулась она, наливая чай. – Это ещё рецепт Колиной мамы. Она родом из-под Костромы, и там тесто ставят иначе – не на дрожжах, а на кефире, отчего оно выходит и быстрее, и пышнее.

С минуту или полторы мы пили чай в полном молчании. Нина Павловна меня совершенно не торопила, терпеливо ожидая, пока я сам начну разговор – сказывалась многолетняя учительская привычка давать ученику время собраться с мыслями.

– Нина Павловна, расскажите мне, пожалуйста, что именно произошло с вашим мужем, – наконец попросил я.

Она аккуратно поставила чашку на блюдце и задумчиво посмотрела сквозь цветущую герань на голые ветви за окном.

– Коля… Мой Николай Петрович Горчаков, с которым мы душа в душу прожили целых тридцать два года, – тихо начала она. – Он был инженером. Когда его завод закрыли, перешёл на другой, но и тот вскоре обанкротился, так что пришлось ему покрутить баранку такси, пока снова не удалось устроиться по специальности. Хороший был человек: не пил, по чужим углам не гулял. Зарабатывал, может, и немного, но стабильно, так что жили мы нормально, хоть и без излишеств.

Немного помолчав, она продолжила:

– В двадцать третьем году новый сосед по гаражному кооперативу предложил ему совместный бизнес: купить грузовик и заняться грузоперевозками. Коле тогда уже шестьдесят исполнилось, а он загорелся этой идеей, как мальчишка, всё твердил: «Нина, я всю жизнь на чужого дядю спину гнул, дай хоть на старости лет на себя поработать!». Я пыталась отговорить, мол, куда тебе этот грузовик, но он и слушать не хотел.

Откусив кусочек пирожка и тут же положив его обратно, она вздохнула:

– Свободных денег у нас, конечно, не водилось, но этот знакомый подсказал контору под названием «Шуйский Капитал», где кредиты выдавали быстро и без лишней волокиты. Коля поехал туда и под залог нашей единственной квартиры получил два с половиной миллиона. Приехал весь сияющий, а я, как в документы заглянула, так и ахнула: процент-то там стоял просто грабительский, ростовщический – ноль целых семьдесят пять сотых в день! Но Коля только отмахивался, обещал всё за три месяца вернуть.

– Но не успел, – догадался я.

– Не успел. Грузовик он, конечно, купил, но тот самый сосед из гаража уже через неделю бесследно исчез вместе с крупным авансом за их первый заказ. Телефон выключен, съёмная квартира пустая… Так Коля и остался один на один с простаивающим грузовиком и долгом, который чудовищно рос с каждым днём.

«Восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят рублей в день, если посчитать два с половиной миллиона под такой процент», – на автомате прикинул я в уме.

– Он пытался продать машину, но она числилась в залоге. Пытался сам искать заказы, но нашёл всего парочку и заработал сущие копейки. В итоге через три месяца долг перевалил за четыре миллиона, а через полгода вырос до шести.

– А что было потом?

– А потом Коля умер, – произнесла она удивительно ровным голосом, без единой дрожи, словно говорила о старой ране, которая давно отболела. – Обширный инфаркт прямо у станка, куда он вернулся, чтобы хоть как-то расплатиться с кредиторами. Ему был всего шестьдесят один год.

– Мне очень жаль, Нина Павловна.

Она с благодарностью кивнула:

– Спасибо. А сразу после похорон на пороге появился адвокат из «Шуйского Капитала» – некий Кравцов.

Я мысленно усмехнулся: снова Кравцов, всё те же нелепые кожаные перчатки не по сезону.

– Он заявил, что шестимиллионный долг вместе с пенями перешёл ко мне по наследству, а раз квартира в залоге, то я должна либо немедленно платить, либо съезжать. Предложил мне так называемую «мировую»: я добровольно отдаю им жильё, а они милостиво прощают мне остаток. «Квартира стоит шесть миллионов, долг – тоже шесть, так что расходимся баш на баш», – так и сказал, представляете? – она горько усмехнулась. – Квартиру, в которой прошла вся моя жизнь, забрали за долг, набежавший всего за полгода.

– И вам пришлось её отдать.

– А что мне оставалось делать с моей учительской зарплатой в сорок две тысячи? Денег на адвокатов не было, а бесплатные юристы только развели руками: подписи подлинные, нотариус всё заверил, значит, всё по закону. Пришлось всё подписать и перебраться сюда, в пустующую квартиру покойной свекрови.

– А что стало с грузовиком?

– Его тоже забрали в счёт долга.

– И тот самый знакомый из гаража больше не объявлялся?

– Бесследно исчез. И Коля пытался его искать, и я потом пробовала, но всё без толку.

Я многозначительно промолчал. Сосед, который так вовремя появился, предложил выгодное дело, отвёл к Шуйским и растворился в воздухе, был типичной подсадной уткой, действовавшей ровно по тому же сценарию, что и Лопухин. Шуйские работали чётко, жестоко и абсолютно системно.

– Нина Павловна, – осторожно начал я, – ваша фамилия ведь досталась вам от мужа?

– Да, в девичестве я была Смирновой.

– А откуда родом семья вашего мужа, эти самые Горчаковы?

– Из обычной деревни под Костромой. Колины родители были простыми людьми: отец на тракторе работал, мать в коровнике дояркой трудилась.

– А если копнуть глубже? Кем были его дед или прадед?

Она с искренним недоумением посмотрела на меня:

– А зачем вам всё это знать?

Я задумался, решая, стоит ли открывать ей правду. Корнееву я в такие детали не посвящал, а Салтыкову рассказал всё лишь потому, что он и так был в курсе. Но как отреагирует простая школьная учительница?

– Нина Павловна, – медленно, подбирая слова, проговорил я. – Сейчас я скажу вам одну вещь, которая наверняка покажется вам очень странной, но, пожалуйста, дослушайте меня до конца.

Она смерила меня тем самым понимающим учительским взглядом, которым обычно подбадривают робеющего ученика перед важным ответом, и кивнула:

– Говорите.

И я рассказал. Разумеется, опустил подробности про кому и чужую память, но честно выложил всё о древних родах, магическом даре и стихиях. Объяснил, что Шуйские – это могущественный род, что я сам представляю другой род, а Горчаковы когда-то были третьим. Малым, водным, но вполне действующим родом ещё двести лет назад.

Нина Павловна слушала внимательно и не перебивала. На её лице не отразилось ни страха, ни подозрения в моём сумасшествии – лишь глубокое, безоценочное внимание педагога. Когда я закончил, над кухней повисло долгое, минуты на две, молчание, во время которого она задумчиво пила чай и разглядывала свою герань.

Наконец она тихо произнесла: